Read Manga Mint Manga Dorama TV Libre Book Find Anime Self Manga GroupLe
Гарнитура: Тип 1 Тип 2 Тип 3 Тип 4 Тип 5 Тип 6 Тип 7 Тип 8
Размер: A A A A A A

Онлайн чтение книги Противостояние The Stand
Глава 18

Не успел Ник открыть дверь, отделявшую кабинет шерифа Бейкера от тюремных камер, как на него посыпался град угроз и насмешек. Винсент Хоган и Билли Уорнер сидели в двух тесных, как банки для сардин, камерах слева, Майк Чайлдресс занимал одну из двух справа. Еще одна камера пустовала, потому что Рэю Буту, парню с пурпурным перстнем студенческого братства Университета Луизианы, удалось сбежать.

– Эй, чурбан! – позвал Чайлдресс. – Эй ты, гребаный чурбан! Что с тобой будет, когда мы выйдем отсюда? А? Ты подумал об этом?

– Я лично отрежу тебе яйца и буду засовывать в глотку, пока ты не задохнешься, – пообещал Билли Уорнер. – Ты меня понимаешь?

Только Винс Хоган не участвовал в этой словесной атаке. Майк и Билли не слишком жаловали его в этот день, двадцать треть его июня, когда им предстояла поездка в административный центр округа Калхун и предъявление обвинения. Шериф Бейкер надавил на Винса, и тот раскололся. Бейкер сказал Нику, что он добьется привлечения этих парней к уголовной ответственности и передачи дела в суд, но когда дойдет до присяжных, слову Ника будут противостоять показания троицы… или всех четверых, если им удастся поймать Рэя Бута.

За последние два дня Ник проникся к шерифу Джону Бейкеру глубоким уважением. Этого бывшего фермера весом в добрых двести пятьдесят фунтов избиратели, само собой, называли Большой Плохой Джон. Ник зауважал шерифа не потому, что Бейкер взял его уборщиком, чтобы он мог компенсировать потерю недельного жалованья, а потому что шериф нашел и арестовал людей, которые его избили и ограбили. Повел себя так, будто потерпевший – не глухонемой бродяга, но член одной из старейших и самых респектабельных семей города. Ник знал, что многие шерифы в пограничных южных штатах в подобной ситуации устроили бы ему шесть месяцев принудительных работ на ферме или строительстве дорог.

Они поехали на лесопилку, где работал Винс Хоган, на личном автомобиле Бейкера, «пауэр-вэгоне», а не на патрульной машине. Под приборной панелью крепился дробовик («Всегда заряженный и всегда на предохранителе», – пояснил Бейкер) и мигалка, которую шериф ставил, если ехал по полицейским делам. Что он и сделал, когда они свернули на автостоянку у лесопилки. Бейкер прокашлялся, сплюнул в окно, высморкался и промокнул покрасневшие глаза носовым платком. Он осип и говорил в нос. Ник, разумеется, слышать его не мог, но в этом не было никакой необходимости. Он и так понял, что шериф сильно простужен.

– Когда мы увидим Винса, я схвачу его за руку, – начал инструктаж Бейкер. – Спрошу тебя: «Это один из них?» – а ты энергично кивнешь, мол, да. Мне без разницы, узнаешь ты его или нет. Просто кивни. Понял?

Ник кивнул. Он понял.

Винс работал на строгальном станке – подавал в него доски. Куча опилок на полу поднималась почти до самого верха его высоких ботинок. Он нервно улыбнулся Джону Бейкеру, потом его взгляд тревожно скользнул по Нику, который стоял рядом с шерифом, бледный и в синяках.

– Привет, Большой Джон, что занесло тебя к рабочему люду?

Другие члены бригады молча наблюдали за происходящим, их взгляды скользили с Ника на Винса, с Винса на Бейкера, а потом в обратном направлении, словно они смотрели некую новую, более сложную версию тенниса. Один рабочий плюнул жевательным табаком «Хоуни кат» на свежие опилки и вытер подбородок ладонью.

Бейкер схватил Винса Хогана за пухлую, обожженную солнцем руку и потянул на себя.

– Эй? Что такое, Большой Джон?

Бейкер повернулся к Нику, чтобы тот мог видеть его губы.

– Это один из них?

Ник утвердительно кивнул, а потом для пущей убедительности указал на Винса.

– В чем дело? – запротестовал Винс. – Я никогда в жизни не видел этого немого.

– Тогда откуда ты знаешь, что он немой? Пошли, Винс, по тебе тюрьма плачет. Можешь попросить кого-нибудь из этих парней, чтобы они принесли тебе зубную щетку.

Винс протестовал, пока его вели к «пауэр-вэгону» и усаживали в кабину. Протестовал по пути в город. Протестовал, когда его запирали в камере, где ему предстояло провести в раздумьях ближайшую пару часов. Бейкер не стал зачитывать Винсу его права. «Чертов дурак только запутается», – объяснил он Нику. Когда шериф вернулся около полудня, голод и испуг сделали свое дело. Винс просто все рассказал.

К часу дня Майк Чайлдресс уже сидел в другой камере. Билли Уорнера Бейкер застал за укладыванием вещей в старый «крайслер», причем, судя по количеству коробок и багажа, уезжал он надолго. Но кто-то успел шепнуть словечко Рэю Буту, и тому хватило ума смыться быстро и налегке.

Бейкер повез Ника домой, знакомить с женой и ужинать. В машине Ник написал на листке блокнота: Мне жаль, что это ее брат. Как она?

– Она держится. – Голос и лицо шерифа оставались непроницаемыми. – Думаю, немного поплакала, но она знает, какой у нее брат. И знает, что родственников в отличие от друзей не выбирают.

Джейн Бейкер, симпатичная миниатюрная женщина, определенно плакала. Нику стало не по себе, когда он заглянул в ее глубоко посаженные глаза. Но она тепло пожала ему руку со словами:

– Приятно познакомиться, Ник. Извини, что тебе пришлось столько пережить. Я чувствую, что несу за это ответственность, потому что один из моих родственников принял в этом участие и все такое.

Ник покачал головой, смущенно переминаясь с ноги на ногу.

– Я предложил ему работу, – подал голос Бейкер. – Участок превратился в хлев после того, как Брэдли уехал в Литл-Рок. Главным образом нужно красить и прибираться. Ему придется побыть здесь какое-то время. До… ты понимаешь.

– До суда. Конечно, – кивнула она.

На мгновение повисла такая тяжелая тишина, что даже у Ника защемило сердце.

Джейн нарушила ее деланно веселым голосом:

– Надеюсь, ты ешь кабаний окорок, Ник. Ничего другого нет, кроме кукурузы и большой миски салата из шинкованной капусты. Хотя мой салат не сравнить с тем, что готовила его мать. Так он, во всяком случае, говорит.

Ник потер живот и улыбнулся.

За десертом – слоеным тортом с клубникой (Ник, который в последние недели не видел сладкого, съел две порции) – Джейн Бейкер повернулась к мужу:

– Твоя простуда становится хуже. Слишком много на себя взваливаешь, Джон Бейкер. А ешь так мало, что и мухе не прожить.

Бейкер виновато глянул на свою тарелку. Потом пожал плечами:

– Я могу позволить себе разок-другой обойтись без обеда. – Он осторожно погладил второй подбородок.

Ник, наблюдая за ними, задался вопросом, каким образом эти двое людей, столь отличающиеся по габаритам, управляются в постели. «Наверное, приспособились, – подумал он, сдержав улыбку. – Чувствуется, что им друг с другом хорошо. Да и не мое это дело».

– Ты еще и весь красный. У тебя температура?

Бейкер пожал плечами:

– Нет… ну, может, маленькая.

– Что ж, сегодня ты больше никуда не пойдешь. И это окончательное решение.

– Дорогая моя, у меня арестованные. Приглядывать за ними, может, и не обязательно, но их надо кормить и поить.

– С этим Ник справится, – безапелляционно заявила она. – Ты ложишься в постель. И не жалуйся на бессонницу, тебе это не поможет.

– Я не могу оставить Ника, – слабо упирался Бейкер. – Он глухонемой. Кроме того, он не мой помощник и не служит у меня.

– Так приведи его к присяге и возьми на службу.

– Он не живет в нашем городе.

– Я никому не скажу, если ты не скажешь. – Джейн Бейкер была непоколебима. Она встала, начала убирать со стола. – Вперед, Джон.

Вот так менее чем за двадцать четыре часа Ник Эндрос из заключенного Шойо превратился в помощника шерифа Шойо. И когда он уже собирался вернуться в участок, Бейкер вышел в коридор первого этажа. В потертом банном халате, огромный и похожий на привидение.

– Не следовало мне поддаваться на ее уговоры. Я бы не поддался, если бы не чувствовал себя так скверно. Грудь заложена, весь горю. И слабость.

Ник сочувственно покивал.

– И помощника у меня сейчас нет. Брэдли Кайд и его жена перебрались в Литл-Рок после смерти их младенца. Умер в колыбельке. Ужасно, конечно, и я не виню их за то, что они решили уехать отсюда.

Ник ткнул себе в грудь, а потом сложил большой и указательный пальцы в кольцо.

– Конечно, ты справишься. Просто будь осторожен, ладно? В третьем ящике моего стола лежит револьвер сорок пятого калибра, только к камерам с ним не ходи. И с ключами тоже. Это ясно?

Ник кивнул.

– Когда пойдешь в тюрьму, держись от них подальше. Если кто-нибудь попытается прикинуться больным, не верь. Это самая древняя уловка в мире. Если кто-то действительно заболеет, доктор Соумс приедет утром и осмотрит его. Я уже буду на месте.

Ник достал из кармана блокнот и написал: Большое спасибо за доверие. И за то, что посадили их под замок, и за работу .

Бейкер внимательно прочитал написанное.

– Ты такой странный, сынок. Откуда ты? Как вышло, что ты совсем один?

Это длинная история , ответил Ник. Если хотите, вечером я для вас напишу .

– Напиши, – кивнул Бейкер. – Полагаю, ты знаешь, что я позвонил в округ, чтобы тебя проверили.

Ник кивнул. Стандартная полицейская процедура, ничего больше. Он не боялся, потому что был чист.

– Я попрошу Джейн позвонить на стоянку грузовиков на трассе. Эти парни начнут орать о грубом обращении полиции, если не получат ужин.

Ник написал: Скажите, чтобы тот, кто принесет еду, заходил сразу. Стука я не услышу .

– Ладно. – Бейкер помялся. – Твоя койка в углу. Жесткая, но чистая. Только помни об осторожности, Ник. Ты не сможешь позвонить и вызвать подмогу, если начнется заварушка.

Ник кивнул и написал: Я смогу позаботиться о себе .

– Да, я верю, что сможешь. И тем не менее я попросил бы кого-нибудь из горожан, если б не думал, что кто-то из них… – Он замолчал при появлении Джейн.

– Все еще наставляешь бедного мальчика? Отпусти его, прежде чем в участок заявится мой глупый братец и вытащит их всех.

Бейкер невесело рассмеялся.

– Думаю, он уже в Теннесси. – Его слова прервал приступ громкого, влажного кашля. – Пожалуй, я пойду наверх и прилягу, Джейни.

– Я принесу тебе аспирин, чтобы сбить температуру, – пообещала она. Направляясь к лестнице вслед за мужем, обернулась к Нику. – Рада, что познакомилась с тобой, Ник. Пусть и при таких обстоятельствах. Слушай его и будь осторожен.

Ник поклонился ей, и она в ответ сделала полуреверанс. Ему показалось, что глаза Джейн блестят от слез.


Через полчаса после того как Ник вернулся в участок, любопытный прыщавый парнишка в грязном фартуке уборщика посуды принес три подноса с обедом для арестованных. Ник жестом показал поставить подносы на койку и, взяв листок бумаги, написал: Это оплачено?

Парнишка изучил записку со вниманием студента-первокурсника, взявшегося за «Моби Дика».

– Конечно, – ответил он. – У шерифа свой счет. Слушай, ты действительно не можешь говорить?

Ник кивнул.

– Хреновато. – И парнишка быстро ретировался, словно опасаясь, что немота заразна.

Ник по одному отнес подносы к камерам и протолкнул в щель между полом и решетчатой дверью с помощью швабры.

Подняв голову, увидел, как с губ Майка Чайлдресса слетели слова:

– …трусливый говнюк!

Улыбаясь, Ник показал ему средний палец.

– Я еще покажу тебе палец, чурбан! – Губы Чайлдресса кривила неприятная ухмылка. – Когда я выйду отсюда…

Ник отвернулся, так и не узнав продолжения.

Вернувшись в кабинет и усевшись на стул Бейкера, он пододвинул к себе блокнот, на какое-то время задумался, потом написал сверху:

История жизни

Ник Эндрос

Прервался, улыбаясь. Ему довелось побывать в странных местах, но он и представить себе не мог, что будет сидеть в кабинете шерифа, приняв присягу и став его помощником, охраняя трех человек, и писать историю своей жизни. Несколько мгновений спустя Ник продолжил писать:

Я родился в Каслине, штат Небраска, 14 ноября 1968 года. Мой отец был фермером, работал на своей земле. Он и моя мама всегда жили на грани разорения, задолжав деньги трем разным банкам. Когда мать была на шестом месяце беременности мной, они с отцом поехали в город к врачу. По дороге у пикапа лопнула поперечная рулевая тяга, и машина свалилась в кювет. У отца случился инфаркт, и он умер. Три месяца спустя мама родила меня, и я появился на свет таким, какой есть. Конечно же, для нее это был тяжелый удар, особенно после потери мужа. Она держалась за ферму до 1973 года, а потом та отошла крупным дельцам, как мама всегда их называла. Родственников у нее не было, но она написала друзьям в Биг-Спрингс, штат Айова, и кто-то из них нашел ей работу в пекарне. Мы прожили там до 1977 года, когда она погибла в результате несчастного случая – попала под мотоцикл по дороге с работы. В этом не было вины мотоциклиста, только невезение – отказали тормоза. Он даже не превышал скорость. Баптистская церковь похоронила маму за свой счет. Та же церковь, Милосердия Крестителя, отправила меня в сиротский приют детей Иисуса Христа в Де-Мойне. Самые разные церкви перечисляли средства на содержание этого приюта. Там я научился читать и писать

Тут Ник остановился. Рука болела от напряжения, но прервался он не по этой причине. Его охватила тревога, бросило в жар при мысли о необходимости вновь пройти через все это. Ник поднялся, заглянул в тюрьму. Чайлдресс и Уорнер спали. Винс Хоган стоял у решетчатой двери, курил и смотрел через коридор в пустую камеру, где сидел бы Рэй Бут, если бы не сделал ноги. Нику показалось, что Хоган плакал, и он вернулся к воспоминаниям, связанным с маленькой безмолвной песчинкой человечества по имени Ник Эндрос. Еще ребенком он запомнил одно слово из какого-то фильма. Инкоммуникадо[44]Инкоммуникадо – содержание под стражей без права переписываться и общаться непосредственно с родственниками или защитником.. Для Ника оно всегда несло в себе что-то фантастическое, лавкрафтовское. Это пугающее слово билось и отдавалось эхом в его голове, будто олицетворяя все нюансы страха, живущего вне здравомыслящей вселенной, внутри человеческой души. Всю свою жизнь он был инкоммуникадо.

Он сел и перечитал последнюю строчку: Там я научился читать и писать . Но все было не так просто. Ник жил в безмолвном мире, где письменность являлась кодом, а речь – движениями губ, поднятием и опусканием зубов, танцем языка. Мать научила его читать по губам и писать свое имя корявыми, расползающимися буквами. Это твое имя , говорила она. Это ты, Никки . Но разумеется, говорила молча, и он не понимал. Связь возникла лишь тогда, когда она сначала постучала пальцами по бумаге, а потом по его груди. Для глухонемого самое худшее не в том, что он живет в мире немого кино. А в том, что он не знает названий всего того, что его окружает. До четырех лет Ник не понимал значения названий. Только в шесть до него дошло, что высокие зеленые штуковины называются деревьями . Он хотел знать – но никому в голову не пришло сказать ему, а сам он спросить не мог. Инкоммуникадо.

Когда умерла мать, он чуть не ушел в себя полностью. В приюте, царстве ревущей тишины, мальчишки с мрачными лицами насмехались над его глухонемотой. Иногда они подбегали к нему по двое, один зажимал руками рот, а второй – уши. Если рядом не оказывалось никого из сотрудников приюта, Ника могли и побить. Почему? Безо всякой причины. Разве что в огромном белом среднестатистическом классе жертв существовал свой подкласс: жертвы жертв.

В приюте он утратил стремление общаться, и когда это случилось, начал давать сбои и распадаться сам процесс мышления. Ник тупо бродил с места на место, созерцая безымянные предметы, которые заполняли мир. Наблюдал, как группы играющих во дворе детей шевелили губами, поднимали и опускали зубы, будто половинки белого разводного моста. Их языки танцевали в ритуале создания речи. Иногда он по часу смотрел на одно-единственное облако.

Потом появился Руди. Крупный мужчина с лысой головой и со шрамами на лице. Ростом шесть футов пять дюймов, настоящий великан по сравнению с низкорослым Ником Эндросом. В первый раз они встретились в подвальной комнате, где стояли стол, шесть или семь стульев и телевизор, который работал, когда хотел. Руди присел на корточки, так что их с Ником глаза оказались примерно на одном уровне. Потом поднял огромные, покрытые шрамами руки и прижал их сначала к своему рту, затем к ушам.

Я глухонемой .

Ник хмуро отвернулся: Кого это, на хрен, волнует?

Руди отвесил ему оплеуху.

Ник упал. Он молчал, а из глаз потекли безмолвные слезы. Ник не хотел быть рядом с этим покрытым шрамами троллем, с этим лысым чудищем. Никакой он не глухонемой, просто издевается.

Руди бережно поставил его на ноги и повел к столу. Там лежал чистый лист бумаги. Ник мрачно посмотрел сначала на бумагу, потом на лысого мужчину. Руди указал на лист, затем на Ника. Ник покачал головой. Руди кивнул и вновь указал на бумагу. Достал и протянул мальчику карандаш. Ник уронил его на стол, словно карандаш обжег ему пальцы. Покачал головой. Руди указал на карандаш, на Ника и снова на бумагу. Ник вновь покачал головой. Руди ударил его второй раз.

Опять безмолвные слезы. Покрытое шрамами лицо не выражало ничего, кроме бесконечного терпения. Руди указал на бумагу. На карандаш. На Ника.

Ник зажал карандаш в кулаке. Он написал пять слов, которые знал, которые сумел вытащить из оплетенного паутиной, заржавелого механизма – собственного мозга. Он написал:

НИКОЛАС ЭНДРОС

ПОШЕЛ НА ХРЕН .

Потом разломал карандаш пополам, хмуро и воинственно посмотрел на Руди. Но Руди улыбался. Неожиданно он наклонился над столом и обхватил голову Ника крепкими, мозолистыми ладонями, теплыми и нежными на ощупь. Ник не мог вспомнить, когда в последний раз к нему прикасались с такой любовью. Так его касалась только мать.

Руди убрал руки. Поднял половинку карандаша с заточенным концом. Перевернул лист бумаги. Постучал по пустому белому пространству тупым концом карандаша, а потом похлопал Ника по плечу. Проделал это снова. И снова. И снова. В конце концов Ник понял.

Ты – этот чистый лист .

Ник заплакал.

Руди остался с ним на шесть лет.

…Там я научился читать и писать. Человек по имени Руди Спаркман пришел, чтобы помочь мне. Мне очень повезло, что он оказался рядом. В 1984 году приют разорился. Многих детей перевели в другие приюты, но я в их число не попал. Мне сказали, что через какое-то время меня отдадут в семью, а государство будет выплачивать деньги за мое содержание. Я хотел бы быть с Руди, но Руди уехал в Африку, работать в Корпусе мира. Тогда я сбежал. Мне уже исполнилось шестнадцать, и я не думаю, что меня искали очень усердно. Я решил, что все будет хорошо, если не нарушать закон, и пока так оно и было. Я заочно учился в старшей школе, изучал предметы по одному, поскольку Руди всегда говорил, что образование – самое главное. Я собираюсь сдать выпускные экзамены экстерном, когда относительно надолго осяду в каком-нибудь месте. Думаю, справлюсь. Учиться мне нравится. Может, когда-нибудь я поступлю в колледж. Знаю, это звучит безумно, я же глухонемой бродяга, но считаю, что такое возможно. Короче, вот моя история .

Бейкер появился в семь тридцать утра. Ник как раз выносил мусорные ведра. Шериф выглядел значительно лучше.

Как вы себя чувствуете?  – написал Ник.

– Неплохо. До полуночи я весь пылал. С детства у меня так высоко не поднималась температура. Аспирин не помогал. Джейни хотела позвать доктора, но в половине первого температура спала. Потом я спал как бревно. А как ты?

Ник, сомкнув в виде круга большой и указательный пальцы, показал, что отлично.

– Как наши гости?

Ник скорчил злобную гримасу. Несколько раз открыл и закрыл рот. Постучал кулаками по невидимым прутьям решетки.

Бейкер расхохотался, откинув голову, потом несколько раз чихнул.

– Тебе надо выступать по телевизору. Ты написал свою биографию, как собирался?

Ник кивнул и протянул два исписанных листа бумаги. Шериф сел и внимательно прочитал их. Затем смотрел на Ника так долго и пристально, что тот в смущении и замешательстве опустил глаза, уставившись на свои ботинки.

Когда он снова поднял голову, Бейкер спросил:

– Ты живешь один с шестнадцати? Шесть лет?

Ник кивнул.

– И ты действительно прошел предметы, которые изучают в старшей школе?

Ник какое-то время писал на чистом листе блокнота:

Я сильно отстал, потому что поздно начал читать и писать. Когда приют закрылся, я только-только принялся наверстывать упущенное. В приюте я получил зачет по шести предметам. Еще шесть сдал через Ласалль [45]Ласалльский заочный университет Чикаго просуществовал с 1908 по 1982 г. в Чикаго. Узнал о них из рекламы на спичечном коробке. Мне осталось еще четыре предмета .

– Какие? – спросил Бейкер, а затем повернулся и заорал: – Эй, вы там, заткнитесь! Получите кофе с булочками, когда я сочту, что пора завтракать, и не раньше!

Ник написал: Геометрия. Углубленная математика. Двухгодичный курс языка. Это необходимо для поступления в колледж .

– Курс языка? Ты говоришь о французском? Немецком? Испанском?

Ник кивнул.

Бейкер рассмеялся и покачал головой:

– Ну и ну! Глухонемой учится говорить на иностранном языке! Не обижайся, малыш. Я не над тобой смеюсь, сынок. Ты ведь понимаешь.

Ник улыбнулся и кивнул.

– Так почему же ты бродишь по стране?

Когда я был несовершеннолетним, не осмеливался оставаться на одном месте слишком долго , написал Ник. Боялся, что меня отправят в другой приют или что-нибудь в этом роде. Когда же я стал достаточно взрослым, чтобы найти себе постоянную работу, наступили тяжелые времена. Говорили, биржа рухнула, или как-то так, но я, будучи глухим, этого не слышал (ха-ха) .

– В основном тебе пришлось бы перебиваться с хлеба на воду, – кивнул Бейкер. – В тяжелые времена молоко сердечных чувств[46]У. Шекспир. «Макбет», акт 1, сцена 5. Перевод Б. Пастернака . почти не льется, Ник. Что же касается постоянной работы, думаю, я тебе что-нибудь подыщу, если только эти парни не отвратили тебя от Шойо и Арканзаса. Но… мы не все такие.

Ник кивнул, показывая, что понимает.

– Как твои зубы? Тебе сильно врезали.

Ник пожал плечами.

– Принимал обезболивающее?

Ник показал два пальца.

– Ну ладно, мне надо подготовить кое-какие бумаги на этих парней. А ты продолжай уборку. Поговорим попозже.


Доктор Соумс, который чуть не переехал Ника на своем автомобиле, заглянул в участок тем же утром, примерно в половине десятого. Это был мужчина лет шестидесяти, с торчащими во все стороны седыми волосами, тощей цыплячьей шеей и проницательными синими глазами.

– Большой Джон говорит, что ты умеешь читать по губам, – обратился он к Нику. – По его словам, он также намерен найти тебе достойную работу, поэтому я хочу убедиться, что ты не умрешь у него на руках. Снимай рубашку.

Ник расстегнул свою синюю рабочую рубашку и снял ее.

– Святой Иисус! – выдохнул Бейкер. – Ты только посмотри!..

– Да уж, они постарались, это точно, – кивнул Соумс. – Парень, ты практически лишился левой сиськи. – Он указал на серповидный шрам чуть повыше соска. Живот и ребра Ника по цветовой гамме напоминали восход в Канаде. Соумс ощупал и прослушал Ника, внимательно изучил зрачки его глаз. Под конец осмотрел обломки передних зубов – единственное, что действительно болело, несмотря на впечатляющие синяки.

– Должно быть, чертовски больно, – предположил он, и Ник горестно кивнул. – Придется их выдернуть, – продолжил Соумс. – Ты… – Он чихнул три раза подряд. – Извините.

Доктор принялся убирать инструменты в черный саквояж.

– Прогноз благоприятный, молодой человек, при условии, что в тебя не ударит молния и ты не будешь ходить в забегаловку Зака. А проблема с речью у тебя физиологическая или вызвана тем, что ты глухой?

Физиологическая , написал Ник. Врожденный дефект .

Соумс кивнул:

– Форменное безобразие! Но надо мыслить позитивно и благодарить Бога за то, что Он, лишая тебя дара речи, заодно не лишил тебя мозгов. Надевай рубашку.

Ник надел. Ему нравился Соумс. Он напоминал Руди Спаркмана, который как-то сказал Нику, что Бог прибавил всем глухонемым мужчинам два дюйма ниже пояса, чтобы компенсировать ту мелочь, которую недодал выше ключиц.

– Я распоряжусь, чтобы в аптеке тебе выдали это обезболивающее. Скажи здешнему толстосуму, пусть он за тебя заплатит.

– Хо-хо! – фыркнул Джон Бейкер.

– Припрятанных банок с деньгами у него больше, чем бородавок у борова, – продолжил Соумс. Опять чихнул, вытер нос, порылся в черном саквояже и достал стетоскоп.

– Будешь так себя вести, ворчун, я посажу тебя в камеру за пьянство и нарушение общественного порядка. – Бейкер улыбался.

– Да, да, да, – покивал Соумс. – Чувствую, не за горами тот день, когда ты так широко откроешь рот, что сам же в него и провалишься. Снимай рубашку, Джон. Давай поглядим, не уменьшились ли в размерах твои буфера.

– Снимать рубашку? Зачем?

– Потому что твоя жена попросила тебя осмотреть, вот зачем. Она думает, что ты болен, и не хочет, чтобы ты заболел еще сильнее, Бог ее знает почему. Сколько раз я ей говорил, что мы сможем наконец встречаться в открытую, когда ты отправишься на тот свет… Ну давай, Джонни! Покажи нам свою кожу.

– Обычная простуда. – Бейкер с неохотой начал расстегивать рубашку. – Этим утром я чувствую себя отлично. Честное слово, Амброз, у тебя нос заложен даже сильнее, чем у меня.

– Не ты будешь указывать доктору, а доктор – тебе. – Пока Бейкер снимал рубашку, Соумс повернулся к Нику. – Знаешь, все это странно, но простуда начала валить людей с ног. Миссис Лэтроп заболела, и вся семья Ричи, и большинство живущих на пособие на Баркер-роуд кашляет так, что едва не вылетают мозги. Билли Уорнер и тот кряхтит в своей камере.

Бейкер снял майку.

– Ну, что я говорил? – спросил Соумс. – Буфера что надо. От подобного зрелища встанет даже у такого старого козла, как я.

Когда стетоскоп прикоснулся к груди Бейкера, тот ахнул.

– Господи, какой холодный! Ты что, держишь его в морозилке?

– Вдохни. – Соумс нахмурился. – Теперь выдохни.

Выдох превратился в слабый кашель.

Доктор возился с шерифом очень долго. Прослушивал грудь и спину. Наконец отложил стетоскоп и при помощи деревянного шпателя осмотрел горло. Закончив, переломил шпатель надвое и бросил в корзинку для мусора.

– Ну? – спросил Бейкер.

Пальцами правой руки Соумс надавил на подчелюстные железы Бейкера. Тот отпрянул.

– Можно даже не спрашивать, больно ли тебе, – прокомментировал Соумс. – Джон, сейчас ты пойдешь домой и ляжешь в постель, и это не совет, а приказ.

Шериф моргнул.

– Амброз, – спокойно ответил он, – не дури. Ты же знаешь, что я не могу. У меня трое заключенных, которых сегодня надо отправить в Камден. Прошлой ночью я оставил их на этого паренька, но больше я так не поступлю. Он глухонемой. Я бы не согласился на это и вчера вечером, если бы соображал, что к чему.

– Забудь о них, Джон. Тебе надо подумать о себе. Это какая-то респираторная инфекция, довольно сильная, судя по звуку, и к тому же сопровождаемая высокой температурой. Твои дыхательные пути воспалены, Джон, и, говоря откровенно, это вовсе не шуточки для такого тучного человека, как ты. Иди и ложись. Если завтра утром будешь чувствовать себя нормально, отвезешь их в Камден и избавишься от них. Но лучше бы тебе связаться с дорожной полицией, чтобы они приехали за ними.

Бейкер виновато посмотрел на Ника.

– Знаешь, – сказал он, – мне действительно как-то нехорошо. Может, если я немного отдохну…

Идите домой и ложитесь , написал Ник. Я буду осторожен. А кроме того, мне надо заработать денег на эти таблетки .

– Торчки – лучшие работники, – хохотнул Соумс.

Бейкер взял два листка бумаги с историей жизни Ника.

– Могу я показать их Джейни? Она к тебе прониклась.

Ник написал на листке: Конечно, можете. Она очень милая .

– Есть такое, – кивнул шериф и вздохнул, застегивая рубашку. – Похоже, температура опять поднимается. Я-то думал, что избавился от нее.

– Прими аспирин. – Соумс защелкнул черный саквояж. – Мне не нравятся твои воспаленные гланды.

– В нижнем ящике стола лежит коробка из-под сигар, – повернулся Бейкер к Нику. – Там деньги на мелкие расходы. Пойди куда-нибудь на ленч, а по пути купишь лекарство. Просто оставь расписку на деньги, которые потратишь. Эти парни – обычное чмо, а не мачо. Будут сидеть как мышки. Я свяжусь с полицией штата, и к концу дня тебя от них избавят.

Ник сложил большой и указательный пальцы в кольцо.

– Я во многом доверился тебе, хоть мы практически незнакомы, – очень серьезно произнес Бейкер, – но Джейни говорит, что это правильно. Ты парень ответственный.

Ник кивнул.


Джейн Бейкер пришла около шести вечера, принесла ужин в накрытой тарелке и пакет молока.

Большое спасибо , написал Ник. Как ваш муж?

Она рассмеялась, миниатюрная женщина с каштановыми волосами, такая изящная в клетчатой рубашке и линялых джинсах.

– Он хотел прийти сам, но я отговорила его. После полудня температура так поднялась, что я испугалась, но к вечеру стала почти нормальной. Думаю, это из-за патрульной дорожной полиции. По-настоящему Джонни радуется, лишь когда злится на дорожную полицию.

Ник посмотрел на нее вопросительно.

– Они сказали ему, что не могут никого прислать за арестованными до девяти часов завтрашнего утра. У них какая-то эпидемия, двадцать или больше патрульных не вышли на смену. А из тех, кто вышел, многие занимались перевозкой людей в больницу Камдена и даже в Пайн-Блафф. Все кругом болеют. У меня такое чувство, что Эм Соумс обеспокоен куда больше, чем хочет показать.

Она и сама выглядела обеспокоенной. Потом достала из нагрудного кармана два сложенных листка.

– Та еще история. – Джейн протянула Нику листки. – Тебе выпала самая тяжелая доля из всех, кого я знаю. Я думаю, это просто чудо – твое стремление подняться над своими физическими недостатками. Я должна извиниться перед тобой за моего брата.

Ник, смутившись, только пожал плечами.

– Я надеюсь, что ты останешься в Шойо. Ты нравишься моему мужу – и мне тоже. Будь осторожен с этими людьми в камерах.

Буду , написал Ник. Скажите шерифу, что я надеюсь на его скорейшее выздоровление .

– Я передам ему твои добрые пожелания.

Потом она ушла, и Ник провел тревожную ночь, время от времени вставая, чтобы проверить своих подопечных. На мачо они действительно не тянули, и к десяти вечера все трое крепко спали. Двое горожан зашли, чтобы проверить, все ли у него в порядке, и Ник обратил внимание, что оба простужены.

Ему снился странный сон, и, проснувшись, он вспомнить мог только одно: как шел во сне вдоль нескончаемых рядов зеленой кукурузы, что-то искал и ужасно боялся чего-то, вроде бы следовавшего за ним по пятам.


Утром он поднялся рано и начал тщательно подметать дальний конец тюремного коридора, не обращая внимания на Билли Уорнера и Майка Чайлдресса. Когда Ник проходил мимо, Билли крикнул ему вслед:

– Рэй вернется, знаешь ли! А когда он доберется до тебя, ты пожалеешь, что всего лишь немой и глухой, а еще и не слепой !

Ник пропустил большую часть фразы, находясь спиной к крикуну.

В кабинете он нашел старый номер журнала «Тайм» и принялся читать. Подумал, а не положить ли ноги на письменный стол, но решил, что это неплохой способ нажить неприятности, если шериф застанет его в такой позе.

Около восьми утра он уже с тревогой гадал, не стало ли ночью шерифу Бейкеру хуже. Ник рассчитывал, что к восьми шериф появится, чтобы передать троих арестованных в ведение округа, когда за ними приедет дорожная полиция. Желудок Ника тоже недовольно урчал. Но со стоянки грузовиков никто ничего не приносил. Ник посмотрел на телефонный аппарат. Скорее с отвращением, чем с тоской. Он любил научную фантастику, время от времени за несколько центов покупал древние, расползающиеся книги в бумажной обложке, которые находил на дальних полках старых амбаров, а потому уже не в первый раз подумал, что день, когда появятся предсказанные фантастами телефоны с видеоэкранами, станет самым великим для всех глухонемых этого мира.

К четверти девятого он заволновался не на шутку. Подошел к двери, за которой были камеры, и заглянул в коридор.

Билли и Майк стояли у решеток своих камер и колотили по прутьям туфлями… показывая тем самым, что люди, которые не могут говорить, составляют лишь малую часть дураков этого мира. Винс Хоган лежал на койке. Он лишь повернул голову и посмотрел в сторону приоткрывшейся двери. На смертельно бледном лице Хогана выделялись пятна чахоточного румянца на щеках и темные мешки под глазами. На лбу блестели крупные капли пота. Ник встретился с апатичным, горячечным взглядом Винса и понял, что тот тяжело болен. Его беспокойство усилилось.

– Эй, чурбан, как насчет жратвы? – позвал его Майк. – Старине Винсу, похоже, нужен доктор. Сплетни не довели его до добра, так ведь, Билл?

Но Биллу не хотелось подзуживать Ника.

– Извини, что я раньше кричал на тебя, чел. Винс, он болен, это точно. Ему нужен врач.

Ник кивнул и вышел, пытаясь сообразить, что же ему теперь делать. Склонился над письменным столом и написал на верхнем листе блокнота:

Шериф Бейкер или кто прочитает! Я ушел за завтраком для арестованных и попытаюсь найти доктора Соумса для Винсента Хогана. Похоже, он действительно болен, а не притворяется.

Ник Эндрос .

Он вырвал лист из блокнота и положил в центре письменного стола. Потом, засунув блокнот в карман, вышел на улицу.

На него сразу обрушился недвижный, жаркий воздух с запахом зелени. Чувствовалось, что к полудню асфальт превратится в сковороду. В такие дни люди предпочитали пораньше закончить все дела, чтобы в самое пекло шевелиться как можно меньше, однако Нику все равно показалось, что главная улица Шойо в это утро на удивление безлюдна, как в воскресенье, но не в рабочий день.

Стоянки перед магазинами пустовали. По улице проехало несколько легковушек и пикапов – но именно несколько. Магазин скобяных товаров вроде бы работал, а вот окна Торгового банка по-прежнему закрывали жалюзи, хотя шел уже десятый час.

Ник повернул направо и пошел к стоянке грузовиков, которая находилась в пяти кварталах от участка. На углу третьего по счету квартала он увидел, что навстречу ему медленно, словно из последних сил, виляя из стороны в сторону, движется автомобиль доктора Соумса. Ник энергично замахал, без особой уверенности, что Соумс остановится, но машина прижалась к бордюру и замерла параллельно тротуару, заняв четыре парковочных места. Доктор не вылез из кабины, остался сидеть за рулем. Вид Соумса потряс Ника. С прошлого вечера он постарел лет на двадцать. Отчасти дело, наверное, было в крайней усталости – но она не могла быть единственной причиной, и даже Ник это понимал. Словно в подтверждение его мыслей, доктор, будто старый фокусник, проделывающий замшелый, самому ему надоевший трюк, извлек из нагрудного кармана мятый носовой платок и несколько раз чихнул в него. Отчихавшись, Соумс откинулся на подголовник и замер с приоткрытым ртом, ловя воздух. Его кожа была блестящей и желтой, как у трупа.

Потом Соумс открыл глаза.

– Шериф Бейкер мертв. Если ты за этим останавливал меня, то забудь о нем. Он умер в начале третьего утра. А теперь заболела Джейни.

У Ника округлились глаза. Шериф Бейкер мертв? Но ведь вечером приходила его жена и сказала, что ему лучше. И она… она прекрасно выглядела. Нет, такое просто невозможно.

– Мертв, все верно. – Соумс словно подслушал мысли Ника. – И не он один. За последние двенадцать часов я подписал двенадцать свидетельств о смерти. И я знаю еще двадцать человек, которые умрут к полудню, если Бог не проявит милосердие. В чем я лично сомневаюсь. Думаю, он предпочтет не вмешиваться.

Ник вытащил из кармана блокнот и написал: Что с ними такое?

– Не знаю. – Соумс медленно скомкал листок и бросил в ливневую канаву. – Но похоже, все в городе заболели этой хренью, и еще никогда в жизни мне не было так страшно. Я и сам заразился, но сейчас больше всего страдаю от усталости. Я уже не молод. Не могу так долго работать без перерыва и оставаться свеженьким, знаешь ли!.. – В его голосе появилась нотка усталого, тревожного раздражения, но Ник, к счастью, не мог ее слышать. – И жалеть себя тоже без толку.

Ник, который и не подозревал, что Соумс жалеет себя, в недоумении смотрел на него.

Соумс вышел из машины и ненадолго оперся на руку Ника, чтобы устоять на ногах. Слабые стариковские пальцы чуть подрагивали.

– Пошли на ту скамейку, Ник. С тобой приятно беседовать. Полагаю, тебе об этом уже говорили.

Ник указал в сторону тюрьмы.

– Никуда их не увезут, – вздохнул Соумс. – А если они больны, придется им дожидаться своей очереди в самом конце моего списка.

Они сели на скамейку, выкрашенную в ярко-зеленый цвет, с рекламой местной страховой компании на спинке. Соумс с удовольствием подставил лицо теплому солнышку.

– Озноб и жар, – продолжил он. – С десяти часов прошлого вечера. В последнее время – просто озноб. Слава Богу, хоть без диареи.

Вы должны поехать домой и прилечь , написал Ник.

– Именно так. И поеду. Просто сначала хочу отдохнуть несколько минут… – Его веки сомкнулись, и Ник подумал, что доктор заснул. Задался вопросом, стоит ли ему теперь идти на стоянку грузовиков за завтраком для Билли и Майка.

Затем доктор Соумс заговорил вновь, не открывая глаз. Ник внимательно наблюдал за его губами.

– Симптомы у всех самые обыкновенные. – Он начал перечислять их, распрямляя пальцы, пока все десять не растопырились перед ним, будто веер. – Озноб. Температура. Головная боль. Слабость и ухудшение общего состояния. Потеря аппетита. Болезненное мочеиспускание. Увеличение гланд, прогрессирующее. Увеличение лимфатических узлов под мышками и в паху. Дыхательная недостаточность.

Теперь он смотрел на Ника.

– Это симптомы обычной простуды, гриппа, пневмонии. Все это мы умеем лечить, Ник. Если пациент не слишком молод, или не слишком стар, или, возможно, не ослаблен предшествовавшей болезнью, антибиотики безотказно справляются со всеми этими симптомами. Но не в этот раз. Болезнь может протекать быстро или медленно. Похоже, это не имеет значения. Ничего не помогает. Болезнь прогрессирует, отступает, снова прогрессирует, общее состояние ухудшается, лимфатические узлы и железы все увеличиваются, и наконец – смерть. Кто-то допустил ошибку. И они пытаются ее скрыть.

Ник с сомнением смотрел на доктора, не уверенный, что правильно прочитал слова по движениям губ, и думал, не бредит ли тот.

– Похоже на бред параноика, правда? – спросил Соумс, глядя на него с усталой улыбкой. – Я привык к страхам молодого поколения, знаешь ли. Всей этой боязни, будто кто-то подслушивает их телефонные разговоры… идет за ними по улицам… пробивает их по компьютеру… А теперь выясняется, что правы они, а не я. Жизнь – это прекрасно, Ник, но я нахожу, что возраст взимает слишком большую дань с дорогих нам предрассудков.

Что вы хотите этим сказать?  – написал Ник.

– Ни один телефон в Шойо не работает.

Ник не мог понять, то ли это был ответ на его вопрос (доктор лишь мельком взглянул на последнюю записку Ника), то ли Соумс переключился на какую-то другую тему. Вероятно, температура нарушала целостность мыслительного процесса.

Доктор посмотрел на озадаченное лицо Ника и, похоже, решил, что глухонемой ему просто не поверил.

– Истинная правда, – продолжил он. – Если набрать номер абонента за пределами этого городка, услышишь записанное на пленку сообщение. Кроме того, оба съезда в Шойо и выезда на шоссе перегорожены барьерами, на которых написано: «РЕМОНТ ДОРОГИ». Но никакого ремонта нет. Одни барьеры. Я туда подъезжал. Наверное, можно отодвинуть эти барьеры, но что-то этим утром на трассе слишком мало машин. Причем большинство из них – армейские. Грузовики и джипы.

А другие дороги?  – написал Ник.

– Шестьдесят третье шоссе на восточном выезде из города раскопано. Меняют водопропускную трубу, – ответил Соумс. – На западном выезде, похоже, произошла серьезная автомобильная авария. Две машины посреди дороги, и объехать их невозможно. Выставлены дымящиеся садовые грелки, но ни дорожных полицейских, ни ремонтников нет.

Он замолчал, достал платок и высморкался.

– Работа по замене водопропускной трубы продвигается крайне медленно, по словам Джо Рекмана, который живет неподалеку. Я заезжал к Рекманам около двух часов тому назад и осматривал их маленького сына, состояние которого очень тяжелое. Джо говорит, что люди, занятые заменой трубы, на самом деле солдаты, хотя и одеты в форму дорожных рабочих штата и приехали на грузовике, принадлежащем дорожной службе.

Почему он так думает?  – написал Ник.

– Рабочие редко отдают друг другу честь. – С этими словами Соумс встал.

Ник поднялся вслед за ним.

Проселочные дороги?  – написал он.

– Возможно, – кивнул Соумс. – Но я врач, а не герой. Джо говорит, что видел оружие в кабине грузовика дорожной службы. Армейские карабины. И если кто-то попытается выехать из Шойо по проселочным дорогам, а они тоже охраняются, что из этого выйдет? А что нас ждет за пределами Шойо? Повторяю: кто-то допустил ошибку. И теперь это пытаются скрыть. Безумие. Безумие. Разумеется, такие новости в конце концов выходят из-под контроля, причем быстро. Но сколько людей умрет за это время?

Испуганный Ник только и мог, что смотреть на доктора Соумса, который вернулся к своему автомобилю и медленно сел за руль.

– А ты, Ник? – спросил Соумс, вновь глядя на него через окошко. – Как ты себя чувствуешь? Тебя знобит? Чихаешь? Кашляешь?

Ник покачал головой.

– Попробуешь покинуть город? Я думаю, это можно сделать полями.

Ник снова покачал головой и написал:

Эти люди заперты в камерах. Я не могу их так оставить. Винсент Хоган болен, но двое других, похоже, в норме. Я отнесу им завтрак и пойду проведать миссис Бейкер .

– Чуткий мальчик, – кивнул Соумс. – Это редкость. А еще реже в наш век упадка встречаются молодые люди, готовые взять на себя ответственность. Она оценит твою чуткость, Ник, я знаю. Мистер Брейсман, методистский священник, тоже говорил, что зайдет к миссис Бейкер. Боюсь, до конца дня ему придется посетить много домов. Ты будешь осторожен с теми, кто сидит у тебя под замком, да?

Ник с серьезным лицом кивнул.

– Отлично. Я постараюсь навестить тебя во второй половине дня. – Он включил передачу и уехал, усталый, с покрасневшими глазами, дрожащий от озноба. Ник какое-то время встревоженно смотрел ему вслед, а потом вновь зашагал к стоянке грузовиков. Кафе-закусочная работала, но один из двух поваров отсутствовал и три из четырех официанток не вышли на утреннюю смену. Нику пришлось долго ждать, чтобы получить заказ. Когда он вернулся в тюрьму, Билли и Майк выглядели очень испуганными. Винс Хоган бредил. К шести вечера он был уже мертв.

Читать далее

Фрагмент для ознакомления предоставлен магазином LitRes.ru Купить полную версию
Отзывы и Комментарии
комментарий

Комментарии

Добавить комментарий