Узкая, длинная, но довольно просторная комната в домике на городской окраине. Домик столь мал, что состоит почти что из одной этой комнаты, не считая маленькой спаленки. Комнату освещает одна лампа, свисающая с потолка, и при ее свете можно увидеть, что здесь чисто и уютно. Помимо этого, комната имеет еще одну особенность, вызывающую улыбку у всякого, кто в нее входит. С первого взгляда заметно, что живущие в ней обставили ее весьма остроумно, чтобы она выглядела, как целая квартира. Вход в нее с торцовой стены, и почти у самых дверей стоит маленькая плита. Стало быть, это кухня, и здесь собрана вся кухонная утварь. В середине комнаты устроена столовая с круглым столом, дубовыми стульями, стенными часами и небольшим буфетом с фарфором и стеклом. Лампа, разумеется, висит прямо над круглым столом, но она освещает также и гостиную — дальнюю часть комнаты, где на цветастом ковре стоит диван красного дерева и пальма в красивом фарфоровом горшке, а на стене развешаны фотографии.
Обычно те, кто входят в эту комнату, сразу же представляют себе, сколько шуток вызывает такая расстановка мебели. Если сюда с улицы заходит хороший друг, хозяева шутливо проводят его в гостиную, просят извинения за то, что ненадолго оставят его одного, так как им, мол, нужно похлопотать в кухне. За обеденным столом, стоящим так близко к кухонному закутку, что сюда доходит жар от плиты, хозяева не раз торжественно заявляют:
— Ах, нужно позвонить, чтобы служанка убрала тарелки!
А когда кто-нибудь из детей начинает плакать в кухне, то ему в шутку говорят, мол, не шуми, а то папа в гостиной услышит, и малыш начинает смеяться.
Подобные мысли возникают обычно у тех, кто в первый раз входит в эту комнату, но тем, кто явился сюда в эту новогоднюю ночь, не до шуток. Это двое мужчин, опустившихся и оборванных. Их можно было бы принять за обыкновенных бродяг, если бы на одном из них поверх лохмотьев не был бы надет черный плащ, а в руках он не держал бы заржавленную косу. На одежду бродяги это мало похоже. Еще более странно то, как он появился в комнате. Он не повернул ключ в замке, не приотворил дверь даже хотя бы чуть-чуть, а просто прошел сквозь нее, хотя она и была заперта. На втором нет столь пугающего наряда, но он внушает еще больший страх, потому что не входит в комнату сам, его тащит приятель. И хотя его с величайшим презрением собственный товарищ швырнул на пол, руки и ноги у него связаны и сам он лежит на полу, как темная куча жалкого тряпья, его искаженное гневом лицо и мечущие молнии глаза наводят страх.
В комнате эти двое не одни. Они видят, что за круглым столом в середине комнаты сидят молодой человек с мягкими чертами лица и по-детски добрым взглядом и женщина, немного постарше, но маленькая и тщедушная. На мужчине красная трикотажная блуза, на которой крупными буквами вышито: «Армия спасения». На черном платье женщины надписи нет, но на столе перед ней лежит шапочка, указывающая на ее принадлежность к этой организации.
Оба они глубоко опечалены. Женщина молча плачет, то и дело вытирая глаза мокрым смятым платком, нетерпеливо и нервно. Можно подумать, что слезы мешают ей делать что-то важное. Глаза мужчины тоже красны от слез, но он не дает волю своему горю в присутствии женщины.
Время от времени они обмениваются словами, и можно понять, что все их мысли находятся сейчас в соседней комнате, где лежит больная, которую они покинули ненадолго, чтобы дать возможность ее матери побыть с нею наедине. Они целиком поглощены мыслями о больной и, как ни странно, не замечают появления двух мужчин. Правда, последние не говорят ни слова, один из них стоит, прислонясь к дверному косяку, другой лежит у его ног, и все же сидящие за столом, казалось бы, должны были бы удивиться этим гостям, явившимся сюда среди ночи и проникнувшим в дом сквозь запертую дверь.
Во всяком случае, человеку, лежащему на полу, странно, что люди за столом иногда смотрят в сторону, где находится он и его товарищ, и, видимо, не замечают их. А вот он, проезжая только что по городу, видел все так, словно вовсе и не изменился, хотя его никто не видел. Он был взбешен, ему хотелось напугать людей, которые были его врагами, показаться им таким, каким он есть сейчас, но понял, что не может стать видимым для них.
Он прежде не был в этой комнате, но те, кто сидят здесь за столом, ему знакомы, и поэтому он точно знает, где сейчас находится. И то, что его насильно притащили сюда, куда он целый день ни за что не хотел идти, только усиливает его ярость.
Внезапно солдат Армии спасения отодвигает стул.
— Уж перевалило за полночь, — говорит он. — Его жена думает, что он должен к этому времени вернуться домой. Попробую сходить туда и еще раз позвать его.
Он медленно и неохотно поднимается, берет висящее на спинке стула пальто и собирается надеть его.
— Я понимаю, ты, Густавссон, не надеешься на то, что сможешь привести его, — говорит молодая женщина, с трудом сдерживая подступающие к горлу рыдания, — и просто считаешь это последней услугой сестре Эдит.
Солдат Армии спасения, собиравшийся было сунуть руки в рукава, останавливается:
— Видишь ли, сестра Мария, — отвечает он, — может, это последняя моя услуга сестре Эдит, и все же я не хочу, чтобы Давид Хольм оказался у себя дома или захотел идти со мной. Сегодня я говорил с ним много раз и просил его прийти, коль скоро вы с капитаном Андерссон приказывали мне. И каждый раз я был рад тому, что он отказывается, что ни мне, ни другим не удавалось привести его сюда.
Услышав свое имя, человек, лежащий на полу, вздрагивает, и губы его растягиваются в презрительной улыбке.
— Видно, у него ума чуть побольше, чем у остальных, — бормочет он.
Сестра Мария смотрит на солдата Армии спасения и говорит резко, слезы больше не душат ее:
— Постарайся на этот раз объяснить Давиду Хольму, что он должен прийти сюда.
Юноша идет к двери с таким видом, будто повинуется, хотя его и не убедили.
— Надо ли мне вести его сюда, даже если он смертельно пьян? — спросил он, подойдя к двери.
— Приведи его, Густавссон, живого или мертвого. Разве ты не слышал, что я сказала? В худшем случае, он сможет выспаться здесь и протрезвиться. Нам важно лишь, чтобы он был здесь.
Юноша уже взялся за ручку двери, но вдруг резко повернулся и подошел к столу.
— Не хочу, чтобы такой человек, как Давид Хольм, приходил сюда, — сказал он, бледнея от волнения. — Ты, сестра Мария, знаешь не хуже меня, каков он. Неужто ты считаешь, что он достоин войти туда? — Он показал на дверь импровизированной гостиной.
— Считаю ли я… — начала она, но он не дал ей договорить.
— Разве ты не знаешь, что он станет лишь издеваться над нами? Начнет хвастаться, что сестра Армии спасения до того влюблена в него, что не может умереть, не простившись с ним.
Сестра Мария бросает на него нетерпеливый взгляд, и рот ее уже было приоткрылся, чтобы резко ответить ему, но она тут же овладевает собой, кусая губы.
— Я не смогу стерпеть, если он станет говорить так о ней после ее смерти! — восклицает Густавссон.
— Разве ты не знаешь, что, сказав эти слова, Давид Хольм был бы прав? — спрашивает сестра Мария серьезно, отчеканивая каждое слово.
Лежащего на полу при этих словах пронизывает внезапное чувство радости, его всего передергивает. Несказанно удивленный, он бросает взгляд на Георга, желая увидеть, заметил ли тот его движение. Возница продолжает стоять неподвижно, но на всякий случай бормочет Давиду Хольму, мол, жаль, что тот не знал этого при жизни. Было бы чем хвастать перед приятелями.
Солдат Армии спасения настолько потрясен словами сестры Марии, что вынужден схватиться за спинку стула. Вся комната идет кругом у него перед глазами.
— Что ты говоришь, сестра Мария? Уж не хочешь ли ты, чтобы я поверил…
Сестру Марию охватывает необычайное душевное волнение. Она с силой сжимает в кулаке носовой платок, слова потоком вырываются у нее изо рта, гневно, торопливо, будто она стремится высказать все, покуда ее не остановит благоразумие:
— А кого ей еще любить? Нас с тобой и других, кого она сумела образумить и обратить на путь истинный? Мы не смогли противостоять ей до конца. Мы не смеялись над ней, не издевались. Из-за нас ей не пришлось испытывать страх и угрызения совести. Ни ты, Густавссон, и ни я не виноваты в том, что она лежит сейчас на смертном одре.
Казалось, этот взрыв чувств успокоил юношу.
— Я не понял, сестра, что вы говорите о любви к грешникам.
— Ты и сейчас меня не понял.
Это твердое убеждение снова заставляет одного из призраков почувствовать неизъяснимую и глубокую радость. Но из страха, что его гнев и яростное желание сопротивляться может улетучиться, он стремится задушить это чувство. Его застали врасплох, он думал, что здесь его ожидают одни лишь нравоучения. Впредь он будет держаться настороже.
Сестра Мария кусает губы, чтобы побороть свое волнение. Кажется, что она поспешно принимает решение.
— Это ничего, что я расскажу тебе все, — продолжает она. — Теперь это ничего не значит, ведь она умирает. Если ты посидишь минутку, то все узнаешь.
Солдат Армии спасения снимает пальто и садится на прежнее место у стола. Он сидит молча, устремив на сестру Марию искренний взгляд своих красивых глаз.
— Сначала я расскажу тебе, Густавссон, что мы с сестрой Эдит делали в канун прошедшего Нового года. Прошлой осенью нашим правлением было решено основать здесь в городе приют, для этого нас и послали сюда. Работы у нас было уйма, но братья и сестры помогали нам, не щадя сил, и в канун Нового года мы уже смогли переехать в этот приют. Кухня и спальни были уже вполне готовы, и мы надеялись, что сможем открыть приют перед Новым годом, но это не получилось, потому что не были готовы стерилизационная печь и прачечная.
Сначала сестре Марии было трудно сдерживать слезы, но чем дольше она рассказывала, тем больше отдалялась от момента настоящего и тем тверже становился ее голос.
— Ты, Густавссон, в то время еще не вступил в Армию спасения, а не то был бы тогда вместе с нами в новогодний вечер. Несколько братьев и сестер пришли к нам, и мы в первый раз угостили их чаем в новом приюте. Ты и представить себе не можешь, как радовалась сестра Эдит, что ей поручили открыть приют здесь, в ее родном городе, где она знала каждого бедняка, знала, чем ему можно помочь. Она ходила и разглядывала одеяла и матрацы, свежевыкрашенные стены и начищенные до блеска кастрюли с такой радостью, что мы не могли не подшучивать над ней. Она, что называется, радовалась, как дитя. А ведь ты знаешь, Густавссон, когда сестра Эдит радуется, рады и все вокруг.
— Аллилуйя! Уж это мне известно! — сказал солдат Армии спасения.
— Она не переставала радоваться, и друзья сидели у нас долго, когда же они ушли, на нее напал неизъяснимый страх перед всеми злыми силами, и она попросила меня молиться с ней о том, чтобы они не одолели нас. Мы опустились на колени и стали молиться за наш приют, за нас самих и за всех тех, кто будет нам помогать. И тут вдруг зазвонил дверной колокольчик. Товарищи наши только что ушли, и мы решили, что это, верно, один из них забыл у нас что-нибудь и вернулся, но на всякий случай пошли к воротам вдвоем. Когда же мы открыли дверь, то увидели, что это вовсе не кто-то из наших друзей, а один из тех, для кого мы основали приют.
Сказать по правде, Густавссон, при виде стоявшего в дверях человека, здоровенного, одетого в лохмотья и до того пьяного, что он еле держался на ногах, меня охватил страх и мне захотелось, сославшись на то, что приют еще не открыт, не пускать его в дом. Но сестра Эдит была рада, что Господь послал ей гостя. Она решила, что Он желал этим показать свое благоволение к нашему труду, и позволила ему войти. Она подала ему ужин, но он стал браниться и заявил, что хочет лишь выспаться. Его впустили в спальню, он швырнул на пол пальто, бросился на койку и минуту спустя заснул.
«Подумать только, как она тогда испугалась меня! — говорит про себя Давид Хольм с тайной надеждой, что стоящий позади него услышит и поймет: Давид Хольм остался таким же, как был. — Жаль, что она не может видеть, каков я сейчас. Верно, умерла бы от страха».
— Сестра Эдит хотела оказать первому посетителю приюта особое благоволение, — продолжает сестра Мария, — и я поняла, ей было досадно, что он сразу заснул. Но тут же, увидев его пальто, она снова обрадовалась. Думается, такой грязной и рваной одежды я прежде не видела. Она до того пропахла табаком и водкой, что противно было до нее дотронуться. Когда сестра Эдит стала разглядывать это пальто, я невольно испугалась и попросила ее не трогать его, ведь плита и прачечная у нас еще не были готовы и мы не могли выстирать его, чтобы убить заразу.
Однако ведь ты понимаешь, в глазах сестры Эдит этот человек был послан ей Богом, для нее привести в порядок хоть что-то из его одежды было радостью, и я не могла остановить ее. И помочь ей она мне не разрешила. Мол, я сама сказала, что это пальто может быть заразным. Она не разрешила мне даже притронуться к нему. Мол, я ее подчиненная, она за меня в ответе и должна заботиться о моем здоровье. А сама стала зашивать и латать это пальто и просидела за этим занятием всю новогоднюю ночь.
Сидящий напротив сестры Марии солдат Армии спасения в восторге ударяет руками по столу.
— Аллилуйя! — восклицает он. — Благословенна будь сестра Эдит.
— Аминь, аминь! — отвечает сестра Мария, и лицо ее озаряется внезапным вдохновением. — Благословенна будь сестра Эдит, станем мы твердить в горе и в радости. Благодарение Господу за то, что он послал нам ее. Ведь она смогла целую ночь сидеть, склонясь над этим пальто и чинить его с такой радостью, будто это была королевская мантия!
Тот, кто был прежде Давидом Хольмом, представляя себе, как молодая девушка чинит в ночной тиши одежду нищего бродяги, испытывает при этом ощущение удивительного покоя и отдохновения. После всего, что раздражало и возмущало его, это чувство словно бы исцеляет и убаюкивает его. Ему хочется, чтобы это чувство долго не покидало его. Кабы только Георг не стоял позади него, мрачный и неподвижный, и не следил бы за каждым его движением!
— Благословен будь Господь, создавший ее такою, ведь она ни разу не пожалела о том, что сидела тогда до четырех утра и зашивала эти лохмотья, вдыхая вонь и не боясь заразы! Благодарение Господу за то, что она ни разу не пожалела о том, что сидела в комнате, которую мороз выстудил до того, что она легла поутру в постель вовсе окоченевшая!
— Аминь, аминь! — подхватил юноша.
— Когда она окончила работу, то вовсе продрогла. Я слышала, как она долго ворочалась в постели и никак не могла согреться. Едва она успела уснуть, как пришло время вставать, но тут я уговорила ее полежать еще немного и позволить мне накормить гостя, если он встанет с постели до того, как она выспится.
— Вы всегда были ей добрым другом, сестра Мария.
— Я знаю, что сестре Эдит этого ужасно не хотелось, — продолжает с улыбкой сестра Мария, — но она согласилась, не желая меня огорчать. Ей пришлось поспать недолго. Когда этот человек выпил кофе, он спросил, не я ли починила его пальто. Услышав, что то была не я, он велел позвать сестру, которая это сделала.
Он был трезв, говорил тихо и складно, не так, как прочие бродяги, и я, зная, какую радость доставит сестре Эдит его благодарность, пошла за ней. Она пришла, и было вовсе не похоже, что она не спала всю ночь. Щеки у нее порозовели, она была так хороша в этом радостном ожидании, что при виде ее незнакомец сильно удивился и даже отчасти растерялся. Он ждал ее, стоя у дверей, лицо его было искажено злобой, и я боялась, что он ударит ее. Но, когда она вошла, лицо его просветлело. «Нечего бояться, — подумала я. — Он ничего ей не сделает. Разве может кто-нибудь обидеть ее?»
— Аллилуйя, аллилуйя! — согласился с ней солдат Армии спасения.
Но незнакомец тут же помрачнел, и когда она подошла, сорвал с себя рывком коротенькое пальтишко, так что пришитые ночью пуговицы отлетели. Потом он резко сунул руки в только что починенные карманы, и мы услышали, как они затрещали, и оторвал подкладку. Вид у драного пальто стал еще хуже, чем был.
«Видите ли, фрёкен, я привык к такому наряду, — сказал он. — Мне в нем легко и удобно. Жаль, что фрёкен старалась зря, но тут уж я ничем помочь не могу».
Перед лежащим на полу предстает лицо, сияющее от счастья, которое тут же омрачается, и он уже почти готов признать, что эта озорная мальчишеская выходка была жестокой и бессовестной, но снова вспоминает про Георга. «Хорошо, что Георг слышит, каков я есть, если только он этого не знал раньше, — думает он, — Давида Хольма нелегко сломить. Он зол и жесток, смеяться над мягкосердечными — его любимое дело».
— До этой минуты, — продолжает сестра Мария, — я не обращала внимания на его внешность. Но тут, когда он рвал то, что сестра Эдит чинила с такой любовью, я разглядела его. Он был на удивление строен и высок, держался свободно и с достоинством. Голова у него была большая, красивой формы. Лицо, некогда красивое, по-видимому покраснело и распухло, так что трудно было угадать его прежний облик.
И, несмотря на то, что он рвал свое пальто с громким злобным смехом, на то, что его глаза с пожелтевшими белками злобно сверкали из-под покрасневших и распухших век, думается мне, что сестре Эдит казалось, будто она встретилась с чем-то прекрасным, чему суждено погибнуть. Я видела, как она сначала отшатнулась, будто ее ударили, но тут же в глазах у нее загорелся ясный свет, и она сделала шаг ему навстречу.
Перед тем как он ушел, она сказала ему лишь, что просит его прийти в следующую новогоднюю ночь. И, когда он посмотрел на нее с недоумением, добавила:
«Видите ли, я просила этой ночью Иисуса, чтобы он послал счастливый новый год гостю, который первым придет в наш приют, и хочу увидеть вас снова, чтобы узнать, услышана ли моя молитва».
Поняв, что она хочет сказать, он разразился бранью:
«Да уж, обещаю вам, приду и докажу, что он и не думал слушать ваш детский лепет».
Бедняге, которому таким образом напомнили о его забытом и теперь невольно исполненном обещании на мгновение кажется, что он уцепился за соломинку, что сопротивляться теперь не имеет смысла, но он тут же подавляет эту мысль. Он не хочет покоряться. Если надо, он будет противиться до Страшного суда.
Слушая рассказ сестры Марии, солдат Армии спасения волнуется все сильнее. Он уже не в силах усидеть на месте и вскакивает со стула.
— Ты не назвала мне имени этого бродяги, сестра Мария, но я понимаю, что это Давид Хольм.
Сестра Мария кивает головой.
— Боже милостивый, Боже милосердный! — восклицает он, простирая руки к небу. — Почему вы тогда посылаете меня за этим человеком? Разве он в то утро почувствовал раскаяние? И вы хотите пригласить его сюда, чтобы она увидела, что молилась напрасно? Для чего вы хотите причинить ей такую боль?
Сестра Мария смотрит на него с нетерпением, граничащим с гневом.
— Я еще не закончила…
Но юноша прерывает ее:
— Нам следует остерегаться, не давать волю жажде отомстить. Во мне тоже теплится грешное желание позвать нынче ночью Давида Хольма, чтобы показать ему ее на смертном одре и сказать, что она уходит от нас из-за него. Я думаю, вы хотите сказать ему, что она заразилась смертельной болезнью, когда чинила его одежду, которую он после этого бессовестно порвал. Я слышал, как вы говорили, что после той новогодней ночи сестра Эдит не была здоровой ни одного дня. Но мы должны быть осторожнее. Мы так хорошо знали ее, да и сейчас она стоит у нас перед глазами, что не должны давать волю своему жестокосердию.
Сестра Мария наклонила голову к столу и говорит, не поднимая глаз, будто расставляет свои слова в виде узора на скатерти:
— Месть? — спрашивает она. — Неужто это месть — заставить человека понять, каким богатством он обладал и потерял его? Если я положу ржавое железо в огонь и заставлю его снова стать блестящим и твердым, неужто это можно назвать местью?
— Я так и знал, сестра Мария! — восклицает солдат Армии спасения с той же пылкостью. — Вы надеетесь наставить Давида Хольма на путь истинный, переложив на его плечи тяжесть вины. А не подумали ли вы о том, что мы при этом тешим себя, удовлетворяем свою жажду мести? Это опасная западня. Тут так легко ошибиться.
Маленькая бледная сестра Мария смотрит на юношу, и в глазах ее светится экстаз самоотречения. «Сегодня я думаю не о себе», — отчетливо говорит ее взгляд.
— В таком деле нас подстерегает не одна западня, — повторяет она, со значением подчеркивая каждое слово.
Щеки солдата Армии спасения заливает румянец. Он пытается ответить, но не находит нужных слов. Момент спустя он роняет голову на стол и, закрыв лицо руками, начинает плакать. Долго сдерживаемое горе прорвалось наружу.
Сестра Мария не мешает ему, губы ее шепчут молитву:
— Господи Боже наш, Иисусе Христе, помоги нам пережить эту ночь! Ниспошли мне силу помочь ближним моим, мне, самой слабой и неразумной из них!
Связанный человек не придает почти никакого значения обвинению в том, что он заразил сестру Эдит, но, когда молодой солдат Армии спасения начинает рыдать, он делает резкое движение. Он сделал открытие, которое потрясло его, и не собирается это скрывать от возницы. Его радует, что та, которую любит этот красивый юноша, предпочла его.
Когда всхлипывания солдата Армии спасения затихают, сестра Мария перестает молиться и ласково говорит ему:
— Ты, верно, думаешь о том, что я только что сказала тебе про сестру Эдит и Давида Хольма.
Из-под руки юноши слышится сдавленное «да», и по телу проходит судорога боли.
— Я понимаю, что это причиняет тебе страдание, — говорит она. — Я знаю человека, который тоже любит Эдит всей душой, она заметила это и сказала тебе, что не может этого понять. Она имела в виду, что если и полюбит кого-нибудь, то это будет человек, стоящий выше нее. Так же считаешь ты, Густавссон. Мы можем посвятить свою жизнь служению несчастным, но свою естественную человеческую любовь ни ты, ни я не можем им подарить. Когда я говорю тебе, что сестра Эдит создана иначе, тебе это кажется унизительным, и ты от этого страдаешь.
Солдат Армии спасения не двигается, все так же уронив голову на стол. Невидимая фигура напротив делает попытку подвинуться поближе, чтобы лучше их слышать, но тут же Георг приказывает ему лежать, не шевелясь.
— Аллилуйя! — восклицает сестра Мария, лицо ее отражает крайнее волнение. — Аллилуйя! Кто мы такие, чтобы судить ее? Разве не наблюдал ты, что сердце, исполненное высокомерия, отдает свою любовь сильным и могущественным мира сего. А кому отдаст все тепло своей любви сердце, в котором есть место лишь покорности и милосердию, как не ожесточившемуся, падшему, заблудшему?
После этих слов наступает очередь Давида Хольма ощутить болезненный укол. «Что это происходит с тобой этой ночью? — думает он. — Какое тебе дело до того, что эти люди говорят о тебе? Неужто ты ожидал, что они станут хвалить тебя?»
Солдат Армии спасения поднимает голову и смотрит испытующе на сестру Марию.
— Дело ведь не только в этом.
— Да, я понимаю, что ты хочешь сказать. Но не забудь, что вначале сестра Эдит не знала, что Давид Хольм женат. И во всяком случае, — продолжает она после некоторого колебания, — вся ее любовь была направлена на то, чтобы исправить его. Если бы он, стоя на помосте, признал, что он спасен, счастье ее было бы полным.
Юноша хватает сестру Марию за руку и напряженно ловит каждое ее слово. Когда она кончает говорить, он с облегчением вздыхает.
— Но это не та любовь, о которой я думаю!
Сестра Мария слегка пожимает плечами, его настойчивость утомила ее.
— Сестра Эдит никогда не говорила мне о своих чувствах, — соглашается она со вздохом. — Быть может, я ошибаюсь.
— Если сама она не говорила вам об этом, думаю, что вы ошибаетесь, — говорит он подчеркнуто серьезно.
Призрак, лежащий у дверей, мрачнеет. Ему не нравится, что разговор принял такой оборот.
— Я не хочу сказать, что в сердце сестры Эдит возникли какие-либо другие чувства, кроме сострадания, когда она впервые увидела его. Казалось бы, она и потом не должна была бы его любить, ведь он часто вставал у нее на пути и во всем был ей помехой. К нам приходили жены и жаловались, что их мужья бросили работу, после того как в городе появился Давид Хольм. Мы ходили помогать бедным и видели, что насилие и порок торжествуют все больше. И почти всегда следы их вели к Давиду Хольму. Но ведь для сестры Эдит вполне естественно, что именно это и заставляло ее делать все, чтобы обратить его на путь истинный во имя Господне. Он был для нее дичью, на которую она охотилась с метким оружием, и чем дальше эта дичь ускользала от нее, тем настойчивее она ее преследовала, твердо веря, что в конце концов победит, потому что из них двоих она сильнее.
— Аллилуйя! — воскликнул юноша. — Без сомнения, она сильнее! Помните, как однажды вечером вы с сестрой Эдит пошли в трактир и стали раздавать объявления о новом приюте? Сестра Эдит увидела, что за столом рядом с Давидом сидит молодой человек, который слушает, как этот бродяга насмехается над сестрами Армии спасения и хохочет вместе с ним. Ей стало жаль юношу, она сказала ему несколько слов о том, чтобы он не позволял развращать себя. Тот ничего не ответил и не последовал за ней. Но, продолжая сидеть в той же компании, он уже не мог заставить себя улыбаться и, наполнив свой стакан, не мог поднести его к губам. Давид Хольм и остальные стали смеяться над ним, говорили, что он боится сестер Армии спасения. Но он вовсе не испугался, просто ее желание помочь ему, ее сострадание глубоко тронули его и заставили бросить своих приятелей и пойти за ней. Ведь вы, сестра Мария, знаете, что это правда, вам известно, кто этот человек.
— Аминь, аминь, это правда, я знаю, кто этот человек, знаю, что с тех пор он стал нашим лучшим другом, — говорит сестра Мария и ласково кивает юноше. — Не стану отрицать, что сестре Эдит случалось и брать верх над Давидом Хольмом, но чаще всего она терпела поражение. К тому же в ту новогоднюю ночь она простудилась и тщетно боролась с кашлем, который никак не хотел проходить, не прошел и по сей день. Болезнь мучила ее, и потому, верно, ей уже не так, как прежде, везло в борьбе, которую она неустанно вела.
— Сестра Мария! — перебивает ее юноша. — Ничто из того, что вы сказали, не доказывает ее любовь к нему.
— Да, ты прав, Густавссон. Вначале ничто на это не указывало. Я скажу тебе, что меня заставило в это поверить. Мы знали одну бедную портниху, больную туберкулезом. Она изо всех сил боролась со своей болезнью и пуще всего боялась заразить детей. Она рассказала нам, что однажды, когда с ней случился приступ кашля на улице, к ней подошел бродяга и стал ругать ее за то, что она кашляла, отворачиваясь от людей.
«У меня тоже чахотка, — сказал он, — и доктор просит меня быть осторожнее, но я плюю на это. Я кашляю людям прямо в лицо, хочу, чтобы они заразились. Чем они лучше нас, хотел бы я знать?»
Больше он ничего не сказал, но портниха так испугалась, что весь день чувствовала себя разбитой. По ее описанию, это был высокий и статный мужчина, по-видимому, когда-то красивый, одежда на нем была грязная и рваная. Лицо его она хорошо не разглядела, помнила лишь глаза: две желтые злобные щелки под опухшими веками. Потом они прямо-таки часами глядели на нее. Но больше всего ее испугало то, что он не казался пьяным и вконец опустившимся, а говорил с такой ненавистью к людям.
Неудивительно, что сестра Эдит по этому описанию сразу же узнала Давида Хольма. Но нас удивило не то, что она стала защищать его. Она принялась уверять эту женщину, что он лишь шутя хотел напугать ее.
«Вы должны понять, что у такого сильного мужчины не может быть чахотки, — сказала она. — Ясное дело, он злой человек, раз хотел испугать вас, но ведь не стал бы он нарочно заражать людей, если бы даже и был болен. Что же он, по-вашему, чудовище какое-то?»
Мы не согласились с ней, считая, что таков он и есть на самом деле, но она горячо защищала его и даже рассердилась на нас за то, что мы так плохо о нем думаем.
Возница снова показывает, что следит за тем, что говорят. Он наклоняется и смотрит товарищу в глаза:
— Я думаю, сестра Мария права. Только тот, кто сильно любит тебя, может защищать тебя и не видеть твоих пороков.
— Быть может, — продолжает сестра Мария, — это ни о чем не говорит, так же как и то, что произошло несколько дней спустя, а может, это вообще ничего не значит. Но случилось так, что однажды вечером, когда мы с сестрой Эдит возвращались домой, усталые и опечаленные бедами наших подопечных, к ней подошел Давид Хольм. Он объяснил, что уезжает из города и что теперь ей будет спокойнее жить, мол, он подошел к ней только затем, чтобы это сообщить.
Я думала, это ее обрадует, но по ее ответу видно было, что она опечалена. Она ответила, что предпочла бы, чтобы он остался, чтобы она смогла продолжать бороться за него.
Он ответил, что, к сожалению, остаться не может, так как собрался поездить по Швеции в поисках одного человека, которого непременно должен найти. Мол, ему не будет ни сна, ни покоя, покуда он не найдет его.
И знаешь, сестра Эдит с явным испугом стала расспрашивать, кто этот человек. Я уже готова была шепнуть ей, чтобы она была осторожнее и не унижалась перед этим бродягой, но он, казалось, ничего не замечал, а просто отвечал, что если найдет этого человека, то она точно об этом узнает. Мол, он надеется, что она порадуется за него, что ему тогда не надо будет больше шататься по стране нищим бродягой.
Сказав это, он ушел и, видно, сдержал слово, потому что мы больше его не видели. Я надеялась, что нам никогда больше не придется иметь с ним дела, ведь он приносил несчастье повсюду, где появлялся. Но однажды к нам в приют пришла женщина и спросила у сестры Эдит про Давида Хольма. Она сказала ей откровенно, что она его жена и что она, не выдержав его пьянства и дурного поведения, оставила его. Она взяла детей, ушла от него тайком и приехала в наш город, который находится так далеко от их бывшего дома, что ему не могло прийти в голову искать ее здесь. Теперь она нашла работу на фабрике, и жалованья хватает, чтобы накормить себя и детей. Женщина эта была хорошо одета, внушала доверие и уважение. Она стала своего рода начальницей девушек, работавших на фабрике и уже сумела купить приличный домик, мебель и домашнюю утварь. А прежде, когда она жила со своим мужем, ей нечем было кормить детей и вся семья голодала.
Теперь она услышала, что его видели в городе и что сестры Армии спасения знают его, и потому она пришла сюда, чтобы узнать, как он живет.
Если бы ты, Густавссон, видел и слышал, как вела себя при этом Эдит, ты никогда бы этого не забыл. Когда эта женщина пришла к нам и сказала, кто она, сестра Эдит побледнела, и вид у нее был такой, словно ее постигло смертельное горе, но она скоро подавила это чувство, и в глазах у нее появилось какое-то неземное выражение. Видно было, что она овладела собой и ничего не желала для себя самой в этом мире. А с его женой она говорила до того ласково и сердечно, что растрогала ее до слез. Она не упрекнула ее ни одним словом и все же заставила ее раскаяться в том, что она покинула своего мужа. Мне думается, она внушила этой женщине, что та была чудовищно жестокой. Более того, сестра Эдит сумела вызвать в ней воспоминания о старой любви, любви ее юности, которую она питала к мужу, когда они только что поженились. Она заставила его жену рассказать, каким он был в первое время ее замужества, вызвала в ней желание увидеть мужа. Не думай, что сестра Эдит скрыла от нее, каким он теперь стал, но убедила ее, что она тем более должна стремиться помочь ему стать прежним Давидом Хольмом, которого она знала когда-то.
Стоящий у дверей возница снова наклоняется, смотрит на своего пленника и выпрямляется, не говоря на этот раз ни слова. Вокруг его товарища сгущаются тучи, настолько темные и мрачные, что он не в силах этого выносить. Он прислоняется к стене и надвигает капюшон на глаза, чтобы не видеть лежащего на полу.
— Без сомнения, в душе жены Давида Хольма уже были зачатки угрызения совести за то, что она, покинув мужа, предоставила порокам и злобе окончательно погубить его, — продолжает сестра Мария, — и во время этого разговора это чувство начало расти в ней. Правда, во время первой встречи она еще не решилась дать знать мужу, где она находится, к этой мысли она пришла во время второго долгого разговора. Я не хочу сказать, что сестра Эдит уговорила ее, что она внушила ей большие надежды, но я знаю, она хотела, чтобы жена позвала его к себе домой. Она думала, что это спасет его, и не стала ее отговаривать. Я должна сказать, что это дело рук Эдит, что это она соединила мужа с семьей, которую он погубил. Я долго думала над этим и решила, что она не смогла бы взять на себя такую ответственность, если бы не любила его.
Сестра Мария произносила эти слова с твердой уверенностью, но те двое, которые были так взволнованы, слушая рассказ о любви больной девушки, теперь, казалось, замерли. Солдат Армии спасения сидел, закрыв глаза рукой, а на лице лежащего у дверей снова появилось выражение злобы и ненависти, как в первый момент, когда его принесли в комнату.
— Никто из нас не знал, куда ушел Давид Хольм, — снова начала Мария, — но сестра Эдит велела другим бродягам передать ему, что ей известно, где находятся его жена и дети. И вскоре он пришел сюда. Сестра Эдит позаботилась вначале о том, чтобы он обзавелся приличной одеждой, нашла ему работу на стройке, а после свела с женой. Она не потребовала от него никаких заверений и обязательств, зная, что таких, как он, нельзя связать обещаниями, а просто хотела пересадить семена, проросшие среди сорняков и колючек, на добрую почву, и была уверена в том, что ей это удастся.
И кто знает, быть может, ей это и удалось бы? Но вот случилась большая беда. Сестра Эдит захворала воспалением легких, и когда начала вроде бы поправляться и мы надеялись на ее скорое выздоровление, вдруг начала таять, и пришлось отправить ее в санаторий.
А как Давид Хольм обошелся с женой, говорить тебе не надо. Ты знаешь это не хуже всех нас. Мы хотели скрыть это от сестры Эдит, пощадить ее. Надеялись, что она умрет, не узнав этого. Но теперь, я думаю, ей это известно.
— Откуда она могла это узнать?
— Узы, связывающие ее с Давидом Хольмом, настолько крепки, что она смогла почувствовать, что с ним происходит, узнать об этом необычным путем. И потому, что ей все известно, она весь день так жаждала увидеть его. Она навлекла страшную беду на его жену и детей, и теперь у нее остались лишь эти короткие часы, чтобы все исправить. А мы здесь медлим и не можем помочь ей такой малостью, не можем привести его сюда!
— Но чему это послужит! — упорствует юноша. — Она ведь будет даже не в силах говорить с ним. Она слишком слаба.
— Я смогу говорить с ним от ее имени, — твердо говорит сестра Мария. — И он станет слушать слова, которые ему будут сказаны у ее смертного одра.
— Что вы скажете ему, сестра Мария? Что она любила его?
Сестра Мария поднимается со стула. Она сжимает руки на груди и стоит, обратив лицо к небу и закрыв глаза.
— О, Господи Иисусе! — молит она. — Сделай так, чтобы Давид Хольм пришел сюда, прежде чем она умрет! Боже милостивый, сделай так, чтобы он увидел ее любовь, чтобы ее любовь, огонь ее любви растопил его душу! Боже милосердный, разве эта любовь не ниспослана ей, чтобы победить его сердце? Боже правый, пошли мне силы, чтобы я смогла, не щадя ее, бросить его душу в огонь ее любви! Боже милостивый, пусть этот огонь дохнет на его душу ласковым ветром, взмахом ангельского крыла, алым огнем, что зажигается поутру на востоке и разгоняет мрак ночи! Боже милостивый, не дай ему поверить, что я делаю это из мести! Боже милостивый, пусть он поймет, что сестра Эдит любит лишь то сокровенное в нем, что сам он стремился задушить, убить! Боже милостивый…
Сестра Мария вздрагивает и открывает глаза. Солдат Армии спасения стоит и надевает пальто.
— Я пойду за ним, сестра Мария, — говорит он сдавленным голосом. — Я не вернусь без него.
Человек, лежащий на полу у дверей, поворачивается к вознице:
— С меня довольно, Георг! Когда ты принес меня сюда, вначале их слова тронули меня. Может, ты таким образом и мог смягчить мою душу, но тебе следовало упредить их. Они не должны были говорить о моей жене.
Вместо ответа возница слабым жестом указывает ему на кого-то в глубине комнаты. Это старая женщина, она вошла, отворив оклеенную обоями дверь в гостиной. Она подходит к друзьям ее дочери, которые вели столь долгую беседу, и говорит голосом, дрожащим от волнения, строго и торжественно:
— Она не хочет больше там лежать. Она просит перенести ее сюда. Конец близок.
Нецензурные выражения и дубли удаляются автоматически. Избегайте повторов, наш робот обожает их сжирать. Правила и причины удаления