Read Manga Mint Manga Dorama TV Libre Book Find Anime Self Manga GroupLe
Гарнитура: Тип 1 Тип 2 Тип 3 Тип 4 Тип 5 Тип 6 Тип 7 Тип 8 Размер: A A A A A A

Онлайн чтение книги Том 2. Поэмы
Ранние редакции «Демона»

Демон, 1829

I

<Демон>

<1829 год>

<1.> Посвящение

Я буду петь, пока поется,

Пока волненья позабыл,

Пока высоким сердце бьется,

Пока я жизнь не пережил,

В душе горят, хотя безвестней,

Лучи небесного огня,

Но нежных и веселых песней,

Мой друг, не требуй от меня…

Я умер. Светлых вдохновений

Забыта мною сторона

Давно. Как скучен день осенний,

Так жизнь моя была скучна;

Так впечатлений неприятных

Душа всегда была полна;

Поныне о годах развратных

Не престает скорбеть она.

<2.> Посвящение

Я буду петь, пока поется,

Пока, друзья, в груди моей

Еще высоким сердце бьется

И жалость не погибла в ней.

Но той веселости прекрасной

Не требуй от меня напрасно,

И юных гордых дней, поэт,

Ты не вернешь: их нет как нет;

Как солнце осени суровой,

Так пасмурна и жизнь моя;

Среди людей скучаю я:

Мне впечатление не ново…

И вот печальные мечты,

Плоды душевной пустоты!..

* * *

Печальный демон, дух изгнанья,

Блуждал под сводом голубым,

И лучших дней воспоминанья

Чредой теснились перед ним,

Тех дней, когда он не был злым,

Когда глядел на славу бога,

Не отвращаясь от него;

Когда сердечная тревога

Чуждалася души его,

Как дня боится мрак могилы.

И много, много… и всего

Представить не имел он силы…

(Демон узнает, что ангел любит одну смертную, демон узнает и обольщает ее, так что она покидает ангела, но скоро умирает и делается духом ада. Демон обольстил ее, рассказывая, что бог несправедлив и проч. свою ист<орию>).

* * *

Любовь забыл он навсегда.

Коварство, ненависть, вражда

Над ним владычествуют ныне…

В нем пусто, пусто: как в пустыне.

Смертельный след напечатлен

На том, к чему он прикоснется,

И говорят, что даже он

Своим злодействам не смеется,

Что груды гибнущих людей

Не веселят его очей…

Зачем же демон отверженья

Роняет посреди мученья

Свинцовы слезы иногда,

И им забыты на мгновенье

Коварство, зависть и вражда?..

* * *

Демон влюбляется в смертную (монахиню), и она его наконец любит, но демон видит ее ангела-хранителя и от зависти и ненависти решается погубить ее. Она умирает, душа ее улетает в ад, и демон, встречая ангела, который плачет с высот неба, упрекает его язвительной улыбкой.

* * *

Угрюмо жизнь его текла,

Как жизнь развалин. Бесконечность

Его тревожить не могла,

Он хладнокровно видел вечность,

Не зная ни добра, ни зла,

Губя людей без всякой нужды.

Ему желанья были чужды,

Он жег печатью роковой

Того, к кому он прикасался,

Но часто демон молодой

Своим злодействам не смеялся.

Таков осеннею порой

Среди долины опустелой

Один чернеет пень горелый.

Сражен стрелою громовой,

Он прямо высится главой

И презирает бурь порывы,

Пустыни сторож молчаливый.

* * *

Боясь лучей, бежал он тьму,

Душой измученною болен.

Ничем не мог он быть доволен:

Всё горько сделалось ему,

И всё на свете презирая,

Он жил, не веря ничему

И ничего не принимая.

В полночь, между высоких скал,

Однажды над волнами моря

Один, без радости, без горя

Беглец эдема пролетал

И грешным взором созерцал

Земли пустынные равнины.

И зрит, чернеет над горой

Стена обители святой

И башен странные вершины.

Меж низких келий тишина,

Садится поздняя луна,

И в усыпленную обитель

Вступает мрачный искуситель.

Вот тихий и прекрасный звук,

Подобный звуку лютни, внемлет…

И чей-то голос… Жадный слух

Он напрягает. Хлад объемлет

Чело… он хочет прочь тотчас.

Его крыло не шевелится,

И странно – из потухших глаз

Слеза свинцовая катится…

Как много значил этот звук:

Мечты забытых упоений,

Века страдания и мук,

Века бесплодных размышлений,

Всё оживилось в нем, и вновь

Погибший ведает любовь.

М<онахиня>

О чем ты близ меня вздыхаешь,

Чего ты хочешь получить?

Я поклялась давно, ты знаешь,

Земные страсти позабыть.

Кто ты? Мольба моя напрасна.

Чего ты хочешь?..

Д<емон>

Ты прекрасна.

М<онахиня>

Кто ты?

Д<емон>

Я демон. Не страшись…

Святыни здешней не нарушу…

И о спасенье не молись,

Не искусить пришел я душу;

Сгорая жаждою любви,

Несу к ногам твоим моленья,

Земные первые мученья

И слезы первые мои.

Демон, 1830

II

Демон

<Начало 1830 года>

1

Печальный Демон, дух изгнанья,

Блуждал под сводом голубым,

И лучших дней воспоминанья

Чредой теснились перед ним.

Тех дней, когда он не был злым,

Когда глядел на славу бога,

Не отвращаясь от него;

Когда заботы и тревога

Чуждалися ума его,

Как дня боится мрак могилы…

И много, много… и всего

Представить не имел он силы.

В изгнанье жизнь его текла,

Как жизнь развалин. Бесконечность

Его тревожить не могла.

<Он равнодушно видел вечность,>

Не зная ни добра, ни зла,

Губя людей без всякой нужды.

Ему желанья были чужды.

Он жег печатью роковой

Всё то, к чему он прикасался;

И часто Демон молодой

Своим злодействам не смеялся.

Боясь лучей, бежал он тьму.

Душой измученною болен,

Ничем не мог он быть доволен.

Всё горько сделалось ему,

И, всё на свете презирая,

Он жил, не веря ничему

И ничего не признавая.

2

В полночь, между холодных скал,

Однажды над волнами моря

Один, без радости, без горя,

Беглец Эдема пролетал

И грешным взором созерцал

Земли пустынные равнины,

И зрит: белеют под горой

Стена обители святой

И башен странные вершины.

Меж бедных келий тишина.

Садится поздняя луна;

И в усыпленную обитель

Вступает мрачный искуситель.

<Вдруг> тихий и прекрасный звук,

<Подобн>ый звуку лютни, внемлет,

И чей-то голос. Жадный слух

Он напрягает. Хлад объемлет

Чело… Он хочет прочь тотчас –

Его крыло не шевелится.

И – чудо! – из померкших глаз

Слеза свинцовая катится.

3

Как много значит этот звук!

Века минувших упоений,

Века изгнания и мук,

Века бесплодных размышлений,

Всё оживилось в нем, но вновь

Ужель узнает он любовь?

Тому не быть: так, если мчится

Сын ливня в поле мутный ключ,

И солнца полумертвый луч

На нем случайно отразится,

Он лишь мгновенно озарит,

А мутных вод не просветит.

Влетает в келью дух смущенный.

Украдкою, как некий вор,

Минует образ позлащенный,

Со страхом отвращает взор,

Он зрит божественные книги,

Лампаду, четки и вериги.

Но где же звуки? Где же та,

К которой сильная мечта

Его влечет?.. Облокотившись,

С испанской лютнею она

Сидела молча у окна,

И кудри черные, скатившись

На веки нежные очей,

Служили покрывалом ей.

Исполнена какой-то думой,

Младая волновалась грудь.

Вот поднялась. На свод угрюмый

Она задумала взглянуть.

Как звезды омраченной дали,

Глаза монахини сияли,

Как неба утра облака,

Ее лилейная рука

Была пленительна; и струны

Согласно вздрогнули под ней.

Угрюм, как ночи мрак безлунный,

Потупя взгляд своих очей,

Окованный ее игрою,

Стоял злой дух. Ему любить

Не должно сердца допустить.

Он связан клятвой роковою.

(И эту клятву молвил он,

Когда блистающий Сион

Оставил с гордым сатаною.)

………………

………………

Он искусить хотел – не мог,

Не находил в себе искусства;

Забыть – забвенья не дал бог,

Любить – недоставало чувства;

Хотя он для любви готов

Оставить полк своих духов

И без могущества, без силы

Скитаться посреди миров,

Как труп вампира, из могилы

Исторгшись, бродит меж людей

Страшилищем немых ночей…

Легок, как падающий снег

По ветру средь зимы холодной,

Мой Демон, волею свободный,

Летучий направляет бег –

Прочь-прочь от места, где впервые

Земные слезы уронил,

Нарушил клятвы роковые

И князя бездны раздражил,

Но прелесть звуков и виденья

Остались на душе его,

И в памяти сего мгновенья

Уж не загладит ничего.

4

Но кто ж она ? Зачем сокрыта

В пустыне, меж высоких стен?

Иль это добровольный плен,

И ею радость позабыта?

Иль краска черная одежд

С ее душой была согласна?

Ее история ужасна,

Как вспоминанье без надежд.

Она отца и мать не знала,

И люльку детскую ее

Старушка чуждая качала…

Но это ль бедное житье,

Любовь ли сердце испугала,

Опасность ли – о том узнать

Никто не думал испытать.

………………

Как часто дева у окошка

Взирала на берег морской.

Печаль ее хотя немножко

В то время делалась живой.

На море вихри бушевали,

И волны синие вставали;

В расселинах стены крутой

Протяжный раздавался вой;

А дева – взор ясней лазури –

При шуме капель дождевых

Согласовала с воем бури

Игру печальных струн своих.

Но с той минуты, как нечистый

К ней приходил в ночи тенистой,

Она молиться уж нейдет

И не играет, не поет,

Ей колокола звон противен,

В ней кроется холодный яд,

Ни моря шум, ни ветр, ни ливень

Мечты, как было, не родят.

5

И бедный Демон удалился

От силы адской с этих пор,

Он на хребет далеких гор

В ледяный грот переселился,

Где под снегами хрустали

Корой огнистою легли,

Природы дивные творенья.

Ее причудливой игры

Он наблюдает измененья.

Составя светлые шары,

Он их по ветру посылает,

Велит им путнику блеснуть

И над болотом освещает

Заглохший, неезжаный путь.

Когда метель гудет и свищет,

Он охраняет прошлеца,

Сдувает снег с его лица

И для него защиту ищет…

И часто прежней пустоты

Он слышит муки. Красоты

Волшебной стан пред ним летает;

И пламя новое мечты

Его крылами обнимает.

Изгнанник помнит свет небес,

Огни потерянного рая;

Тоской неистовой сгорая,

Он зажигает темный лес,

Любуясь на пожар трескучий.

Скалы́ на корне вековом

Срывая, как нежданный гром,

Свергает вниз рукой могучей –

И гул подъемлется кругом.

Но уж не то его тревожит,

Что прежде; тот железный сон

Прошел – любить он может – может –

И в самом деле любит он.

И хочет в путь опять пускаться,

Чтоб с милой девой повидаться,

Чтоб раз ей в очи поглядеть

И невозвратно улететь…

6

Едва блестящее светило

На небо юное взошло

И моря синее стекло

Лучами утра озарило,

Как Демон видел пред собой

Стену обители святой,

Где полразрушенная келья

Так много милого хранит.

Полетом он туда спешит.

Но нет в душе его веселья.

Какой-то непонятный страх

В ледя́ных светится глазах.

Вот дверь простая перед ними.

Томяся муками живыми,

Он долго медлил; он не мог

Переступить через порог,

Как будто бы он там погубит,

Что на минуту отдал рок…

………………

Теперь лишь видно, что он любит!

Теперь лишь признаки любви:

Волнение надежд несмелых

И пламень неземной крови́

Видны в чертах окаменелых!..

7

Он в келье. Но зачем же он

Не привлечет ее вниманья?

Зачем не пьет ее дыханья?

Не вздох любви – могильный стон,

Как эхо, из груди разбитой

Протяжно вышел наконец.

И сердце, кровию облито,

Отяжелело, как свинец.

Его рука остановилась

На воздухе. Сведенный перст

Оледенел. Хоть взор отверзт:

В нем ничего не отразилось,

Кроме презренья – но к чему?

Что показалося ему?

8

Посланник рая, ангел нежный,

В одежде дымной, белоснежной,

Стоял с блистающим челом

Вблизи монахини прекрасной

И от врага с улыбкой ясной

Приосенил ее крылом,

Они счастливы, святы оба!

И – мщенье, ненависть и злоба

Взыграли демонской душой.

Он вышел твердою стопой.

Он вышел. Сколько чувств различных,

С давнишних лет ему привычных,

В душе теснятся! Сколько дум

Меняет беспокойный ум!..

Красавице погибнуть надо.

Ее не пощадит он вновь,

Погибнет – прежняя любовь

Не будет для нее оградой!..

9

Как жалко! Он уже хотел

На путь спасенья возвратиться,

Забыть толпу недобрых дел,

Позволить сердцу оживиться.

Творцу природы, может быть,

Внушил бы Демон сожаленье,

И благодатное прощенье

Ему б случилось получить.

Но поздно! Сын безгрешный рая

Вдруг разбудил мятежный ум.

Кипит он, ревностью пылая,

Явилась снова воля злая

И яд преступных, черных дум.

И вот, облекшись в образ томный,

Обманчивый он принял вид,

Он юноша печальный, скромный,

Какой-то тенью взор облит.

Его опущенные крылья

Объяты участью бессилья.

На голове венец златой

Померкнул и покрылся мглой.

Он ждет, у стен святых блуждая,

Когда останется одна

Его монахиня младая;

Когда нескромная луна

Взойдет, пустыню озаряя.

Он ожидает час глухой,

Текущий под ночною мглой,

Час тайных встреч и наслаждений

И незаметных преступлений.

Он к ней прокрадется туда,

Среди обители уснувшей;

И там погубит навсегда

Предмет любви своей минувшей!

10

Лампада в келье чуть горит.

Лукавый с девою сидит.

И дрожь и страх ее объемлет,

Она, как смерть бледнея, внемлет.

Она

Земные страсти позабыть

Я поклялась давно, ты знаешь.

К чему ж теперь меня смущаешь?

Чего ты хочешь получить?

О! – кто ты? – речь твоя опасна!

Чего ты хочешь?..

Дух

Ты прекрасна!

Она

Кто ты?

Дух

Я демон, не страшись:

Святыни здешней не нарушу.

И о спасенье не молись,

Не искусить пришел я душу.

К твоим ногам, томясь в любви,

Несу покорные моленья,

Земные первые мученья

И слезы первые мои!

Не расставлял я людям сети

С толпою грозной злых духов:

Брожу один среди миров

Несметное число столетий.

Не выжимай из груди стон,

Не отгоняй меня укором:

Несправедливым приговором

Я на изгнанье осужден.

Не зная радости минутной,

Живу над морем и меж гор,

Как перелетный метеор,

Оставлен всеми, бесприютный…

И слишком горд я, чтоб просить

У бога вашего прощенья.

Я полюбил мои мученья

И не могу их разлюбить.

Но ты, ты можешь оживить

Своей любовью непритворной

Мою томительную лень

И жизни скучной и позорной

Непролетающую тень!..

11

В часы суровой непогоды

В осенний день, когда меж скал,

Пенясь, крутясь, шумели воды,

Восточный ветер бушевал,

И тучи серыми рядами

Перебегали небесами;

Зловещий колокола звон,

Как умирающего стон,

Раздался глухо над волнами.

К чему манит отшельниц он?..

Не на молитву поспешали

В обширный и высокий храм,

Не двум счастливым женихам

Свечи дрожащие пылали:

В средине церкви мех звучал,

И катафалк блестел прекрасный,

На нем богатый гроб стоял,

В гробу мертвец лежал безгласный;

Зачем не слышен плач родных

И не видать во храме их?

И кто мертвец? Едва приметный

Остаток прежней красоты

Являют мертвые черты.

Уста закрытые бесцветны.

И в сердце томной страсти яд

Ее глаза не поселят,

Хотя еще весьма недавно

Они владели над душой,

Неугомонной, своенравной,

В борьбе безумной и неравной

Не знавшей власти над собой.

За час до горестной кончины

Духовника на миг единый

Младая дева призвала:

Желанья, добрые дела

И запрещенные деянья

Открыть с слезами покаянья.

Пришел исповедник. Но вдруг

Его безумный хохот встретил.

Он на лице ее заметил

Борение последних мук,

Припадки судорог ужасных.

Он разобрал в речах неясных:

«Ты!.. Демон!.. О!.. Коварный друг!..

Своими сладкими речами…

Ты… бедную… заворожил…

Ты был любим и не любил,

Ты б мог спастись, а погубил…

Проклятье сверху, мрак под нами!»

Но кто безжалостный злодей,

Тогда не понял старец честный,

И жизнь монахини моей

Осталась людям неизвестной.

12

С тех пор промчалось много лет.

Пустела тихая обитель,

И время, общий разрушитель,

Смывало постепенно след

Высоких стен. И храм священный

Добычей бури и дождей

Соделался. Между дверей

Вздыхая ходит ветр не пленный.

Внутри на ликах расписных,

На утвари позолоченной

И средь расселин стен седых

Большой паук, пустынник новый,

Кладет нитей своих основы.

Сбегаючи со скал крутых,

Ища приют от непогоды,

Случалось, лань, дитя свободы,

Входила в кельи; – и – порой

Стола нескромное паденье

Среди развалины глухой

Вдруг приводило в удивленье

Ее – но нынче ничему

Нельзя встревожить тишину.

Что может падать, то упало,

Что мрет, то умерло давно;

Что живо, то бессмертно стало;

Но время вживе удержало

Воспоминание одно…

И море пенится и злится,

И сильно плещет и шумит,

Когда волнами устремится

Обнять береговой гранит;

Он вдался в море одиноко;

На нем чернеет крест высокой;

Всегда скалой отражены,

Струи белятся пеной вольной,

Волна теснится у волны,

И слышен ропот своевольный,

И удаляются толпой,

Другим предоставляя бой.

13

Над тем крестом, над той скалою

Однажды утренней порою

С глубокой думою стоял

Дитя Эдема, ангел мирный;

И слезы молча утирал

Своей одеждою сапфирной.

И кудри мягкие, как лен,

С главы венчанной упадали,

И крылья легкие, как сон,

За белыми плечьми сияли;

Стан тонкий свеж и прям: таков

Зеленый кипарис садов.

………………

………………

Вот тихо над крестом склонился.

Казалось, будто он молился

За душу девы молодой.

Увы! Напрасные моленья,

Ее страстям уж нет прощенья…

Тогда над синей глубиной

Дух гордости и отверженья

Летел с вершины диких гор,

Как будто прелести творенья

Непозволительный укор.

Как свод безлучный в день осенний,

Был мрачен искуситель гений.

Он близ могилы промелькнул

И, тусклый, мертвый взор кидая,

Посла потерянного рая

Улыбкой горькой упрекнул…

(Конец)

Демон: Поэма, 1831

III

Демон

Поэма

1831 год

Посвящение

Прими мой дар, моя мадона!

С тех пор как мне явилась ты,

Моя любовь мне оборона

От порицаний клеветы.

Такой любви нельзя не верить,

А взор не скроет ничего:

Ты не способна лицемерить,

Ты слишком ангел для того!

Скажу ли? – предан самовластью

Страстей печальных и судьбе,

Я счастьем не обязан счастью,

Но всем обязан я – тебе.

Как демон, хладный и суровый,

Я в мире веселился злом,

Обманы были мне не новы,

И яд был на́ сердце моем;

Теперь, как мрачный этот Гений,

Я близ тебя опять воскрес

Для непорочных наслаждений,

И для надежд, и для небес.

* * *

Cain.

Who are you?

Lucifer.

Master of spirits.

Cain.

And being so, canst thou

Leave them, and walk with dust?

Lucifer.

I know the thoughts

Of dust, and feel for it, and with you.

L. Byron. Cain. [125]Каин.

Кто ты?

Люцифер.

Властелин духов.

Каин.

Но если так, можешь ли ты

Покидать их и пребывать с смертными?

Люцифер.

Я знаю мысли

Смертных и сочувствую им, и заодно с вами.

Л<орд> Байрон. Каин.
(Англ.).

Печальный демон, дух изгнанья,

Блуждал под сводом голубым,

И лучших дней воспоминанья

Чредой теснились перед ним;

Тех дней, когда он не был злым,

Когда глядел на славу бога,

Не отвращаясь от него,

Когда заботы и тревога

Чуждалися ума его,

Как дня боится мрак могилы;

И много, много… и всего

Припомнить не имел он силы.

Уныло жизнь его текла

В пустыне Мира. Бесконечность

Жилище для него была.

Он равнодушно видел вечность,

Не зная ни добра, ни зла,

Губя людей без всякой нужды.

Ему желанья были чужды.

Он жег печатью роковой

Всё то, к чему ни прикасался!..

И часто демон молодой

Своим злодействам не смеялся.

Страшась лучей, бежал он тьму;

Душой измученною болен,

Ничем не мог он быть доволен,

Всё горько сделалось ему;

И, всё на свете презирая,

Он жил, не веря ничему

И ничего не признавая.

………………

Однажды, вечером, меж скал

И над седой равниной моря,

Без дум, без радости, без горя,

Беглец Эдема пролетал

И грешным взором созерцал

Земли пустынные равнины,

И зрит: белеет под горой

Стена обители святой

И башен странные вершины.

Меж бедных келий тишина;

Встает багровая луна;

И в усыпленную обитель

Вступает мрачный искуситель.

Вдруг тихий и прекрасный звук,

Подобный звуку лютни, внемлет,

И чей-то голос. Жадный слух

Он напрягает: хлад объемлет

Чело. Он хочет прочь тотчас:

Его крыло не шевелится;

И – чудо! – из померкших глаз

Слеза свинцовая катится.

Поныне возле кельи той

Насквозь прожженный виден камень

Слезою жаркою, как пламень,

Нечеловеческой слезой.

Как много значил этот звук!

Века минувших упоений,

Века изгнания и мук,

Века бесплодных размышлений,

Всё оживилось в нем опять.

Но что ж? Ему не воскресать

Для нежных чувств. Так, если мчится

По небу летнему порой

Отрывок тучи громовой,

И луч случайно отразится

На сумрачных краях, она

Тот блеск мгновенный презирает

И путь неверный продолжает

Хладна, как прежде, и темна.

Проникнул в келью дух смущенный.

Со страхом отвращает взор,

Минуя образ позлащенный,

Как будто видя в нем укор.

Он зрит божественные книги,

Лампаду, четки и вериги;

Но где же звуки? Где же та,

К которой сильная мечта

Его влечет? Она сидела

На ложе, с лютнею в руках,

И песню гор играя пела.

И, мнилось, всё в ее чертах

Земной беспечностью дышало;

И кольцы русые кудрей

Сбегали, будто покрывало,

На веки нежные очей.

Исполнена какой-то думой,

Младая волновалась грудь…

Вот поднялась; на свод угрюмый

Она задумала взглянуть:

Как звезды омраченной да́ли,

Глаза монахини сияли;

Ее лилейная рука,

Бела, как утром облака,

На черном платье отделялась,

И струны отвечали ей

Что дальше, то сильней, сильней.

Тоской раскаянья, казалось,

Была та песня сложена!

Меж тем, как путник любопытный,

В окно, участием полна,

На деву, жертву грусти скрытной,

Смотрела ясная луна!..

Окован сладостной игрою

Стоял злой дух. Ему любить

Не должно сердца допустить:

Он связан клятвой роковою;

(И эту клятву молвил он,

Когда блистающий Сион

Оставил с гордым сатаною).

Он искушать хотел, – не мог,

Не находил в себе искусства;

Забыть? – забвенья не дал бог;

Любить? – недоставало чувства!

Что делать? – новые мечты

И чуждые поныне муки!

Так, демон, слыша эти звуки,

Чудесно изменился ты.

Ты плакал горькими слезами,

Глядя на милый свой предмет,

О том, что цепь лежит меж вами,

Что пламя в мертвом сердце нет;

Когда ты знал, что не принудит

Его минута полюбить,

Что даже скоро, может быть,

Она твоею жертвой будет.

И удалиться он спешил

От этой кельи, где впервые

Нарушил клятвы неземные

И князя бездны раздражил;

Но прелесть звуков и виденья

Осталась на душе его,

И в памяти сего мгновенья

Уж не изгладит ничего.

………………

Спустя сто лет пергамент пыльный

Между развалин отыскал

Какой-то странник. Он узнал,

Что это памятник могильный;

И с любопытством прочитал

Он монастырские преданья

О жизни девы молодой,

И им поверил, и порой

Жалел об ней в часы мечтанья.

Он перевел на свой язык

Рассказ таинственный, но свету

Не передам я повесть эту:

Ценить он чувства не привык!

………………

Печальный демон удалился

От силы адской с этих пор.

Он на хребет далеких гор

В ледяный грот переселился,

Где под снегами хрустали

Корой огнистою легли –

Природы дивные творенья!

Ее причудливой игры

Он наблюдает измененья.

Составя светлые шары,

Он их по ветру посылает,

Велит им путнику блеснуть

И над болотом освещает

Опасный и заглохший путь.

Когда метель гудет и свищет,

Он охраняет прошлеца;

Сдувает снег с его лица

И для него защиту ищет.

И часто, подымая прах

В борьбе с летучим ураганом,

Одетый молньей и туманом,

Он дико мчится в облаках,

Чтобы в толпе стихий мятежной

Сердечный ропот заглушить,

Спастись от думы неизбежной

И незабвенное – забыть!

Но всё не то его тревожит,

Что прежде. Тот железный сон

Прошел. Любить он может, может,

И в самом деле любит он;

И хочет в путь опять пускаться,

Чтоб с милой девой повидаться,

Чтоб раз ей в очи посмотреть

И невозвратно улететь!

………………

………………

Едва блестящее светило

На небо юное взошло

И моря синее стекло

Лучами утра озарило,

Как демон видел пред собой

Стену обители святой,

И башни белые, и келью,

И под решетчатым окном

Цветущий садик. И кругом

Обходит демон; но веселью

Он недоступен. Тайный страх

В ледя́ных светится глазах.

Вот дверь простая перед ними.

Томяся муками живыми,

Он долго медлил, он не мог

Переступить через порог,

Как будто бы он там погубит

Всё, что еще не отнял рок.

О! Как приметно, что он любит!

Всё тихо – вдруг услышал он

Давно знакомой лютни звон;

Слова певицы вдохновенной

Лились, как светлые струи;

Но не понравились они

Тому, кто с думой дерзновенной

Искал надежды и любви.

Песнь монахини

1

Как парус над бездной морской,

Как под вечер златая звезда,

Явился мне ангел святой –

Не забуду его никогда.

2

К другой он летел иль ко мне,

Я напрасно б старалась узнать.

Быть может, то было во сне…

О! Зачем должен сон исчезать?

3

Тебя лишь любила, творец,

Я поныне с младенческих дней,

Но видит душа наконец,

Что другое готовилось ей.

4

Виновна я быть не должна:

Я горю не любовью земной;

Чиста, как мой ангел, она,

Мысль об нем неразлучна с тобой!

5

Он отблеск величий твоих,

Ты украсил чело его сам.

Явился он мне лишь на миг, –

Но за вечность тот миг не отдам!

Умолкла. Ветер моря хладный

Последний звук унес с собой.

Непобедимою судьбой

Гонимый, демон безотрадный

Проникнул в келью. Что же он

Не привлечет ее вниманье?

Зачем не пьет ее дыханье?

Не вздох любви – могильный стон,

Как эхо, из груди разбитой

Протяжно вышел наконец;

И сердце, яростью облито,

Отяжелело, как свинец.

Его рука остановилась

На воздухе. Сведенный перст

Оледенел. Хоть взор отверзт,

В нем ничего не отразилось,

Кроме презренья. Но к кому?

Что показалося ему?

Посланник рая, ангел нежный,

В одежде дымной, белоснежной,

Стоял с блистающим челом

Вблизи монахини прекрасной

И от врага с улыбкой ясной

Приосенил ее крылом.

Они счастливы, святы оба!

И – зависть, мщение и злоба

Взыграли демонской душой.

Он вышел твердою ногой;

Он вышел – сколько чувств различных,

С давнишних лет ему привычных,

В душе теснится! Сколько дум

Меняет беспокойный ум!

Красавице погибнуть надо,

Ее не пощадит он вновь.

Погибнет: прежняя любовь

Не будет для нее оградой!

Как жалко! Он уже хотел

На путь спасенья возвратиться,

Забыть толпу преступных дел,

Позволить сердцу оживиться!

Творцу природы, может быть,

Внушил бы демон сожаленье

И благодатное прощенье

Ему б случилось получить.

Но поздно! Сын безгрешный рая

Вдруг разбудил мятежный ум:

Кипит он, ревностью пылая,

Явилась снова воля злая

И яд коварных, черных дум.

Но впрочем, он перемениться

Не мог бы: это был лишь сон.

И рано ль, поздно ль, пробудиться

Навеки должен был бы он.

Успело зло укорениться

В его душе с давнишних дней:

Добро не ужилось бы в ней;

Его присвоить, им гордиться

Не мог бы демон никогда;

Оно в нем было бы чужое,

И стал бы он несчастней вдвое.

Взгляните на волну, когда

В ней отражается звезда;

Как рассыпаются чудесно

Вокруг сребристые струи!

Но что же? Блеск тот – блеск небесный,

Не завладеют им они.

Их луч звезды той не согреет;

Он гаснет – и волна темнеет!

Злой дух недолго размышлял:

Он не впервые отомщал!

Он образ смертный принимает,

Венец чело его ласкает,

И очи черные горят,

И этот самый пламень – яд!

Он ждет, у стен святых блуждая,

Когда останется одна

Его монахиня младая,

Когда нескромная луна

Взойдет, пустыню озаряя;

Он ожидает час глухой,

Текущий под ночною мглой,

Час тайных встреч и наслаждений

И незаметных преступлений.

Он к ней прокрадется туда,

Под сень обители уснувшей,

И там погубит навсегда

Предмет любви своей минувшей!

………………

Лампада в келье чуть горит.

Лукавый с девою сидит;

И чудный страх ее объемлет.

Она, как смерть бледнея, внемлет.

Она

Страстей волненья позабыть

Я поклялась давно, ты знаешь!

К чему ж теперь меня смущаешь?

Чего ты хочешь получить?

О, кто ты? – речь твоя опасна!

Чего ты хочешь?

Незнакомец

Ты прекрасна!

Она

Кто ты?

Незнакомец

Я демон! – не страшись:

Святыни здешней не нарушу!

И о спасенье не молись –

Не искушать пришел я душу.

К твоим ногам, томясь в любви,

Несу покорные моленья,

Земные первые мученья

И слезы первые мои!

Не расставлял я людям сети

С толпою грозной злых духов;

Брожу один среди миров

Несметное число столетий!

Не выжимай из груди стон,

Не отгоняй меня укором:

Несправедливым приговором

Я на изгнанье осужден.

Не зная радости минутной,

Живу над морем и меж гор,

Как перелетный метеор,

Как степи ветер бесприютный!

И слишком горд я, чтоб просить

У бога вашего прощенья:

Я полюбил мои мученья

И не могу их разлюбить.

Но ты, ты можешь оживить

Своей любовью непритворной

Мою томительную лень

И жизни скучной и позорной

Непролетающую тень!

Она

На что мне знать твои печали,

Зачем ты жалуешься мне?

Ты виноват…

Незнакомец

Против тебя ли?

Она

Нас могут слышать…

Незнакомец

Мы одне!

Она

А бог?

Незнакомец

На нас не кинет взгляда!

Он небом занят, не землей.

Она

А наказанье, муки ада?

Незнакомец

Так что ж? – ты будешь там со мной!

Мы станем жить любя, страдая,

И ад нам будет стоить рая;

Мне рай – везде, где я с тобой!

Так говорил он; и рукою

Он трепетную руку жал

И поцелуями порою

Плечо девицы покрывал.

Она противиться не смела,

Слабела, таяла, горела

От неизвестного огня,

Как белый снег от взоров дня!

………………

В часы суровой непогоды,

В осенний день, когда меж скал,

Пенясь, крутясь, шумели воды,

Восточный ветер бушевал,

И темносерыми рядами

Неслися тучи небесами,

Зловещий колокола звон,

Как умирающего стон,

Раздался глухо над волнами.

К чему зовет отшельниц он?

Не на молитву поспешали

В обширный и высокий храм,

Не двум счастливым женихам

Свечи дрожащие пылали:

В средине церкви гроб стоял,

В гробу мертвец лежал безгласный,

И ряд монахинь окружал

Тот гроб с недвижностью бесстрастной.

Зачем не слышен плач родных

И не видать во храме их?

И кто мертвец? Едва приметный

Остаток прежней красоты

Являют бледные черты;

Уста закрытые бесцветны,

И в сердце пылкой страсти яд

Сии глаза не поселят,

Хотя еще весьма недавно

Владели бурною душой,

Неизъяснимой, своенравной,

В борьбе безумной и неравной

Не знавшей власти над собой.

За час до горестной кончины,

Когда сырая ночи мгла

На усыпленные долины

Прозрачной дымкою легла,

Духовника на миг единый

Младая дева призвала,

Чтоб жизни грешные деянья

Открыть с слезами покаянья.

И он приходит к ней; но вдруг

Его безумный хохот встретил.

Старик в лице ее заметил

Борение последних мук.

На предстоящих не взирая,

Шептала дева молодая:

«О, демон! О, коварный друг!

Своими сладкими речами

Ты бедную заворожил…

Ты был любим, а не любил…

Ты мог спастись, а погубил,

Проклятье сверху, мрак под нами!»

Но кто безжалостный злодей,

Тогда не понял старец честный,

И жизнь монахини моей

Осталась людям неизвестной.

С тех пор промчалось много лет,

Пустела древняя обитель,

И время, общий разрушитель,

Смывало постепенно след

Высоких стен; и храм священный

Стал жертва бури и дождей.

Из двери в дверь во мгле ночей

Блуждает ветр освобожденный.

Внутри, на ликах расписных

И на окладах золотых,

Большой паук, пустынник новый,

Кладет сетей своих основы.

Не раз, сбежав со скал крутых,

Сайгак иль серна, дочь свободы,

Приют от зимней непогоды

Искали в кельях. И порой

Забытой утвари паденье

Среди развалины глухой

Их приводило в удивленье!

Но в наше время ничему

Нельзя нарушить тишину:

Что может падать, то упало,

Что мрет, то умерло давно,

Что живо, то бессмертно стало;

Но время вживе удержало

Воспоминание одно!

И море пенится и злится,

И сильно плещет и шумит,

Когда волнами устремится

Обнять береговой гранит:

Он вдался в море одиноко,

На нем чернеет крест высокой.

Всегда скалой отражена,

Покрыта пылью белоснежной,

Теснится у волны волна,

И слышен ропот их мятежный,

И удаляются толпой,

Другим предоставляя бой.

Над тем крестом, над той скалою,

Однажды утренней порою

С глубокой думою стоял

Дитя Эдема, ангел мирный;

И слезы молча утирал

Своей одеждою сапфирной.

И кудри мягкие, как лен,

С главы венчанной упадали,

И крылья легкие, как сон,

За белыми плечьми сияли.

И был небесный свод над ним

Украшен радугой цветистой,

И воды с пеной серебристой

С каким-то трепетом живым

К скалам теснились вековым.

Всё было тихо. Взор унылый

На небо поднял ангел милый,

И с непонятною тоской

За душу грешницы младой

Творцу молился он. И, мнилось,

Природа вместе с ним молилась.

Тогда над синей глубиной

Дух гордости и отверженья

Без цели мчался с быстротой;

Но ни раскаянья, ни мщенья

Не изъявлял суровый лик:

Он побеждать себя привык!

Не для других его мученья!

Он близ могилы промелькнул

И, взор пронзительный кидая,

Посла потерянного рая

Улыбкой горькой упрекнул!..

Конец

Первоначальные наброски к III редакции «Демона»

<1. Посвящение>

Когда последнее мгновенье

Мой взор навеки омрачит,

И в мир, где казнь или спасенье,

Душа поэта улетит,

Быть может, приговор досадной

Прикажет возвратиться ей

Туда, где в жизни безотрадной

Она томилась столь<ко> дней;

Тогда я буду всё с тобою

И берегись мне изменить <…>

<2. Песня монахини>

Незримый ангел пел мне раз

Про мир иной; с того мгновенья

Спокойствие бежит от глаз.

Усну ли – сна желанный час

Тревожат чудные виденья.

Как запах милого цветка

Весть подает об нем порою,

Так знаю я, когда тоска

Покинет грудь мою слегка,

Что ангел счастия со мною.

Я одного его люблю,

Зато любовью бесконечной;

Услышит песню он мою,

В каком бы ни был он краю, –

Нежней меня его любить

Не станет женщина другая;

Но должен мне творец простить;

Любовь к нему не может быть

Преступна, как любовь земная.

Демон, 1831

IV

<Демон>

<1831 год>

По голубому небу пролетал

Однажды Демон. С злобою немой

Он в беспредельность грустный взор кидал,

И вспоминанья перед ним толпой

Теснились. Это небо, где творец

Внимал его хвалам и наконец

Проклятьям, эти звезды… всё кругом

Прекрасно в блеске вечно-молодом;

Как было в тот святой, великий час,

Когда от мрака отделился свет,

И, ангел радостный, он в первый раз

Взглянул на будущность. И сколько лет,

И сколько тысяч лет с тех пор прошло!

И он уже не тот. Его чело

Померкло… он один, один… один…

Враг счастья и порока властелин.

Изгнанник, для чего тоскуешь ты

О том, что невозвратно? – но пускай!

Не воскресив душевной чистоты,

Ты не найдешь потерянный свой рай!

Напрасно обращен преступный взор

На небеса: их свет – тебе укор.

Будь горд. Старайся мстить, живи, губя.

Но что ж? – и зло не радует тебя?

И часто, очень часто людям он

Завидовал. У них надежда есть

На искупленье, на могильный сон.

Все их несчастья легче перенесть

Одной палящей капли адских мук.

И вечность (это слово, этот звук,

Который значит всё) им не страшна.

Нет! Вечность для рабов не создана!

Так мыслил Демон. Медленно крылом,

Спускаяся на землю, рассекал

Он воздух. Всё цвело в краю земном.

Весенний день краснея догорал.

Растения и волны, ветерком

Колеблемы, негреющим лучом

Казались зажжены. Туман сырой

Ревниво подымался над землей.

И только крест пустынный, наконец,

Стоящий на горе, едва в дали

Блестел. И гаснет! Звездный свой венец

Надела ночь. В молчании текли

Светила неба в этот мирный час,

Но в их молчанье есть понятный глас,

О будущем пророчествует он.

Вот встала и луна. Повсюду сон.

Свети! Свети, прекрасная луна!

Природа любит шар твой золотой,

В его сиянье нежится она,

Одетая полупрозрачной мглой.

Но человека любишь ты дразнить

Несбыточной мечтой. Как не грустить,

Когда на нас ты льешь свой бледный свет, –

Ты – памятник всего, чего уж нет!

* * *

Я хотел писать эту поэму в стихах: но нет. – В прозе лучше.

Демон, 1833–1834

V

Демон

<1833–1834 годы>

1

Печальный Демон, дух изгнанья,

Блуждал под сводом голубым,

И лучших дней воспоминанья

Чредой теснились перед ним;

Тех дней, когда он не был злым,

Когда глядел на славу бога,

Не отвращаясь от него,

Когда заботы и тревога

Чуждалися ума его,

Как дня боится мрак могилы,

И много, много… и всего

Представить не имел он силы.

Уныло жизнь его текла

В пустыне мира – и на вечность

Он пригляделся – но была

Мучительна его беспечность.

Путем, назначенным судьбой,

Он равнодушно подвигался;

Он жег печатью роковой

Всё то, к чему ни прикасался.

Смеясь над злом и над добром,

Стыдясь надежд, стыдясь боязни,

Он с гордым встретил бы челом

Прощенья глас, как слово казни;

Он жил забыт и одинок,

Грозой оторванный листок,

Угрюм и волен, избегая

И свет небес, и ада тьму,

Он жил, не веря ничему

И ничего не признавая.

Как черный саван, на земле

Лежала ночь… вились туманы

По гребням гор; на их челе,

Сторожевые великаны,

Гнездились стаи облаков,

И вечно ропщущее море

Гуляло мирно на просторе,

Сверкая пеною валов.

Между прибрежных диких скал

Беглец Эдема пролетал.

Он взор, исполненный презренья,

Вперил на грешный мир земной

И зрит в тумане отдаленья

Верхи обители святой.

У стен ее, прохлады полны,

Однообразно шепчут волны.

Кругом ее густых дерев

Сплелись кудрявые вершины,

И кое-где из их средины,

Стремясь достать до облаков,

Встает, белея, остов длинный

Зубчатой башни, и над ней,

Символ спасения забвенный,

Чернеет ржавый крест, нагбенный

Усильем бури и дождей.

Меж бедных келий храм огромный.

Едва сквозь длинное окно

Глядит лампады луч нескромный.

Внутри всё спит давным-давно.

Всё вкруг таинственно и темно.

Вот одинока и красна

Встает двурогая луна,

И в усыпленную обитель

Вступает мрачный искуситель.

Вдруг тихий и прекрасный звук,

Подобно звуку лютни, внемлет;

И чей-то голос. Жадный слух

Он напрягает. Хлад объемлет

Чело. Он хочет прочь тотчас:

Его крыло не шевелится,

И – чудо! – из померкших глаз

Слеза свинцовая катится.

Поныне возле кельи той

Насквозь прожженный виден камень

Слезою жаркою, как пламень,

Нечеловеческой слезой.

Как много значил этот звук!

Века минувших упоений,

Века изгнания и мук,

Века бесплодных размышлений

О настоящем и былом –

Всё разом отразилось в нем.

Проникнул в келью дух смущенный,

Минуя образ позлащенный,

Как будто видя в нем укор,

Со страхом отвращает взор;

В углу из мрамора мадона,

Лампада медная над ней,

На голове ее корона

Из роз душистых и лилей.

У стенки девственное ложе,

Луна, смеясь, в окно глядит,

А у окна… всесильный боже!

Что с ним? – он млеет! Он дрожит!

По струнам лютни ударяя,

Пред ним, озарена луной,

В одежде черной власяной

Была монахиня младая;

Она сидела перед ним

Объята жаром вдохновенья,

Мила, как первый херувим,

Как первые звезды творенья.

В больших глазах ее порой

Невнятно говорило что-то

Невыразимою тоской,

Неизъяснимою заботой.

Полураскрытые уста

Живые изливали звуки;

В них было всё: моленья, муки,

Слова надежд, слова разлуки

И детских мыслей простота.

И грудь высоко воздымалась.

И обнаженная рука,

Белей, чем утром облака,

К струнам, как ветер, прикасалась.

Клянусь святыней гробовой,

Лучом заката и востока,

Властитель Персии златой

И ни единый царь земной

Не целовал такого ока!

Гаремов брызжущий фонтан

Ни разу летнею порою

Своей алмазною росою

Не омывал подобный стан…

Ни разу гордый сын порока

Не осквернял руки такой…

Клянусь святыней гробовой,

Лучом заката и востока.

Дух отвержения и зла

Стоял недвижим у порога;

Не смел он приподнять чела,

Страшася в ней увидеть бога!

Увы, в душе его была

Давно забытая тревога!

Он искушать хотел – не мог,

Не находил в себе искусства;

Забыть? – забвенья не дал бог;

Любить? – недоставало чувства.

И удалиться он спешил

От этой кельи, где впервые

Нарушил клятвы роковые,

Земной святыне уступил.

Но прелесть звуков и виденья

Остались на душе его,

И в памяти сего мгновенья

Уж не изгладит ничего!

2

Скажу ль? Сначала думал он,

Хотел во что бы то ни стало

Исторгнуть из груди, как жало,

Мгновенный светлый этот сон.

И, победив свое презренье,

Он замешался меж людей,

Чтоб ядом пагубных речей

Убить в них веру в провиденье…

Но до него, как и при нем,

Уж веры не было ни в ком;

И полон скуки непонятной,

Он скоро кинул мир развратный

И на хребет пустынных гор

Переселился с этих пор.

Там над жемчужным водопадом

Себе пещеру отыскал,

В природу вник глубоким взглядом,

Душою жизнь ее объял.

Как часто на вершине льдистой

Один меж небом и землей

Под кровом радуги огнистой

Сидел он мрачный и немой,

И белогривые метели,

Как львы, у ног его ревели.

Как часто, подымая прах

В борьбе с летучим ураганом,

Одетый молньей и туманом,

Он дико мчался в облаках,

Чтобы в толпе стихий мятежной

Сердечный ропот заглушить,

Спастись от думы неизбежной

И незабвенное – забыть!

Но уж не то его тревожит,

Что прежде, тот железный сон

Прошел. Любить он может – может,

И в самом деле любит он!

И хочет в путь опять пускаться,

Чтоб с милой девой повидаться,

Чтоб раз ей в очи поглядеть

И невозвратно улететь.

Востока ясное светило

На небо юное взошло

И моря синее стекло

Лучами утра озарило.

Вот милый берег! Вот она,

Обетованная страна…

Вот испещренная цветами

Густой лимонной рощи сень,

Вот пред святыми воротами

Часовня… южный теплый день

Играет яркими лучами

По белым башням и стенам.

Безмолвны мраморные плиты,

От стен ведущие во храм.

Плющом душистым перевиты,

Вокруг него ряды крестов,

Немые сторожи гробов,

Как стадо летом пред грозою,

Пестрея жмутся меж собою…

Страшась надеждам волю дать,

К знакомой келье он подходит,

Кругом нее задумчив бродит.

Жива ль она? Одна ль, как знать?

К дверям прильнул он жадным ухом.

Ни струн, ни песен не слыхать!

Невольно он смутился духом,

Невольно, как в пещеру змей,

Закралось в ум его сомненье,

И вещий луч грядущих дней

Сверкнул в его воображенье!

Он в келью светлую проник…

Взошел, взглянул… ужасный крик,

Как бури свист порой ночною,

Раздался в воздухе пустом,

И ярость адскою волною,

Как лава, разлилась по нем.

Простите, краткие надежды

Любви, блаженства и добра;

Открыл дремавшие он вежды:

И то сказать – давно пора!

Посланник рая, ангел нежный,

В одежде дымной, белоснежной,

Стоял с блистающим челом

Перед монахиней прекрасной

И от врага с улыбкой ясной

Приосенял ее крылом.

Они счастливы, святы оба!

Довольно – ненависть и злоба

Взыграли демонской душой.

Он вышел твердою стопой.

Он вышел – сколько чувств различных,

С давнишних лет ему привычных,

В душе теснятся – сколько дум

Меняет недовольный ум!

Красавице погибнуть надо,

Ее не пощадит он вновь.

Погибнет: прежняя любовь

Не будет для нее оградой!

Свершилось! Он опять таков,

Каким явился меж рабов

Великому царю вселенной

В часы той битвы незабвенной,

Где на преступное чело

Проклятье вечное легло.

Он ждет, у стен святых блуждая,

Когда останется одна

Его монахиня младая,

Когда нескромная луна

Взойдет, пустыню озаряя.

Он ожидает час глухой,

Текущий под ночною мглой,

Час тайных встреч и наслаждений

И незаметных преступлений,

Он к ней прокрадется туда,

Под сень обители уснувшей,

И там погубит навсегда

Предмет любви своей минувшей…

Лампада в келье чуть горит.

Лукавый с девою сидит,

И чудный страх ее объемлет.

Она, как смерть бледнея, внемлет.

Монахиня

Забыть волнение страстей

Я поклялась давно, ты знаешь;

К чему ж теперь меня смущаешь

Мольбою странною своей?

О, кто ты? – речь твоя опасна!

Чего ты хочешь?

Незнакомец

Ты прекрасна!

Монахиня

Кто ты?

Незнакомец

Я демон! – не страшись:

Святыни здешней не нарушу;

И о спасенье не молись.

Не искушать пришел я душу.

К твоим ногам, томясь в любви,

Несу покорные моленья,

Земные первые мученья

И слезы первые мои.

Не отгоняй меня укором,

Не выжимай из груди стон:

Несправедливым приговором

Я на изгнанье осужден.

Не зная радости минутной,

Живу над морем и меж гор,

Как перелетный метеор,

Как степи ветер бесприютный.

И слишком горд я, чтоб просить

У бога вашего прощенья:

Я полюбил мои мученья

И не могу их разлюбить.

Но ты, ты можешь оживить

Своей любовью непритворной

Мою томительную лень

И жизни скучной и позорной

Непролетающую тень!

Монахиня

К чему мне знать твои печали?

Зачем ты жалуешься мне!

Ты виноват…

Незнакомец

Против тебя ли?

Монахиня

Нас могут слышать.

Незнакомец

Мы одне.

Монахиня

А бог?

Незнакомец

На нас не кинет взгляда,

Он занят небом, не землей.

Монахиня

А наказанье, муки ада?

Незнакомец

Так что ж? Ты будешь там со мной.

Мы станем жить любя, страдая,

И ад нам будет стоить рая;

Оставь сомнения свои;

И что такое жизнь святая

Перед минутою любви?

Моя бессменная подруга,

Ты будешь разделять со мной

Века бессмертного досуга

И власть над бедною землей,

Где носит всё печать презренья,

Где меж людей, с давнишних лет,

Ни настоящего мученья,

Ни счастья без обмана нет.

Благословишь ты нашу долю,

Не будешь на меня роптать

И не захочешь грусть и волю

За рабство тихое отдать.

Монахиня

Оставь меня, о дух лукавый,

Оставь… не верю я врагу.

Творец… увы, я не могу

Молиться… тайною отравой

Мой ум слабеющий объят…

Но слушай, ты меня погубишь,

Твои слова огонь и яд,

Скажи, зачем меня ты любишь…

Незнакомец

Зачем, красавица? – увы,

Не знаю… Полон жизнью новой,

С своей преступной головы

Я гордо снял венец терновый.

Я всё былое бросил в прах;

Мой рай, мой ад в твоих очах;

Я проклял прежнюю беспечность;

С тобою розно мир и вечность

Пустые звучные слова,

Прекрасный храм – без божества.

Люблю тебя нездешней страстью,

Как полюбить не можешь ты,

Всем упоением, всей властью

Бессмертной мысли и мечты;

Люблю блаженством и страданьем,

Надеждою, воспоминаньем,

Всей роскошью души моей…

О, не страшись… но пожалей!..

Толпу духов моих служебных

Я приведу к твоим стопам,

Прислужниц чудных и волшебных

Тебе, красавица, я дам;

И для тебя с звезды восточной

Сниму венец я золотой,

Возьму с цветов росы полночной,

Его усыплю той росой;

Лучом румяного заката

Твой стан, как лентой, обовью

И яркий перстень из агата

Надену на руку твою.

Всечасно дивною игрою

Твой слух лелеять буду я.

Чертоги светлые построю

Из бирюзы и янтаря…

Я опущусь на дно морское,

Я полечу за облака

И дам тебе всё, всё земное,

Люби меня!..

И он слегка

Прижался страстными устами

К ее пылающим устам;

Тоской, угрозами, слезами

Он отвечал ее мольбам.

Она противиться не смела,

Слабела, таяла, горела

От неизвестного огня,

Как белый воск от взоров дня.

В то время сторож полуночный

Один, вокруг стены крутой,

Когда ударил час урочный,

Бродил с чугунною доской.

Но возле кельи девы юной

Он шаг свой мерный укротил

И руку над доской чугунной,

Смутясь душой, остановил.

И сквозь окрестное молчанье,

Ему казалось, слышал он

Двух уст согласное лобзанье,

Невнятный крик и слабый стон…

И нечестивое сомненье

Проникло в сердце старика.

«То не отшельницы моленье!»

Подумал он, и до замка

Уже коснулся… тихо снова!

Ни слов, ни шума не слыхать…

Канон угодника святого

Спешит он в страхе прочитать…

Крестит дрожащими перстами

Мечтой взволнованную грудь

И молча, скорыми шагами

Свой прежний продолжает путь.

За час до солнечного всхода,

Еще высокий берег спал,

Вдруг зашумела непогода,

И океан забушевал;

И вместе с бурей и громами,

Как умирающего стон,

Раздался глухо над волнами

Зловещий колокола звон.

Не для молитвы призывали

Святых монахинь в тихий храм,

Не двум счастливым женихам

Свечи дрожащие пылали:

В средине церкви гроб стоял,

Досками черными обитый,

И в том гробу мертвец лежал,

Холодным саваном увитый.

Зачем не слышен плач родных

И не видать во храме их?

И кто мертвец? Едва приметный

Остаток прежней красоты

Являют бледные черты;

Уста закрытые бесцветны,

И в сердце пылкой страсти яд

Сии глаза не поселят,

Хотя еще весьма недавно

Владели пылкою душой,

Неизъяснимой, своенравной,

В борьбе безумной и неравной

Не знавшей власти над собой.

И нет тебя, младая дева!..

Как злак потопленных полей,

Добыча ревности и гнева,

Ты вдруг увяла в цвете дней!..

Напрасно будет солнце юга

Играть приветно над тобой,

Напрасно будет дождь и вьюга

Реветь над плитой гробовой.

Лобзанье юноши живое

Твои уста не разомкнет;

Земля взяла свое земное,

Она назад не отдает.

3

С тех пор промчалось много лет,

Пустела древняя обитель,

И время, вечный разрушитель,

Смывало постепенно след

Высоких стен; и храм священный,

Добыча бури и дождей,

Стал молчалив, как мавзолей,

Умерших памятник надменный.

Из двери в дверь во мгле ночей

Блуждает ветр освобожденный.

Внутри, на ликах расписных

И на окладах золотых,

Большой паук, отшельник новый,

Кладет сетей своих основы.

Не раз, сбежав со скал крутых,

Сайгак иль серна, дочь свободы,

Приют от зимней непогоды

Искала в кельях. И порой

Забытой утвари паденье

Среди развалины глухой

Их приводило в изумленье.

Но в наше время ничему

Нельзя нарушить тишину:

Что может падать, то упало,

Что мрет, то умерло давно,

Что живо, то бессмертно стало,

Но время вживе удержало

Воспоминание одно.

И море пенится и злится,

И сильно плещет и шумит,

Когда волнами устремится

Обнять береговой гранит.

Он вдался в море одиноко,

Над ним чернеет крест высокой.

Всегда скалой отражена,

Покрыта пылью белоснежной,

Теснится у волны волна,

И слышен ропот их мятежный,

И удаляются толпой,

Другим предоставляя бой.

Над тем крестом, над той скалою,

Однажды утренней порою

С глубокой думою стоял

Дитя Эдема, ангел мирный,

И слезы молча утирал

Своей одеждою сапфирной,

И кудри мягкие, как лен,

С главы венчанной упадали,

И крылья легкие, как сон,

За белыми плечьми сияли.

И был небесный свод над ним

Украшен радугой цветистой,

И волны с пеною сребристой

С каким-то трепетом живым

К скалам теснились вековым.

Всё было тихо. Взор унылый

На небо поднял ангел милый,

И с непонятною тоской

За душу грешницы младой

Творцу молился он, и, мнилось,

Природа вместе с ним молилась.

Тогда над синей глубиной

Дух отверженья и порока

Без цели мчался с быстротой

Новорожденного потока.

Страданий мрачная семья

В чертах недвижимых таилась;

По следу крыл его тащилась

Багровой молнии струя.

Когда ж он пред собой увидел

Всё, что любил и ненавидел,

То шумно мимо промелькнул

И, взор пронзительный кидая,

Посла потерянного рая

Улыбкой горькой упрекнул.

Два отрывка, вычеркнутые Лермонтовым из V редакции «Демона»

После стиха «Сверкая пеною валов» :

О море, море! Как прекрасны

В блестящий день и в день ненастный

Его и рев и тишина!

Покрыта белыми кудрями,

Как серебром и жемчугами,

Несется гордая волна,

Толпою слуг окружена;

И как царица молодая

Течет одна между рабов,

Их скромных просьб, их нежных слов

Не слушая, не понимая.

Как я люблю с давнишних пор

Следить их буйные движенья

И толковать их разговор,

Живой и полный выраженья.

Люблю упорный этот бой

С суровым небом и землей.

Люблю беспечность их свободы,

Цепей не знавшей никогда,

Их бесконечные походы

Бог весть откуда и куда.

И в час заката молчаливый

Их раззолоченные гривы,

И бесполезный этот шум,

И эту жизнь без дел и дум,

Без гроба и без колыбели,

Без мук, без счастия, без цели.

После стиха «Всё разом отразилось в нем»:

К чему? – одной минутой рая

Не оживет душа пустая!..

Бессильно светлый луч зари

На темной туче не гори:

Тебе ведь с ней не подружиться

Ей ждать нельзя, она умчится,

Она громовою стрелой

Затмит покров твой золотой!

Отрывок из копии Р. В. Зотова (Промежуточной между V и ереванской редакцией)

После стихов «Вослед за веком век бежал, // Как за минутою минута, // Однообразной чередой»:

Над утомленною землей

Обломки старых поколений

Сменялись новою толпой

Живых заботливых творений;

Но тщетны были для детей

Отцов и праотцов уроки –

У переменчивых людей

Не изменилися пороки:

Всё так же громкие слова,

Храня старинные права,

Умы безумцев волновали;

Всё те же мелкие печали

Ничтожных жителей земных

Смешным казались подражаньем

Иным, возвышенным страданьям,

Не предназначенным для них.

Отрывки из ереванского списка[126]Текст, не вошедший в другие редакции, выделяется курсивом.

Первая половина 1838 г.

Посвящение

Тебе, Кавказ, суровый царь земли,

Я посвящаю снова стих небрежный,

Как сына, ты его благослови

И осени вершиной белоснежной;

От юных лет к тебе мечты мои

Прикованы судьбою неизбежной,

На севере – в стране тебе чужой –

Я сердцем твой, всегда и всюду твой

Еще ребенком робкими шагами.

Взбирался я на гордые скалы,

Увитые туманными чалмами,

Как головы поклонников Аллы.

Там ветер машет вольными крылами,

Там ночевать слетаются орлы,

Я в гости к ним летал мечтой послушной

И сердцем был – товарищ их воздушный

С тех пор прошло тяжелых много лет,

И вновь меня меж скал своих ты встретил.

Как некогда ребенку, твой привет

Изгнаннику был радостен и светел.

Он пролил в грудь мою забвенье бед,

И дружно я на дружний зов ответил;

И ныне здесь, в полуночном краю,

Все о тебе мечтаю и пою. [127]В основу посвящения легло стихотворение, являющееся промежуточной редакцией между посвящением к «Аулу Бастунджи» (см. с. 212–213) и приведенным выше текстом. Это незаконченное стихотворение датируется маем 1837 г.:

Тебе, Кавказ, суровый царь земли,

Я посвящаю снова стих небрежный;

Как сына, ты его благослови

И осени вершиной белоснежной!

Еще ребенком, чуждый и любви

И дум честолюбивых, я беспечно

Бродил в твоих ущельях, грозный, вечный,

Угрюмый великан, меня носил

Ты бережно, как пе́стун, юных сил

Хранитель верный – <и мечтою

Я страстно обнимал тебя порою.>

И мысль моя, свободна и легка,

Бродила по утесам, где, блистая

Лучом зари, сбирались облака,

Туманные вершины омрачая,

Косматые, как перья шишака;

А вдалеке, как вечные ступени

С земли на небо, в край моих видений,

Зубчатою тянулись полосой,

Таинственней, синей одна другой,

Всё горы, чуть приметные для глаза,

Сыны и братья грозного Кавказа.

Часть первая

Печальный Демон, дух изгнанья,

Летал над грешною землей,

И лучших дней воспоминанья

Пред ним теснилися толпой:

Тех дней, когда в жилище света

Блистал он, светлый херувим,

Когда бегущая комета

Улыбкой ласковой привета

Любила поменяться с ним;

Когда сквозь вечные туманы

Он стройным хором возводил

Кочующие караваны

В пространстве брошенных светил;

Когда он верил и любил;

Счастливый первенец творенья

Не знал ни страха, ни сомненья,

И не грозил душе его

Веков бесплодных ряд унылый,

И много, много, и всего

Припомнить не имел он силы! –

С тех пор, отверженный блуждал

В пустыне мира без приюта;

Во след за веком век бежал,

Как за минутою минута

Однообразной чередой;

Над утомленною землей

Обломки старых поколений

Сменялись новою толпой

Живых заботливых творений;

Но тщетны были для детей

Отцов и праотцов уроки –

У переменчивых людей

Не изменилися пороки:

Всё так же громкие слова,

Храня старинные права,

Умы безумцев волновали;

Всё те же мелкие печали

Ничтожных жителей земных

Смешным казались подражаньем

Иным, возвышенным страданьям,

Не предназначенным для них.

………………

И вот Тамара молодая

Берет свой бубен расписной –

В ладони мерно ударяя

Запели все – одной рукой

Кружа его над головой,

Увлечена летучей пляской,

Она забыла мир земной.

Ее узорною повязкой

Играет ветер; как волна,

Нескромной думою полна,

Грудь подымается высоко;

Уста бледнеют и дрожат,

И жадной страсти полон взгляд –

Как страсть, палящий и глубокой.

Клянусь полночною звездой,

Лучем Заката и Востока,

Властитель Персии златой

Не целовал такого ока;

Гарема брызжущий фонтан

Ни разу жаркою порою

Своей алмазною росою

Не омывал подобный стан;

Еще ничья рука земная,

По милому челу блуждая,

Таких волос не расплела;

С тех пор, как мир лишен был рая,

Клянусь, красавица такая

Под солнцем Юга не цвела!..

И Демон видел… на мгновенье

Неизъяснимое волненье

В себе почувствовал он вдруг;

Немой души его пустыню

Наполнил благодатный звук…

И вновь постигнул он святыню

Любви, добра и красоты!..

В уме холодном и печальном.

Воскресли мертвые мечты

О прежних днях, о рае дальном

Он подойти хотел – не мог.

Забыть? – забыться не дал бог!

Тогда исполненный досады

На этот миг живой отрады,

Быть может, посланный творцом –

Как бы страшася искушенья –

Дух отрицанья и сомненья

Закрыл глаза свои крылом.

Что пользы? Рано или поздно .

Она моя! – сказал он грозно

………………

Вместо монолога Демона «На воздушном океане…» следует другой текст:

Взгляни на свод небес широкий:.

Там беззаботно, как всегда,

Блуждают в синеве высокой

Светил свободные стада;

О скалы хладные цепляясь,

Всё так же бродят облака, –

На них роскошно колебаясь,

То развиваясь, то свиваясь,

Как будто перья шишака, –

И, пляской заняты воздушной,

На землю смотрят равнодушно:

На них, красавица, взгляни,

Будь равнодушна, как они

Часть вторая

«Отец, отец, оставь угрозы,

Свою Тамару не брани;

Я плачу: видишь эти слезы? –

Уже не первые они.

Не буду я ничьей женою;

Скажи моим ты женихам –

Супруг мой взят сырой землею,

Другому сердца не отдам.

С тех пор – ты помнишь – труп кровавый.

К нам верный конь его примчал,

С тех пор какой-то дух лукавый

Мой ум волшебною отравой

Незримой цепью оковал

В тиши ночной меня тревожит

Толпа печальных, странных снов:

Молиться днем душа не может,

Мысль далека от звука слов;

Огонь по жилам пробегает;

Я сохну, вяну день от дня.

Отец! Душа моя страдает;

Отец мой! Пощади меня! –

Отдай в священную обитель

Дочь безрассудную свою –

Там защитит меня Спаситель,

Пред ним тоску мою пролью.

На свете нет уж мне веселья…

Святыни миром осеня,

Пусть примет сумрачная келья,

Как гроб, заранее меня».

И в монастырь уединенный

Ее родные увезли;

И власяницею смиренной

Грудь молодую облекли.

Но и в монашеской одежде,

Как под узорною парчей,

Все беззаконною мечтой

В ней сердце билося, как прежде.

Пред алтарем, при блеске свеч

В часы божественного пенья

Знакомая, среди моленья

Ей часто слышалася речь.

Под кровом сумрачного храма

Знакомый образ иногда

Скользил без звука и следа

[В тумане легком фимиама:]

Он так смотрел, он так манил,

Он, мнилось, так несчастлив был.

………………

Утомлена борьбой ужасной

Склонится ли на ложе сна –

Подушка жжет; ей душно, страшно,

И вся, вскочив, дрожит она.

Тогда рукою беспокойной.

Вдоль по струнам чонгуры стройной

Нетерпеливо пробежит.

И звучной песнею старинной

Молчанье келии пустынной

Как бы волшебством оживит.

И перед ней былые годы,

Лета ребяческой свободы

Толпою ласковой встают,

И улыбаются, зовут…

И вновь кругом мелькают тени,

И замолчав, сидит она,

Как бы одно их тех видений

И неподвижна и бледна..

………………

Вечерней мглы покров воздушный

Уж холмы Грузии одел:

Привычке сладостной послушный

В обитель Демон прилетел.

Но долго, долго он не смел

Святыню мирного приюта

Нарушить – и была минута

Когда казался он готов

Оставить умысел жестокий.

Задумчив у стены высокой

Он бродит, от его шагов

Без ветра лист в тени трепещет.

Он поднял взор: в ее окно

Лампады луч, краснея, блещет;

Кого-то ждет она давно.

И вот, средь общего молчанья

Чонгуры стройное бряцанье

И звуки песни раздались;

И звуки те лились, лились,

Как слезы, мерно, друг за другом;

И эта песнь была нежна,

Как будто для земли она

Была на небе сложена.

Не Ангел ли с забытым другом

Вновь повидаться захотел, –

Сюда украдкою слетел

И о былом ему пропел,

Чтоб усладить его мученья?..

Тоску любви, ее волненье

Постигнул Демон в первый раз;

Он хочет в страхе удалиться;

Его крыло не шевелится,

И чудо! Из померкших глаз

Слеза тяжелая катится…

Поныне возле башни той

Насквозь прожженный виден камень

Слезою, жаркою как пламень,

Нечеловеческой слезой.

И входит он – любить готовый

С душой, открытой для добра;

И мыслит он, что жизни новой

Пришла желанная пора.

Но кратко было заблужденье!

Глядит, Тамара перед ним

Мила, как первый херувим,

Как первая звезда творенья…

Но горе! Юная княжна

В светлице тихой не одна:

Посланник рая – Ангел нежный

В одежде длинной, белоснежной,

Стоит с блистающим челом

Перед грузинкою прекрасной

И от врага с улыбкой ясной

Приосенил ее крылом.

И луч божественного света

Вдруг ослепил нечистый взор,

И вместо сладкого привета,

Раздался тягостный укор.

………………

Соблазна полными речами

Он отвечал ее мольбам.

Стучало сердце в ней, как молот;.

По слабым членам смерти холод

Промчался гибельной струей,

И стон последнего страданья

За звуком первого лобзанья

В груди раздался молодой…

В то время сторож полуночный

Один вокруг стены крутой,

Когда ударил час урочный

Бродил с чугунною доской.

И под окошком девы юной

Он шаг свой мерный укротил

И руку над доской чугунной,

Смутясь душой, остановил.

И сквозь окрестное молчанье,

Ему казалось – слышал он,

Двух уст согласное лобзанье,

Чуть внятный крик, и слабый стон,

И нечестивое сомненье

Проникло в сердце старика;

Но пронеслось еще мгновенье

И смолкло все; издалека

Лишь дуновенье ветерка

Роптанье листьев приносило,

Да с темным берегом уныло

Шепталась горная река.

Канон угодника святого

Спешит он в страхе прочитать,

Чтоб навожденье духа злого

От грешной мысли отогнать;

Крестит дрожащими перстами

Мечтой взволнованную грудь

И молча скорыми шагами

Обычный продолжает путь…

Как Пери спящая, мила

Она в гробу своем лежала;

Белей и чище покрывала

Был томный цвет ее чела.

Навек опущены ресницы…

Но кто б, взглянувши, не сказал,

Что взор под ними лишь дремал

И, чудный, только ожидал

Иль поцелуя, иль денницы? –

Но бесполезно луч дневной

Скользил по ним струей златой,

Напрасно их в немой печали

Уста родные целовали…

Нет, смерти вечную печать

Ничто не в силах уж сорвать!

И все, где пылкой жизни сила

Так внятно чувствам говорила,

Теперь один ничтожный прах:

Улыбка страстная застыла,

Едва мелькнувши, на устах;

Но темен, как сама могила,

Печальный смысл улыбки той.

Что в ней? – насмешка ль над судьбой?

Непобедимое ль сомненье?

Иль к жизни хладное презренье?

Иль с небом гордая вражда?

– Как знать? – Для света навсегда

Утрачено ее значенье!

Оно невольно манит взор,

Как древней надписи узор,

Где может быть под буквой странной

Таится повесть прежних лет,

Символ премудрости туманной –

Глубоких дум забытый след.

И долго бедной жертвы тленья

Не трогал Ангел разрушенья:

И были все ее черты

Исполнены той красоты,

Как мрамор – чуждый выраженья,

Лишенный чувства и ума,

Таинственный, как смерть сама.

Спи непробудно, ангел милый; –

Да воцарится тишина

Над девственной твоей могилой!

И мир душе твоей унылой

Где б ни носилася она.

Земля недолго обладала

Твоей небесной красотой;

Но больше многих ты страдала,

Любила более иной.

Твой жребий было исключенье

Твоя душа была из тех,

Которых жизнь одно мгновенье

Невыносимого мученья,

Недосягаемых утех.

Творец из лучшего эфира

Соткал живые струны их –

Они не созданы для мира

И мир был создан не для них.

Далее, начиная со слов «Уж собрались в последний путь», текст полностью совпадает с VI редакцией (см. стр. 519–522, до «Посвящения»).

Демон, 1838

VI

Демон

1838 года

сентября 8 дня

Часть I-я

Печальный Демон, дух изгнанья,

Летал над грешною землей,

И лучших дней воспоминанья

Пред ним теснилися толпой;

Тех дней, когда в жилище света

Блистал он, чистый херувим;

Когда бегущая комета

Улыбкой ласковой привета

Любила поменяться с ним;

Когда сквозь вечные туманы,

Познанья жадный, он следил

Кочующие караваны

В пространстве брошенных светил;

Когда он верил и любил,

Счастливый первенец творенья!

Не знал ни страха, ни сомненья,

И не грозил душе его

Веков бесплодных ряд унылый;

И много, много – и всего

Припомнить не имел он силы!

С тех пор отверженный блуждал

В пустыне мира без приюта.

Вослед за веком век бежал,

Как за минутою минута,

Однообразной чередой.

Ничтожной властвуя землей,

Он сеял зло без наслажденья.

Нигде искусству своему

Он не встречал сопротивленья –

И зло наскучило ему!

И над вершинами Кавказа

Изгнанник рая пролетал:

Под ним Казбек, как грань алмаза,

Снегами вечными сиял;

И, глубоко внизу чернея,

Как трещина, жилище змея,

Вился излучистый Дарьял;

И Терек, прыгая, как львица

С косматой гривой на хребте,

Ревел – и хищный зверь, и птица,

Кружась в лазурной высоте,

Глаголу вод его внимали;

И золотые облака

Из южных стран, издалека

Его на север провожали;

И скалы тесною толпой,

Таинственной дремоты полны,

Над ним склонялись головой,

Следя мелькающие волны;

И башни замков на скалах

Смотрели грозно сквозь туманы –

У врат Кавказа на часах

Сторожевые великаны!

И дик, и чуден был вокруг

Весь божий мир; но гордый дух

Презрительным окинул оком

Творенье бога своего,

И на челе его высоком

Не отразилось ничего.

И перед ним иной картины

Красы живые расцвели;

Роскошной Грузии долины

Ковром раскинулись вдали.

Счастливый, пышный край земли!

Столпообразные раины,

Звонко-бегущие ручьи

По дну из камней разноцветных,

И кущи роз, где соловьи

Поют красавиц, безответных

На сладкий голос их любви;

Чинар развесистые сени,

Густым венчанные плющом;

Ущелья, где палящим днем

Таятся робкие олени;

И блеск, и жизнь, и шум листов,

Стозвучный говор голосов,

Дыханье тысячи растений;

И полдня сладострастный зной,

И ароматною росой

Всегда увлаженные ночи;

И звезды яркие, как очи,

Как взор грузинки молодой!

Но, кроме зависти холодной,

Природы блеск не возбудил

В груди изгнанника бесплодной

Ни новых чувств, ни новых сил:

И всё, что пред собой он видел,

Он презирал иль ненавидел.

Высокий дом, широкий двор

Седой Гудал себе построил;

Трудов и слез он много стоил

Рабам, послушным с давних пор.

С утра на скат соседних гор

От стен его ложатся тени;

В скале нарублены ступени,

Они от башни угловой

Ведут к реке; по ним мелькая,

Покрыта белою чадро́й, [128]Белое покрывало. (Примечание Лермонтова) .

Княжна Тамара молодая

К Арагве ходит за водой.

Всегда безмолвно на долины

Глядел с утеса мрачный дом:

Но пир большой сегодня в нем,

Звучит зурна́, [129]Род флейты. (Примечание Лермонтова) . и льются ви́ны!

Гудал сосватал дочь свою,

На пир он созвал всю семью.

На кровле, устланной коврами,

Сидит невеста меж подруг.

Средь игр и песен их досуг

Проходит; дальними горами

Уж спрятан солнца полукруг.

И вот Тамара молодая

Берет свой бубен расписной;

В ладони мерно ударяя,

Запели все, – одной рукой

Кружа его над головой,

Увлечена летучей пляской,

Она забыла мир земной;

Ее узорною повязкой

Играет ветер; как волна,

Нескромной думою полна,

Грудь подымается высоко;

Уста бледнеют и дрожат,

И жадной страсти полон взгляд,

Как страсть, палящий и глубокой!

Клянусь полночною звездой,

Лучом заката и востока,

Властитель Персии златой

И ни единый царь земной

Не целовал такого ока!

Гарема брызжущий фонтан

Ни разу жаркою порою

Своей алмазною росою

Не омывал подобный стан!

Еще ничья рука земная,

По милому челу блуждая,

Таких волос не расплела;

С тех пор, как мир лишен был рая,

Клянусь, красавица такая

Под солнцем юга не цвела!..

В последний раз она плясала.

Увы! Заутра ожидала

Ее, наследницу Гудала,

Свободы резвую дитя,

Судьба печальная рабыни,

Отчизна, чуждая поныне,

И незнакомая семья.

И часто грустное сомненье

Темнило светлые черты;

Но были все ее движенья

Так стройны, полны выраженья,

Так полны чудной простоты,

Что если б враг небес и рая

В то время на нее взглянул,

То, прежних братий вспоминая,

Он отвернулся б и вздохнул.

И Демон видел… На мгновенье

Неизъяснимое волненье

В себе почувствовал он вдруг;

Немой души его пустыню

Наполнил благодатный звук;

И вновь постигнул он святыню

Любви, добра и красоты!

И долго сладостной картиной

Он любовался; и мечты

О прошлом счастье цепью длинной,

Как будто за звездой звезда,

Пред ним катилися тогда.

Прикованный незримой силой,

Он с новой думой стал знаком,

В нем чувство вдруг заговорило

Родным, понятным языком.

То был ли признак возрожденья?..

Он подойти хотел – не мог!

Забыть? – Забвенья не дал бог –

Да он и не взял бы забвенья!

На брачный пир к закату дня,

Измучив доброго коня,

Спешил жених нетерпеливый;

Арагвы светлой он счастливо

Достиг зеленых берегов.

Под тяжкой ношею даров

Едва, едва переступая,

За ним верблюдов длинный ряд

Дорогой тянется, мелькая:

Их колокольчики звенят.

Он сам, властитель Синодала,

Ведет богатый караван;

Ремнем затянут стройный стан,

Оправа сабли и кинжала

Блестит на солнце; за спиной

Ружье с насечкой вырезной.

Играет ветер рукавами

Его чухи, [130]Верхняя грузинская одежда. (Примечание Лермонтова) . – кругом она

Вся галуном обведена.

Цветными вышито шелками

Его седло, узда с кистями.

Под ним весь в мыле конь лихой

Бесценной масти золотой;

Питомец резвый Карабаха

Прядет ушьми и, полный страха,

Храпя косится с крутизны

На пену скачущей волны.

Опасен, узок путь прибрежный:

Утесы с левой стороны,

Направо глубь реки мятежной.

Уж поздно. На вершине снежной

Румянец гаснет; встал туман;

Прибавил шагу караван.

И вот часовня на дороге…

Тут с давних лет почиет в боге

Какой-то князь, теперь святой,

Убитый мстительной рукой.

С тех пор на праздник иль на битву,

Куда бы путник не спешил,

Всегда усердную молитву

Он у часовни приносил,

И та молитва сберегала

От мусульманского кинжала;

Но презрел молодой жених

Обычай прадедов своих;

Его коварною мечтою

Лукавый Демон возмущал;

Он, в мыслях, под ночною тьмою

Уста невесты целовал!

Вдруг впереди мелькнули двое,

И больше – выстрел! Что такое?

Привстав на звонких стременах,

Надвинув на́ брови папах, [131]Баранья шапка, персидская. (Примечание Лермонтова) .

Отважный князь не молвил слова;

В руке сверкнул турецкий ствол.

Нагайка щелк! И, как орел,

Он кинулся… и выстрел снова!

И дикий крик, и стон глухой

Промчался в тишине долины!

Недолго продолжался бой,

Бежали робкие грузины.

И стихло всё. Теснясь толпой,

Верблюды с ужасом смотрели

На трупы всадников: порой

Их колокольчики звенели.

Разграблен пышный караван,

И над телами христиан

Чертит круги ночная птица.

Не ждет их мирная гробница

Под слоем монастырских плит,

Где прах отцов их был зарыт.

Не придут сестры с матерями,

Покрыты белыми чадрами,

С тоской, рыданьем и мольбами

На гроб их из далеких мест!

Зато усердною рукою

Здесь у дороги над скалою

На память водрузится крест,

И плющ, разросшийся весною,

Его, ласкаясь, обовьет

Своею сеткой изумрудной;

И, своротив с дороги трудной,

Порой усталый пешеход

Под божьей тенью отдохнет.

Несется конь быстрее лани,

Храпит и рвется, будто к брани,

То вдруг осадит на скаку,

Прислушается к ветерку,

Широко ноздри раздувая,

То, разом в землю ударяя

Шипами звонкими копыт,

Взмахнув растрепанною гривой,

Вперед без памяти летит.

На нем есть всадник молчаливый:

Он бьется на седле порой,

Припав на гриву головой.

Уж он не правит поводами,

Задвинул ноги в стремена,

И кровь широкими струями

На чепраке его видна.

Скакун надежный господина

Из боя вынес, как стрела,

Но злая пуля осетина

Его во мраке догнала.

В семье Гудала плач и стоны,

Толпится на дворе народ:

Чей конь примчался запаленный?

Кто бледный всадник у ворот?

Недолго жениха младого,

Невеста, взор твой ожидал.

Сдержал он княжеское слово,

На брачный пир он прискакал;

Увы! Но никогда уж снова

Не сядет на коня лихого.

На беззаботную семью,

Как гром, слетела божья кара!

Упала на постель свою,

Рыдает бедная Тамара;

Слеза катится за слезой,

Грудь высоко и трудно дышит;

И вот она как будто слышит

Волшебный голос над собой:

«Не плачь, дитя! Не плачь напрасно!

Твоя слеза на труп безгласный

Живой росой не упадет;

Она лишь взор туманит ясный,

Ланиты девственные жжет.

Он далеко; он не узнает,

Не оценит тоски твоей;

Небесный свет теперь ласкает

Бесплотный взор его очей;

Он слышит райские напевы…

Что жизни мелочные сны

И стон и слезы бедной девы

Для гостя райской стороны?

Нет, жребий смертного творенья,

Поверь мне, ангел мой земной,

Не стоит одного мгновенья

Твоей печали дорогой.

«На воздушном океане,

Без руля и без ветрил,

Тихо плавают в тумане

Хоры стройные светил;

Средь полей необозримых

В небе ходят без следа

Облаков неуловимых

Волокнистые стада;

Час разлуки, час свиданья –

Им ни радость, ни печаль;

Им в грядущем нет желанья

И прошедшего не жаль.

В день томительный несчастья

Ты об них лишь вспомяни;

Будь к земному без участья

И беспечна, как они.

«Лишь только ночь своим покровом

Долины ваши осенит,

Лишь только мир, волшебным словом

Завороженный, замолчит,

Лишь только ветер над скалою

Увядшей шевельнет травою,

И птичка, спрятанная в ней,

Порхнет во мраке веселей,

И под лозою виноградной,

Росу небес глотая жадно,

Цветок распустится ночной,

Лишь только месяц золотой

Из-за горы тихонько встанет

И на тебя украдкой взглянет,

К тебе я стану прилетать!

Гостить я буду до денницы

И на шелковые ресницы

Сны золотые навевать…»

Слова умолкли. В отдаленье

Вослед за звуком умер звук.

Она, вскочив, глядит вокруг;

Невыразимое смятенье

В ее груди: печаль, испуг,

Восторга пыл – ничто в сравненье!

Все чувства в ней кипели вдруг,

Душа рвала свои оковы,

Огонь по жилам пробегал,

И этот голос чудно-новый,

Ей мнилось, всё еще звучал.

И перед утром сон желанный

Глаза усталые смежил,

Но мысль ее он возмутил

Мечтой пророческой и странной.

Пришлец туманный и немой,

Красой блистая неземной,

К ее склонился изголовью;

И взор его с такой любовью,

Так грустно на нее смотрел,

Как будто он об ней жалел.

То не был ангел-небожитель,

Ее божественный хранитель:

Венец из радужных лучей

Не украшал его кудрей.

То не был ада дух ужасный,

Порочный мученик – о нет!

Он был похож на вечер ясный –

Ни день, ни ночь, – ни мрак, ни свет!

Часть II-я

«Отец, отец! Оставь угрозы,

Свою Тамару не брани;

Я плачу, – видишь эти слезы, –

Уже не первые они!

Не буду я ничьей женою,

Скажи моим ты женихам;

Супруг мой взят сырой землею,

Другому сердца не отдам.

С тех пор как труп его кровавый

Мы схоронили под горой,

Меня тревожит дух лукавый

Неотразимою мечтой.

В тиши ночной меня тревожит

Толпа печальных, странных снов;

Молиться днем душа не может:

Мысль далеко от звука слов!

Огонь по жилам пробегает,

Я сохну, вяну день от дня.

Отец! Душа моя страдает,

Отец мой, пощади меня!

Отдай в священную обитель

Дочь безрассудную свою,

Там защитит меня Спаситель.

Пред ним тоску мою пролью;

На свете нет уж мне веселья…

Святыни миром осеня,

Пусть примет сумрачная келья,

Как гроб, заранее меня».

И в монастырь уединенный

Ее родные отвезли,

И власяницею смиренной

Грудь молодую облекли.

Но и в монашеской одежде,

Как под узорною парчой,

Всё беззаконною мечтой

В ней сердце билося, как прежде.

Пред алтарем, при блеске свеч,

В часы божественного пенья,

Знакомая среди моленья

Ей часто слышалася речь;

Под сводом сумрачного храма

Знакомый образ иногда

Скользил без звука и следа

В тумане легком фимиама:

Он так смотрел! Он так манил!

Он , мнилось, так несчастлив был!

В прохладе меж двумя холмами

Таился монастырь святой:

Чинар и тополей рядами

Он окружен был, и порой,

Когда ложилась ночь в ущелье,

Сквозь них мерцала в окнах кельи

Лампада грешницы младой.

Кругом, в тени дерев миндальных,

Где ряд стоит крестов печальных,

Безмолвных сторожей гробниц,

Спевались хоры легких птиц.

По камням прыгали, шумели

Ключи студеною волной

И, под нависшею скалой

Сливаясь дружески в ущелье,

Катились дале меж кустов,

Покрытых инеем цветов.

На север видны были горы.

При блеске утренней Авроры,

Когда синеющий дымок

Курится в глубине долины

И, обращаясь на восток,

Зовут к молитве муэцины,

И звучный колокола глас

Дрожит, обитель пробуждая;

В торжественный и мирный час,

Когда грузинка молодая

С кувшином длинным за водой

С горы спускается крутой,

Вершины цепи снеговой

Светло-лиловою стеной

На чистом небе рисовались;

А в час заката одевались

Они румяной пеленой.

И между них, прорезав тучи,

Стоял, всех выше головой,

Казбек, Кавказа царь могучий,

В чалме и ризе парчевой.

Но Демон огненным дыханьем

Тамары душу запятнал,

И божий мир своим блистаньем

Восторга в ней не пробуждал.

Страсть безотчетная как тенью

Жизнь осенила перед ней;

И стало всё предлог мученью,

И утра луч и мрак ночей.

Бывало, только ночи сонной

Прохлада землю обоймет,

Перед божественной иконой

Она в безумье упадет

И плачет, и в ночном молчанье

Ее тяжелое рыданье

Тревожит путника вниманье,

Сквозь шум далекого ручья

И трель живую соловья.

Бывало, разбросав на плечи

Волну кудрей своих, она

Стоит без мысли, холодна, –

И странные лепечут речи

Ее дрожащие уста;

И грудь желание волнует,

И чудный призрак всё рисует

Пред нею в сумраке мечта.

Утомлена борьбой всегдашной

Склонится ли на ложе сна –

Подушка жжет, ей душно, страшно,

И вся, вскочив, дрожит она.

………………

………………

Вечерней мглы покров воздушный

Уж холмы Грузии одел;

Привычке сладостной послушный,

В обитель Демон прилетел;

Но долго, долго он не смел

Святыню мирного приюта

Нарушить. И была минута,

Когда казался он готов

Оставить умысел жестокой.

Задумчив у стены высокой

Он бродит. От его шагов

Без ветра лист в тени трепещет.

Он поднял взор: ее окно

Озарено лампадой блещет:

Кого-то ждет она давно!

И вот средь общего молчанья

Чингуры [132]Род гитары. (Примечание Лермонтова) . стройное бряцанье

И звуки песни раздались.

И звуки те лились, лились,

Как слезы, мерно друг за другом:

И эта песнь была нежна,

Как будто для земли она

Была на небе сложена.

Не ангел ли с забытым другом

Вновь повидаться захотел,

Сюда украдкою слетел

И о былом ему пропел,

Чтоб усладить его мученье?..

Тоску любви, ее волненье

Постигнул Демон в первый раз.

Он хочет в страхе удалиться –

Его крыло не шевелится!

И чудо! Из померкших глаз

Слеза тяжелая катится…

Поныне возле кельи той

Насквозь прожженный виден камень

Слезою жаркою, как пламень,

Нечеловеческой селезой.

И входит он, любить готовый,

С душой, открытой для добра;

И мыслит он, что жизни новой

Пришла желанная пора.

Неясный трепет ожиданья,

Страх неизвестности немой,

Как будто в первое свиданье

Спознались с гордою душой.

То было злое предвещанье!

Он входит, смотрит – перед ним

Посланник рая, херувим,

Хранитель грешницы прекрасной,

Стоит с блистающим челом

И от врага с улыбкой ясной

Приосенил ее крылом.

И луч божественного света

Вдруг ослепил нечистый взор,

И вместо сладкого привета

Раздался тягостный укор.

«Дух беспокойный, дух порочный,

Кто звал тебя во тьме полночной?

Твоих поклонников здесь нет.

Зло не дышало здесь поныне;

К моей любви, к моей святыне

Не пролагай преступный след.

Кто звал тебя?» Ему в ответ

Злой дух коварно усмехнулся,

Зарделся ревностию взгляд,

И вновь в душе его проснулся

Старинной ненависти яд.

«Она моя, – сказал он грозно, –

Оставь ее, она моя;

Отныне жить нельзя нам розно,

И ей, как мне, ты не судья.

На сердце, полное гордыни,

Я наложил печать мою;

Здесь больше нет твоей святыни,

Здесь я владею и люблю!..»

И ангел грустными очами

На жертву бедную взглянул

И медленно, взмахнув крылами,

В эфире неба потонул.

………………

Тамара

О! Кто ты? Речь твоя опасна!

Тебя послал мне ад иль рай?

Чего ты хочешь?

Демон

Ты прекрасна.

Тамара

Но молви! Кто ж ты? Отвечай…

Демон

Я тот, которому внимала

Ты в полуночной тишине,

Чья мысль душе твоей шептала,

Чью грусть ты смутно отгадала,

Чей образ видела во сне.

Я тот, чей взор надежду губит,

Едва надежда расцветет,

Я тот, кого никто не любит

И всё живущее клянет;

Ничто пространство мне и годы,

Я бич рабов моих земных,

Я враг небес, я зло природы, –

И, видишь, я у ног твоих.

Тебе принес я в умиленье

Молитву тихую любви,

Земное первое мученье

И слезы первые мои;

О, выслушай, из сожаленья!

Меня добру и небесам

Ты возвратить могла бы словом.

Твоей любви святым покровом

Одетый, я предстал бы там,

Как новый ангел в блеске новом;

О! Только выслушай, молю;

Я раб твой, я тебя люблю!

Когда я в первый раз увидел

Твой чудный, твой волшебный взор,

Я тайно вдруг возненавидел

Мою свободу, как позор.

Своею властью недовольный,

Я позавидовал невольно

Неполным радостям людей;

В бескровном сердце луч нежданый

Опять затеплился живей,

И грусть на дне старинной раны

Вдруг шевельнулася, как змей.

Что без тебя теперь мне вечность,

Моих владений бесконечность?

Пустые, звучные слова;

Обширный храм – без божества!

Тамара

Оставь меня, о дух лукавый!

Молчи, не верю я врагу!

Творец – увы! Я не могу

Молиться; тайною отравой

Мой ум слабеющий объят.

Послушай, ты меня погубишь!

Твои слова – огонь и яд…

Скажи, зачем меня ты любишь?

Демон

Зачем, красавица? Увы,

Не знаю. Полон жизни новой,

С моей преступной головы

Я гордо снял венец терновый,

Я всё былое бросил в прах:

Мой рай, мой ад в твоих очах.

Люблю тебя нездешней страстью,

Как полюбить не можешь ты:

Всем упоением, всей властью

Бессмертной мысли и мечты!

В душе моей с начала мира

Твой образ был напечатлён;

Передо мной носился он

В пустынях вечного эфира.

Давно, тревожа мысль мою,

Мне имя сладкое звучало –

Во дни блаженства мне в раю

Одной тебя недоставало!

О! Если б ты могла понять,

Какое горькое томленье

Всю жизнь, века, без разделенья

И наслаждаться и страдать,

За зло похвал не ожидать

Ни за добро вознагражденья!

Жить для себя, скучать собой,

И этой долгою борьбой

Без торжества, без примиренья;

Всегда жалеть – и не желать;

Всё знать, всё чувствовать, всё видеть;

Стараться всё возненавидеть –

И всё на свете презирать!

Лишь только божие проклятье

Исполнилось, с того же дня

Природы жаркие объятья

Навек остыли для меня;

Синело предо мной пространство,

Я видел брачное убранство

Светил, знакомых мне давно:

Они текли в венцах из злата!

Но что же? Прежнего собрата

Не узнавало ни одно.

Изгнанников, себе подобных,

Я звать в отчаянии стал,

Но слов и лиц и взоров злобных,

Увы, я сам не узнавал.

И в страхе я, взмахнув крылами,

Помчался – но куда? Зачем?

Не знаю – прежними друзьями

Я был отвергнут; как Эдем,

Мир для меня стал глух и нем:

По вольной прихоти теченья

Так поврежденная ладья

Без парусов и без руля

Плывет, не зная назначенья;

Так ранней утренней порой

Отрывок тучи громовой,

В лазурной вышине чернея,

Один, нигде пристать не смея,

Летит без цели и следа,

Бог весть откуда и куда!

Как часто на вершине льдистой,

Один меж небом и землей,

Под кровом радуги огнистой

Сидел я мрачный и немой,

И белогривые метели,

Как львы, у ног моих ревели;

Как часто, подымая прах,

В борьбе с могучим ураганом,

Одетый молньей и туманом,

Я шумно мчался в облаках,

Чтобы в толпе стихий мятежной

Сердечный ропот заглушить,

Спастись от думы неизбежной

И незабвенное забыть!

Что повесть тягостных лишений,

Трудов и бед толпы людской,

Грядущих, прошлых поколений,

Перед минутою одной

Моих непризнанных мучений?

Что люди? Что их жизнь и труд?

Они прошли, они пройдут –

Надежда есть, – ждет правый суд:

Простить он может, хоть осудит!

Моя ж печаль бессменно тут,

И ей конца, как мне, не будет;

И не вздремнуть в могиле ей!

Она то ластится, как змей,

То жжет и плещет, будто пламень,

То давит мысль мою, как камень, –

Мечтаний прежних и страстей

Несокрушимый мавзолей!

Тамара

Зачем мне знать твои печали?

Зачем ты жалуешься мне?

Ты согрешил…

Демон

Против тебя ли?

Тамара

Нас могут слышать!..

Демон

Мы одне.

Тамара

А бог?

Демон

На нас не кинет взгляда;

Он занят небом – не землей!

Тамара

А наказанье – муки ада?

Демон

Так что ж? Ты будешь там со мной.

Мы, дети вольные эфира,

Тебя возьмем в свои края;

И будешь ты царицей мира,

Подруга вечная моя.

Без сожаленья, без участья

Смотреть на землю станешь ты,

Где нет ни истинного счастья,

Ни долговечной красоты;

Где преступленья лишь да казни,

Где страсти мелкой только жить,

Где не умеют без боязни

Ни ненавидеть, ни любить.

Иль ты не знаешь, что такое

Людей минутная любовь?

Волненье крови молодое, –

Но дни бегут и стынет кровь.

Кто устоит против разлуки,

Соблазна новой красоты,

Против усталости и скуки

И своенравия мечты?

И пусть другие б утешались

Ничтожным жребием своим:

Их думы неба не касались,

Мир лучший недоступен им.

Но ты, прекрасное созданье,

Не в жертву им обречена;

Тебя иное ждет страданье,

Иных восторгов глубина.

Оставь же прежние желанья

И жалкий свет его судьбе;

Пучину гордого познанья

Взамен открою я тебе.

О! Верь мне! Я один поныне

Тебя постиг и оценил:

Избрав тебя моей святыней,

Я власть у ног твоих сложил.

Твоей любви я жду, как дара,

И вечность дам тебе за миг:

В любви, как в злобе, верь, Тамара,

Я неизменен и велик!

Толпу духов моих служебных

Я приведу к твоим стопам,

Прислужниц легких и волшебных

Тебе, красавица, я дам;

И для тебя с звезды восточной

Сорву венец я золотой;

Возьму с цветов росы полночной,

Его усыплю той росой.

Лучом румяного заката

Твой стан, как лентой, обовью,

Дыханьем чистым аромата

Окрестный воздух напою.

Всечасно дивною игрою

Твой слух лелеять буду я;

Чертоги пышные построю

Из бирюзы и янтаря.

Я опущусь на дно морское,

Я полечу за облака,

Я дам тебе всё, всё земное –

Люби меня!

И он слегка

Коснулся жаркими устами

Ее трепещущим губам,

И лести сладкими речами

Он отвечал ее мольбам.

Могучий взор смотрел ей в очи;

Он жег ее; во мраке ночи

Над нею прямо он сверкал,

Неотразимый, как кинжал.

Увы! Злой дух торжествовал…

Смертельный яд его лобзанья

Мгновенно кровь ее проник;

Мучительный, но слабый крик

Ночное возмутил молчанье.

В нем было всё: любовь, страданье,

Упрек с последнею мольбой

И безнадежное прощанье –

Прощанье с жизнью молодой!..

В то время сторож полуночный

Один вокруг стены крутой,

Когда ударил час урочный,

Бродил с чугунною доской;

И под окошком девы юной

Он шаг свой мерный укротил

И руку над доской чугунной,

Смутясь душой, остановил;

И сквозь окрестное молчанье,

Ему казалось, слышал он

Двух уст согласное лобзанье,

Чуть внятный крик и слабый стон.

И нечестивое сомненье

Проникло в сердце старика;

Но пронеслось еще мгновенье,

И смолкло всё. Издалека

Лишь дуновенье ветерка

Роптанье листьев приносило,

Да с темным берегом уныло

Шепталась горная река.

Канон угодника святого

Спешит он в страхе прочитать,

Чтоб наважденье духа злого

От грешной мысли отогнать;

Крестит дрожащими перстами

Мечтой взволнованную грудь

И молча, скорыми шагами

Обычный продолжает путь.

………………

Как пери спящая мила,

Она в гробу своем лежала.

Белей и чище покрывала

Был томный цвет ее чела.

Навек опущены ресницы –

Но кто б взглянувши не сказал,

Что взор под ними лишь дремал

И, чудный, только ожидал

Иль поцелуя иль денницы?

Но бесполезно луч дневной

Скользил по ним струей златой,

Напрасно их в немой печали

Уста родные целовали –

Нет, смерти вечную печать

Ничто не в силах уж сорвать!

И всё, где пылкой жизни сила

Так внятно чувствам говорила,

Теперь один ничтожный прах;

Улыбка странная застыла,

Едва мелькнувши на устах;

Но темен, как сама могила,

Печальный смысл улыбки той:

Что в ней? Насмешка ль над судьбой,

Непобедимое ль сомненье?

Иль к жизни хладное презренье?

Иль с небом гордая вражда?

Как знать? Для света навсегда

Утрачено ее значенье!

Она невольно манит взор,

Как древней надписи узор,

Где, может быть, под буквой странной

Таится повесть прежних лет,

Символ премудрости туманной,

Глубоких дум забытый след.

И долго бедной жертвы тленья

Не трогал ангел разрушенья;

И были все ее черты

Исполнены той красоты,

Как мрамор, чуждой выраженья,

Лишенной чувства и ума,

Таинственной, как смерть сама!

Ни разу не был в дни веселья

Так разноцветен и богат

Тамары праздничный наряд:

Цветы родимого ущелья

(Так древний требует обряд)

Над нею льют свой аромат

И, сжаты мертвою рукою,

Как бы прощаются с землею…

Уж собрались в печальный путь

Друзья, соседи и родные.

Терзая локоны седые,

Безмолвно поражая грудь,

В последний раз Гудал садится

На белогривого коня –

И поезд двинулся. Три дня,

Три ночи путь их будет длиться:

Меж старых дедовских костей

Приют покойный вырыт ей.

Один из праотцев Гудала,

Грабитель путников и сёл,

Когда болезнь его сковала

И час раскаянья пришел,

Грехов минувших в искупленье

Построить церковь обещал

На вышине гранитных скал,

Где только вьюги слышно пенье,

Куда лишь коршун залетал.

И скоро меж снегов Казбека

Поднялся одинокий храм,

И кости злого человека

Вновь успокоилися там.

И превратилася в кладбище

Скала, родная облакам,

Как будто ближе к небесам

Теплей последнее жилище!

Едва на жесткую постель

Тамару с пеньем опустили,

Вдруг тучи гору обложили,

И разыгралася метель;

И громче хищного шакала

Она завыла в небесах

И белым прахом заметала

Недавно вверенный ей прах.

И только за скалой соседней

Утих моленья звук последний,

Последний шум людских шагов,

Сквозь дымку серых облаков

Спустился ангел легкокрылый

И над покинутой могилой

Приник с усердною мольбой

За душу грешницы младой.

И в то же время царь порока

Туда примчался с быстротой

В снегах рожденного потока.

Страданий мрачная семья

В чертах недвижимых таилась;

По следу крыл его тащилась

Багровой молнии струя.

Когда ж он пред собой увидел

Всё, что любил и ненавидел,

То шумно мимо промелькнул

И, взор пронзительный кидая,

Посла потерянного рая

Улыбкой горькой упрекнул…

* * *

На склоне каменной горы

Над Койшаурскою долиной

Еще стоят до сей поры

Зубцы развалины старинной.

Рассказов, страшных для детей,

О них еще преданья полны…

Как призрак, памятник безмолвный,

Свидетель тех волшебных дней,

Между деревьями чернеет.

Внизу рассыпался аул,

Земля цветет и зеленеет,

И голосов нестройный гул

Теряется; и караваны

Идут гремя издалека,

И, низвергаясь сквозь туманы,

Блестит и пенится река;

И жизнью вечно молодою,

Прохладой, солнцем и весною

Природа тешится шутя,

Как беззаботное дитя.

Но грустен замок, отслуживший

Когда-то в очередь свою,

Как бедный старец, переживший

Друзей и милую семью.

И только ждут луны восхода

Его незримые жильцы;

Тогда им праздник и свобода!

Жужжат, бегут во все концы:

Седой паук, отшельник новый,

Прядет сетей своих основы;

Зеленых ящериц семья

На кровле весело играет,

И осторожная змея

Из темной щели выползает

На плиту старого крыльца;

То вдруг совьется в три кольца,

То ляжет длинной полосою

И блещет, как булатный меч,

Забытый в поле грозных сеч,

Ненужный падшему герою…

Всё дико. Нет нигде следов

Минувших лет: рука веков

Прилежно, долго их сметала…

И не напомнит ничего

О славном имени Гудала,

О милой дочери его!

И там, где кости их истлели,

На рубеже зубчатых льдов,

Гуляют ныне лишь метели

Да стаи вольных облаков;

Скала угрюмого Казбека

Добычу жадно сторожит,

И вечный ропот человека

Их вечный мир не возмутит.

Посвящение

Я кончил – и в груди невольное сомненье!

Займет ли вновь тебя давно знакомый звук,

Стихов неведомых задумчивое пенье,

Тебя, забывчивый, но незабвенный друг?

Пробудится ль в тебе о прошлом сожаленье?

Иль, быстро пробежав докучную тетрадь,

Ты только мертвого, пустого одобренья

Наложишь на нее холодную печать;

И не узнаешь здесь простого выраженья

Тоски, мой бедный ум томившей столько лет;

И примешь за игру иль сон воображенья

Больной души тяжелый бред…

Читать далее

Комментарии:
комментарий

Комментарии

Добавить комментарий