Read Manga Libre Book Self Manga GroupLe
Гарнитура: Тип 1 Тип 2 Тип 3 Тип 4 Тип 5 Тип 6 Тип 7 Тип 8 Размер: A A A A A A

Онлайн чтение книги Крыша мира
Г л а в а III. ТИГР ИДЕТ

Но выехать в этот день не удалось. Во вторник, под вечер, в наш номер, где мы уже закручивали последние куржумы, явились два офицера. Припомнилось: мы встречались как будто на танцах в военном собрании раз или два. Офицеры были в свежих кителях, при оружии и даже в белых перчатках. Не без некоторой торжественности передали они нам приглашение на стакан чаю к командиру Н-ского линейного стрелкового батальона. Батальон этот — здешняя, так сказать, гвардия.

Мы невольно переглянулись с Жоржем: какое, в сущности, дело до нас батальонному командиру? Но старший из прибывших, адъютант, немедля рассеял наше недоумение.

— Вы понимаете, — он закинул руку за аксельбант свободным и чуть игривым движением и пристукнул шпорой на лакированном сапоге, — мы, туркестанцы, экскюзе, немного верблюды, конечно. Но отпустить столичных гостей в далекое странствование по здешним гиблым местам без некоторых, так сказать, местных проводов — было бы совершенно неколлективно. Тем более, что… — неожиданно закончил он приятнейшим баритоном: — Тореадор — солдату друг и брат.

При такой постановке вопроса нам, «тореадорам», ничего не оставалось, как, в свою очередь, надеть свежие кителя. Мы отправились все пятеро: офицеры таким же порядком ангажировали Фетисова, Басова и Алчевского.

Батальонный — лысый, грузный, с обвисшими седыми усами полковник — встретил нас с радушием чрезвычайным. Вокруг стола с чаем, вареньем и фруктами — без всяких признаков спиртного — сидело человек десять офицеров, от морщинистого капитана до совсем безусого розово-коричневого подпоручика. Все — начисто выбритые, парадные. Дело принимало скверный оборот: что может быть хуже провинциального «раута»?

Разговор, едва завязавшись, сразу перешел на охотничьи темы.

— Вот он, — похвастался батальонный достопримечательным офицером, — шестерых уже тигров убил. Ей-богу, с места не встать.

«Достопримечательный» — щетинистый штабс-капитан — учтиво и поспешно вынул изо рта посланный было туда ломоть хлеба с медом.

— Так точно, — подтвердил он густым басом. — Но ничего особенного. У меня, знаете, штуцер — английской работы: черту лопатку пробьет, будь я четырежды сукин сын. Из такого ружья убить не штука. А вот был у нас при команде сартюга — из туземцев здешних — ну совершеннейшее, по-дамски говоря, дерьмо, так он из паршивенького, изволите ли видеть, мултучка — кремневое ружьишко — только ишаку под хвост совать, вся от него возможная поэзия — девятнадцать тигров убил. Как мух! Свидетель Николай-Чудотворец. Палил бы и сейчас, но погиб безвременно от культуры.

— От культуры? — насторожился Жорж. — Что вы под этим разумеете, капитан?

— От культуры, — уверенно повторил капитан под одобрительные кивки товарищей. — Обыкновенной — и даже сверх того: высочайше, так сказать, утвержденного образца. Дело в том, изволите видеть, что в ознаменование его деятельности (исключительный, прямо надо сказать, был охотник: водил нашу команду охотничью — я ей командир — и по кабанам и по тиграм; обложит зверя — прямо-таки на блюде подает, такая стерва!) подарил ему батальон, по случаю девятнадцатого тигра, винтовку на замен его мултука. Доволен был Ахметка — сказом не сказать! «Сколько, — говорит, — тигров бил, всегда хотел промеж глаз стрелить: боялся — пуля не возьмет. Теперь возьмет: казенная!» И что бы вы думали! Недели не прошло — обложил тигра. Пошли. Идем. Я ему говорю: «Ну, твой на сей раз выстрел, Ахметка: винтовку обновить». Смеется: «Мой выстрел. Своего бога молил, твоего бога молил, смотри, что будет».

Он, сказать надо, и по религиозной части дошлый был, рассобачий сын. С отцом Георгием, священником нашим, прямо сказать, друзья. Батя и то смеялся: «По тигровому, — говорит, — делу нельзя иначе. По божественному разряду, говорит, требуется перестраховка».

Подняли тигра. Ну, зверь! Давний, надо думать, людоед. Шкура вся, как есть, облезлая, — смотреть не на что. У людоедов, знаете, шерсть облезает вся: на ковер ее — никоим способом. Такие тигры от охотника, извините, не бегают. Сразу же — хвост по камышу, прицел к прыжку. Ну да и Ахметка — без прозева: ка-ак резнет его из берданки, накоротке… пятнадцати шагов не было: свалился тигр как подкошенный. Рад Ахметка, кричит: «Видал ваше родия, как я ему голову дырил!» А в тот миг тигр-то наш как перевалится на брюхо — раз! Не успели мы и затворами щелкнуть — смял Ахметку. Грешен и я: метнул спервоначалу в сторону: показалось — на меня. А тут счет, прямо сказать, на секунды.

— Ушел тигр! — чуть руками не всплеснул Басов.

— Нет, уходить зачем: уйти не дали, — спокойно сказал, вновь приступая к ломтю с медом, штабс-капитан. — Убили тут же, на Ахметке. Да Ахмета-то, собачьего сына, он уже успел задрать: всю шкуру спустил с черепа. Так и бросили. А все винтовка — с мултуком, с некультурным, этого бы не случилось. Бил бы по-старому: по убойному месту, а тут форснул культурой, а от нее, извините, одно оглушение.

— Ну, ты опять о печальном, — томно проговорил приведший нас адъютант. — О людоеде, о культуре и прочем. Это и нам и гостям ни к чему.

— Верно, — поддержал кто-то с дальнего края стола.

— Отец командир! Время к закату, не пора ли к вечерней молитве строиться?

— Время, точно! — крикнул батальонный. — Господа офицеры!

По звуку команды офицеры мгновенно отставили стаканы с чаем и вытянулись.

— Срочно, лично, секретно! — скороговоркой пропел адъютант, держа руку у козырька неведомо как оказавшейся у него на голове фуражки. — Запросить господ офицеров Н-ского линейного стрелкового Его Величества батальона: простую зорю или зорю с церемонией?

— С церемонией, — подмигнул нам штабс-капитан, рассказывавший о тигре.

И все на разные голоса согласно подтвердили:

— С церемонией.

— Онипчук! — крикнул командир. — Готовь с церемонией.

— Слушаюсь, — отозвался голос из-за двери.

Офицеры поспешно стали снимать кителя. Адъютант, посвистывая, отстегнул, будто невзначай, шпору.

— Левченко, не лукавь! — погрозил ему пальцем батальонный.

— На тигра в шпорах не полагается, — начал было Левченко.

Но полковник неожиданно окрысился:

— Устав знаешь? Тебе зачем шпоры даны: перед барышнями хляскать? А боевой случай — так ты без шпор? На тигра — так без шпор? Посажу на гауптвахту!

— Позвольте, я не совсем понял: при чем тут, собственно, тигр? — осведомился вдруг забеспокоившийся Басов.

— Как при чем? Сейчас мы вам тигра покажем. В натуральную величину. На задних-с лапках!

— Да где же он у вас здесь? В клетке, что ли? Или… чучело?..

— Чу-чело!.. Ты слышишь, Левченко? — задавился хохотом штабс-капитан. — Живехонький, дорогой мой. Вы думали: зоря с церемонией, в боевом-то, в гвардейском, так сказать, стрелковом батальоне — это что? Трень-брень, шуточки? Тигр-с, сударь! Не видели, не слышали? Увидите! Кому первому идти, господа? Или гостям без конкурсу?

— Нет, зачем же? Надо поровну, по-товарищески. — Это — Фетисов.

— Правильно. Первое правило игры. Савельев, давай жребий.

Савельев, худенький поручик с хохолком, уже встряхивал в фуражке бумажные свернутые ярлычки. Онипчук, денщик, просунул голову в приотворенную дверь:

— Готово, вашбродь!

Мы, гости, все же тянули жребий первыми: бумажки оказались пустыми; за нами — офицеры, в порядке старшинства. Шли тоже пустышки. Наконец один из поручиков, развернув свою бумажку, кашлянул и прочитал:

— «Тигр».

— Твое счастье, Петруша. Пожалуйте, господа! — батальонный распахнул дверь в соседнюю комнату.

Мы вошли, невольно осматриваясь. Но в комнате ничего особенного не было; бросалось в глаза лишь отсутствие мебели. Только по самой середине белел накрытый длинной скатертью стол, обставленный стульями. Перед каждым стулом — рюмка водки; посередине стола, шеренгой, тарелки с закусками и хлебом: бутылок не было. У дверей, навытяжку, Онипчук и еще какой-то солдат: винтовки у ноги.

Все сели, кроме Петруши. Да ему и стула не было. Он пошептался с батальонным, перекрестился:

— Ну, господи благослови.

И вышел в охраняемую солдатами дверь.

Машинально я протянул руку к стоявшей передо мною рюмке. Но сосед остановил:

— Храни вас бог! Слушайте!

Все замолкли, напрягая слух. Стало неспокойно. Не может быть спокойно, когда шестнадцать здоровых и крепких людей вслушиваются в тишину затаив дыхание.

В соседней комнате — не той, из которой мы вышли, — послышалась какая-то возня, потом — дикое рычанье и неистовый вскрик, — мы узнали голос Петруши:

— Т и г р и д е т!

— Скорей, лезьте под стол, — шепнул сосед слева.

— Под стол! — вспыхнул я было от обиды. Но, к удивлению моему, второй сосед мой, адъютант Левченко, без малейшего смущения, звякнув шпорами, легко юркнул под скатерть. Более того: сам полковник, улыбкою раздувая усы, подтягивал брюки, явственно собираясь последовать его примеру. И на той стороне сидевшие, один за другим, пропадали под столом. Полез и я. Через минуту — все шестнадцать были в сборе, на корточках, прикрываясь свисавшими полотнищами скатерти.

Дверь хлопнула. Нагнувшись, я увидел приближавшиеся ноги в высоких сапогах. И затем — голос Петруши:

— Раз!

Он сделал шаг вдоль стола, лихо сомкнув каблуки.

— Два!

Еще шаг.

— Три!

Мы сидели не шевелясь. Ноги обошли стол. До нас долетало:

— Десять… Одиннадцать…

И довольное покряхтывание…

— Последняя!

Без всякой вежливости, боднув соседа головой, Левченко устремился из-под скатерти. Я за ним. У пустого стола сидел, несколько разрумянившись, Петруша и с аппетитом закусывал. Все шестнадцать рюмок были пусты.

Левченко быстро сел на ближайший стул.

— Скорее, занимайте место.

Я поторопился сесть. Вовремя! Потому что со всех сторон, спеша и толкаясь, поднимались из-под стола фигуры. Кто запоздает — останется без места.

Без места остался Фетисов, намеренно задержавшийся под столом. При общем смехе его отправили в соседнюю комнату — тигром. Онипчук с солдатом, отложив винтовки, внесли, одну за другой, три четвертных. Поставили у окна.

— Заряжай.

Старательно поддерживая бутыль, солдаты вновь наполнили рюмки.

И едва налили — Фетисов не совсем уверенным голосом крикнул:

— Т и г р и д е т!

И все снова поскидывались со стульев. Надо отдать справедливость Петруше: несмотря на шестнадцать рюмок, он соскочил на пол с чрезвычайной, совершенно балетной легкостью.

На Фетисова надежды у нас были плохи: управится ли он с шестнадцатью рюмками? Он и сам в себе, видимо, не был уверен. По крайней мере, его ноги в обтянутых брючках со штрипками подрыгивали, когда он подходил к столу.

— Раз!

Ноги стали отмеривать рюмки вокруг стола.

— Четыре… пять… шесть…

После восьмой — быстрота хода заметно изменилась. После двенадцатой — «тигр» потоптался на месте и внезапно спросил ставшим тоненьким голосом:

— А закусывать можно? — на что капитан ответил басом из-под стола под хохот Петруши:

— Ничего подобного! Только после шестнадцатой.

* * *

— Последняя!

Мы ринулись. Басов выскочил из-под стола в одном сапоге: Петруша держал его за ногу, дабы подвести под тигра. В завязавшейся борьбе поручик оказался в ремизе: возясь с Басовым, он потерял время и вылез последним — без места.

— Успокоишься преждевременно, Мелхиседек, — просипел щетинистый капитан.

— Почему Мел-хис-ти-сек? — старательно выговаривая слоги, спрашивал Фетисов. Он, видимо, осоловел, но бодрился.

— Потому что ругается — длиннее не придумаешь. Ну и мастер! Как начнет — прямо на три версты расстояния. Артиллерию перестреляет. — И, в пример, поручик начал развертывать перед нами такое сложнейшее и действительно бесконечное ругательство, что окончить, пока наливали рюмки, ему не удалось.

Мелхиседек рявкнул из соседней комнаты не своим голосом:

— Т и г р и д е т!

И мы, уже окончательно войдя в игру, нырнули под стол, сталкиваясь плечами и головами…

* * *

Время шло. Тигры менялись. Иные прошли уже по три круга, другие по два. На спусках и подъемах все чаще случались столкновения и даже прямые катастрофы. Под столом было удушливо жарко от разомлевших тел и спиртного дыхания шестнадцати расслабленных ртов. Ноги сменявшихся тигров все медленнее и неувереннее огибали стол, иногда подозрительно долго застаиваясь на месте.

— Эй ты, — кричал тогда из-под стола батальонный, — поджиливаешь, закусываешь!

На что обвиняемый, лягнув ногою под стол, хрипел:

— Докажи. Где ве-вещественные доказательства?

В одном из туров я оказался рядом с Жоржем. За ним числилось уже тридцать две рюмки: для непьющего — порция. Глаза помутнели; он беспрестанно тер рукою лоб.

— Ну как, Жоржик, дела обстоят с культурой? Твердо намеченный в бесконечность путь? — Я показал под стол рукою.

Жорж посмотрел на меня слишком пристально, припоминая. И вдруг закивал головою:

— Да-да, ты прав! Позор! — и, встав, сделал попытку завернуться в скатерть.

Я схватил его за руки. Он отбивался:

— Некультурно быть голым: я — голый! З-заверни меня, пожалуйста, скорей!

Не знаю, удалось бы мне доказать ему, что он ни в малой мере не голый, но из соседней комнаты грянуло:

— Т и г р и д е т!

Мы опустились под стол и… там и остались.

Не одни. К этому моменту под столом покоилось уже не менее шести мертвых тел, оказавшихся неспособными по магическому слову «последняя» вылезти из-под скатерти. Некоторые спали, другие — пробовали еще подняться. Жорж, попав на кучу тел, расстегнул, внезапно разумным жестом, воротник, положил голову на чей-то живот и сейчас же заснул. Я собирался было выбраться по сигналу, но ближайший ко мне, толстый, «тяжелого веса», офицер стиснул меня крепкими, как медвежьи лапы, руками:

— Не пущу. Сиди со мной. Мне страшно.

Я попытался высвободиться. Но он держал как клещами.

— Не пущу!

— Бросьте эти глупости! Сейчас же!

— Ударь меня по морде, — примирительно сказал он, наклоняя голову, — тогда пущу.

— Зачем я вас буду бить? — окончательно рассердился я.

— Не можешь бить, тогда сиди и не рыпайся, — резонно умозаключил толстяк, снова смыкая разжатые было руки. — Только смирно сиди! Тебе — вредно волноваться… — И, икнув, прибавил: — Мне — тоже.

— Га-га! — злорадствовал наверху у стола батальонный. — Онипчук! Снять еще две рюмки, два стула отставить. Всего половина осталась.

После каждого успокоившегося под столом убиралась одна рюмка и один стул.

По следующему туру — из строя выбыли трое; через тур — еще четверо. На ногах оставались только Мелхиседек и батальонный.

Мелхиседек ушел из комнаты тигром. Батальонный приподнял скатерть, выбирая место:

— Ну и кладбище!

Теперь, когда играющих осталось всего двое, стул был один; смена «тигров» казалась, таким образом, обеспеченной: батальонный, Мелхиседек, опять батальонный…

Но Мелхиселек проявил остроумие: четыре раза, гогоча, как гусь, он садился мимо этого единственного стула. И четыре раза подряд лазал батальонный, кряхтя и вытирая лысину, под стол. На пятый, вылезши, он неожиданно крикнул начальственно, как перед фронтом:

— Ты думаешь, козий ты сын, ты будешь пить, а я тебе буду шута на карачках валять! Онипчук, стул! Ставь сюда бутыль. Рюмку!

И, уютно усевшись друг против друга, Мелхиседек и полковник, уже не спеша, стали продолжать выпивку, аккуратно закусывая.

Мне надоело сидеть. Державший меня в плену поручик давно уже спал богатырским сном. Кругом хрипели и присвистывали пьяные, слюнявые рты. Вспомнились горы — стало совсем противно.

Вытянув затекшую ногу, я осторожно вылез. Собутыльники заметили меня только минуты через две. Батальонный недоуменно отставил рюмку:

— Ты что за человек?

Я поклонился официальнейшим образом:

— Тут у вас мои товарищи в гостях, так я за ними.

— Это — питерские? Ах, извините, пожалуйста, — засуетился вдруг полковник, пытаясь застегнуться. — Мы, знаете, тут в некотором роде… А товарищи ваши… фьють…

— Ушли?

— Нет, здесь, — с совершенным убеждением мотнул он ногою под стол. — Но только… как же бы это вам их доставить?.. Впрочем… Онипчук!

— Здесь, вашродь!

— Заложить двуколку.

— Слушаюсь.

— Позвольте познакомиться, — уже вполне уверенно протянул мне руку полковник, — командир Н-ского стрелкового батальона. А это — поручик Мелхиседек. Остальных не представляю: извините, не поймут.

Он приподнял скатерть.

— Видите: иже во святых отец наших… А ваших, помнится, было пять?

— Пять.

— Ну, давайте искать.

Мелхиседек и он разворотили кучу тяжело дышавших тел. Первым извлекли Жоржа, за ним Фетисова. Дольше всех не находили Басова.

— Четыре. Где же пятый? — пыхтел под столом батальонный. — Куда к черту девался пятый? Мелхиседек, поверяй по ногам: которые не наши.

Мелхиседек, ерзая коленками, перебирал ноги.

— Вот дьявол! Ей-богу, все наши. Пятый-то где же? Слопали они его, черти, что ли? Я же сам видел, как он под стол лез. Такая у него еще, извините, рожа несимпатичная: столичная рожа, ар-ристократ! Мелхиседек, считай сызнова. Мелхиседек, я тебе говорю!

Но Мелхиседек, втянув под стол голову, затих. Полковник махнул рукой.

— Ничего не поделаешь, сами видите: лунное затмение. Везите хоть четырех. Пятый разыщется: дошлем, не извольте беспокоиться. Всего вернее — сапогами с кем-нибудь обменялся, теперь нипочем не отличишь. Морды-то, посмотрите, у всех одинаковы: родная мать не узнает.

Я посмотрел: действительно — лица у всех — бритые, бородатые и вовсе еще безволосые — были странно одинаковы одним, мертвенным, затершим черты противным сходством.

Онипчук доложил: подана двуколка. При помощи второго денщика мы уложили, вязанкой, четыре сонных тела и тронулись тихим шагом к гостинице. Мысль о выступлении на следующее утро, естественно, приходилось оставить.

Читать далее

Комментарии:
Написать комментарий

Комментарии

Добавить комментарий