Из-за Папы мы с мамой осели в Джвахире. Но даже если бы он не умер, я бы все равно оказалась здесь . Остаться в Джвахире мне было не суждено. Во-первых, я слишком непостоянна, во-вторых, меня толкало кое-что еще. С момента зачатия я была проблемой. Черным пятном. Проклятием. Я поняла это в одиннадцать лет, когда со мной случилась странная вещь. После нее маме наконец пришлось рассказать мне неприглядную историю моего зачатия.
Был вечер, и приближалась буря. Я стояла в проеме задней двери, глядя, как надвигается стихия, и тут, прямо у меня на глазах, в мамином саду, большой орел напал на воробья. Рухнул на него с неба и улетел с ним в когтях. С воробьиного трупика упали три окровавленных коричневых пера. Они приземлились в мамины помидорные грядки. Когда я подобрала одно из перьев, прогремел гром. Я растерла кровь между пальцами. Не знаю, зачем я это сделала.
Кровь была липкой. И сильно пахла медью, будто я ею облилась. Я зачем-то наклонила голову, прислушиваясь, принюхиваясь. «Здесь что-то происходит», – подумала я. Небо потемнело. Поднялся ветер. И принес… другой запах. Странный запах, который я с тех пор стала узнавать, но никогда не смогу описать. Я вдыхала его, и что-то стало происходить в моей голове. Я думала убежать в дом, но не хотелось нести туда это, что бы это ни было. А потом я уже не могла шевельнуться, даже если бы захотела. Послышался гул, потом возникла боль. Я закрыла глаза. Внутри моей головы возникли двери – стальные, деревянные, каменные. Было больно оттого, что эти двери с треском открывались. Из них дул горячий ветер. Мое тело чувствовало себя странно, словно при каждом движении я могла что-то сломать. Я упала на колени, меня рвало, свело каждую мышцу. Затем я перестала существовать… и я не помню ничего – даже темноты.
Было ужасно…
Следующее, что я помню: я вишу высоко в ветвях гигантского дерева ироко , которое растет в центре города. Голая. Идет дождь. Я испытываю унижение и стыд, которые сопровождали меня все детство. (Разве удивительно, что и гнев тоже всегда им сопутствовал?) Я задерживаю дыхание, стараясь не плакать от шока и страха. Ветка, за которую я цеплялась, была скользкой. И я не могла отделаться от ощущения, что я только что внезапно умерла, а потом вернулась к жизни. Но тогда это было не так важно. Как же я буду слезать?
– Придется прыгать! – крикнул кто-то.
Внизу стояли отец и какой-то мальчик, державший корзину над головой. Я плотнее обхватила ветку, стиснув зубы от злости и стыда. Папа протянул мне руки.
– Прыгай!
Я долго не решалась, думая: «Не хочу больше умирать». Потом заплакала. И, чтобы отогнать последующие мысли, прыгнула.
И Папа, и я повалились на землю, усыпанную плодами ироко. Я поднялась на ноги и прижалась к Папе, пытаясь спрятаться, пока он снимал рубашку. Я скорей в нее завернулась. Раздавленные фрукты под дождем пахли сильно и горько. Нам пришлось долго отмывать с кожи запах и лиловые пятна. Папина одежда была вконец испорчена. Я огляделась. Мальчик исчез.
Папа взял меня за руку, и мы пошли домой в потрясенном молчании. Я брела сквозь дождь, изо всех сил пытаясь держать глаза открытыми. Так устала. Казалось, мы идем целую вечность. «Я так далеко ушла? – подумала я. – Что… как?» Когда мы дошли до дома, я остановила Папу у двери.
– Что произошло? – спросила я наконец. – Как ты узнал, где меня искать?
– Давай просто тебя высушим, – сказал он мягко.
Когда мы открыли дверь, мама выбежала навстречу. Я повторяла, что все в порядке, но это было не так. Я снова впадала в забытье. Я пошла к себе в комнату.
– Пусть идет, – сказал Папа маме.
Я заползла в постель и на этот раз провалилась в здоровый глубокий сон.
– Вставай, – сказала мама своим шепчущим голосом.
Прошло несколько часов. Глаза мои слиплись, а все тело болело. Я медленно села, потирая лицо. Мама подтащила стул ближе к кровати.
– Я не знаю, что с тобой случилось, – сказала она, отводя взгляд. Даже тогда я не была уверена, что она говорит правду.
– Я тоже не знаю, мам.
Я вздохнула, растирая затекшие руки и ноги. Кожа все еще пахла плодами ироко.
Она взяла меня за руки.
– Я расскажу тебе один раз и больше не буду, – сомневаясь, она покачала головой, и сказала себе: – Ох, Ани, ей всего одиннадцать.
Затем вскинула голову, и на ее лице появилось знакомое мне выражение. Прислушивающееся. Она прищелкнула языком и кивнула.
– Мама, что…
– Солнце стояло высоко в небе, – сказала она своим тихим голосом. – Освещало все. Тогда они и пришли. Когда большинство женщин – те из нас, кто был старше пятнадцати, – беседовали в пустыне. Мне было около двадцати лет…
Воины нуру дождались времени уединения, когда женщины океке ушли в пустыню и жили там семь дней, воздавая почести богине Ани. «Океке» означает «сотворенные». У людей океке кожа цвета ночи, потому что их создали до наступления дня. Они были первыми. Позднее, когда много всего случилось, пришли нуру. Они спустились со звезд, и поэтому кожа у них цвета солнца. Эти имена, должно быть, появились в мирное время, ведь всем известно, что океке рождены быть рабами нуру. Давным-давно, в эпоху Старой Африки, они совершили нечто ужасное, и Ани их так наказала. Это написано в Великой книге.
Хотя Наджиба с мужем жили в маленькой деревушке океке, где рабов не было, она знала свое место. Любой человек из этой деревни, живи он в Семиречье, всего в пятнадцати милях к востоку, где жизнь была богаче, провел бы свой век в услужении нуру.
Большинство довольствовалось старой мудростью: «Глупа та змея, что мечтает стать ящерицей». Но однажды, тридцать лет назад, группа мужчин и женщин океке в городе Зин отвергла ее. Им надоело. Они восстали, они стали требовать и отказались подчиняться. Их гнев дошел до соседних городов и деревень Семиречья. Эти океке дорого заплатили за свои притязания. Вообще-то все океке, как всегда бывает при геноциде. С тех пор это то и дело повторялось. Тех бунтовщиков, которых не вырезали, оттесняли на восток.
Наджиба уткнулась головой в песок, закрыв глаза и обратив все внимание внутрь себя. Она улыбалась, беседуя с Ани. В десять лет она вместе с отцом и братьями начала торговать солью на соляных дорогах. И с тех пор полюбила открытую пустыню. Она всегда любила путешествовать. Она улыбнулась шире и сильнее уткнулась головой в песок, не обращая внимания на голоса молящихся вокруг женщин. Наджиба рассказывала Ани, что они с мужем сидели на днях под открытым ночным небом и видели, как с неба упали пять звезд. Говорят, сколько падающих звезд увидят муж с женой, столько детей у них будет. Она засмеялась про себя. Она понятия не имела, что смеется в последний раз за долгое-долгое время.
– Мы небогаты, но отец гордился бы мной, – говорила Наджиба своим глубоким голосом. – В наш дом вечно наметает песку. Компьютер мы купили старый. Наш водоуловитель собирает вдвое меньше воды из облаков, чем должен. Снова началась резня, и недалеко от нас. У нас пока нет детей. Но мы счастливы. И я благодарю тебя…
Урчание мотороллеров. Она подняла голову. Целая процессия, и у каждого из-за сиденья торчит оранжевый флаг. Не меньше сорока. А до деревни много миль. Наджиба и остальные ушли четыре дня назад, пили воду и ели только хлеб. Значит, они не просто одни – они слабы. Она сразу поняла, что это за люди. «Как узнали, где нас искать?» – удивилась она. Пустыня уже несколько дней как стерла все следы. Ненависть в конце концов пришла и к ней в дом. У них была тихая деревня, крошечные, но добротные дома, маленький, но изобильный рынок, и событий крупнее свадьбы там не случалось. Это было милое, безобидное местечко, скрытое ленивыми пальмами. До сих пор.
Пока мотороллеры окружали женщин, Наджиба оглянулась туда, где была деревня. И застонала, слово от удара в живот. Черный дым поднимался в небо. Богиня Ани не удосужилась сказать женщинам, что пришла их смерть. Что пока они утыкали лбы в песок, их детей, мужей, родных убивали, а дома жгли.
На каждом мотороллере сидел мужчина, на нескольких вместе с мужчиной была женщина. Их солнечные лица закрывали оранжевые покрывала. Дорогую военную форму – песочного цвета штаны и рубахи, кожаные ботинки, – наверное, обработали погодным гелем, чтобы не нагревалась на солнце. Наджиба, раскрыв рот, смотрела на дым и вспоминала, что муж всегда мечтал о погодном геле для работы на пальмовой плантации. Он не мог его себе позволить. «И никогда не сможет», – подумала она.
Женщины океке с криками разбегались в разные стороны. Наджиба кричала так громко, что из легких ушел весь воздух, а глубоко в горле что-то оборвалось. Позже она поняла, что это был голос, покидавший ее навсегда. Она побежала прочь от деревни. Но нуру обогнули их по широкой дуге, загоняя обратно, как диких верблюдов. Женщины океке дрожали от страха, их длинные фиолетово-голубые одежды трепетали на ветру. Мужчины нуру слезли с мотороллеров, женщины нуру держались сзади. Они сжимали кольцо. И тогда началось насилие.
Всех женщин океке – юных, зрелых, старых – изнасиловали. Много раз. Мужчины не уставали, словно были заколдованы. Излившись в одну женщину, они были сразу готовы излиться в другую, и еще, и еще. В процессе они пели. Женщины нуру смеялись, тыкали пальцами и тоже пели. Они пели на общем языке сайпо, чтобы океке понимали.
Кровь океке течет как вода,
Заберем их добро, опозорим их предков.
Сокрушим их тяжкой рукой,
Сгоним их с тощей земли.
С нами сила Ани,
А вас мы сотрем в пыль,
Грязные рабы, Ани вас наконец убила!
Наджибе пришлось хуже всех. Других женщин били, насиловали, а потом насильники отходили, давая им передышку. Однако мужчина, который взял Наджибу, оставался с ней. С ним не было женщины нуру, никто не смотрел и не смеялся. Он был высокий и сильный, как бык. Зверь. Покрывало прятало его лицо, но не его ярость.
Он схватил Наджибу за толстые черные косы и оттащил от остальных на несколько футов. Она пыталась встать и бежать, но он быстро оседлал ее. Она перестала биться, увидев его нож… блестящий и острый. Мужчина смеялся, разрезая им ее одежду. Она смотрела в его глаза – единственное, что было видно на лице. Глаза были золотисто-карие и злые, их уголки подергивались.
Прижав ее к земле, он достал из кармана устройство, похожее формой на монету, и поставил рядом. С помощью таких устройств люди следят за временем, за погодой, хранят в них файлы Великой книги. У этого был записывающий механизм. Открылся глаз маленькой черной камеры, со щелчком и жужжанием началась запись. Мужчина запел, воткнув нож в песок рядом с головой Наджибы. Два больших черных жука сели на рукоять.
Он раздвинул ей ноги и вошел в нее, продолжая петь. А между песнями произносил слова на языке нуру, которых она не понимала. Жгучие, жалящие, рычащие слова. Вскоре в Наджибе вскипела ярость, и она стала плеваться и рычать в ответ. Он схватил ее за шею, взял нож, направил его кончик прямо ей в левый глаз и держал так, пока она не унялась. Затем он запел громче и вошел еще глубже.
В какой-то момент Наджиба перестала что-либо чувствовать, потом оцепенела, потом затихла. От нее остались только два наблюдающих глаза. В какой-то степени она всегда была такой. В детстве она упала с дерева и сломала руку. Несмотря на боль, она спокойно встала, оставила испуганных друзей, дошла до дома и нашла мать, а та отвела ее к подруге, умевшей вправлять сломанные кости. Эта особенность поведения Наджибы бесила ее отца каждый раз, когда ее били за плохое поведение. Как бы он ее ни шлепал, она не издавала ни звука.
– У этого ребенка беспардонный алуши ![1] Алуши – дух или божество в верованиях игбо. – так отец всегда говорил маме. Но в своем обычном хорошем настроении отец хвалил эту часть Наджибы, часто повторяя: – Выпускай алуши на волю, дочка. Смотри и запоминай!
Теперь ее алуши – ее бесплотная сущность, способная заглушать боль и наблюдать, – вышла вперед. Ее мозг записывал все события, как то устройство у мужчины. Каждую подробность. Мозг отметил, что, когда мужчина пел, его голос звучал красиво вопреки словам песни.
Все длилось около двух часов, хотя Наджибе показалось, что прошло полтора дня. Она запомнила, что солнце прошло по небу, закатилось и снова взошло. Прошло много времени – вот что важно. Нуру пели, смеялись, насиловали, убили нескольких женщин. Затем ушли. Наджиба лежала на спине, одежда распахнута, истерзанный и избитый живот подставлен солнцу. Она прислушивалась к дыханию, стонам, плачу и, спустя некоторое время, услышала тишину. Она была рада.
Затем он услышала, как Амака кричит: «Вставайте!» Амака была на двадцать лет старше Наджибы. Она была сильной и часто говорила от имени всех женщин деревни.
– Все вставайте! – сказала она, спотыкаясь. – Поднимайтесь!
Она подходила ко всем женщинам по очереди и пинала их:
– Мы мертвы, но мы не станем умирать тут. Во всяком случае, те, кто еще дышит.
Наджиба лежала не шевелясь. Она слышала, что Амака пинает женщин и тянет их за руки. Она надеялась притвориться мертвой и обмануть Амаку. Она знала, что ее муж мертв, а даже если нет – он никогда к ней больше не прикоснется.
Мужчины нуру и их женщины сделали то, что сделали, не ради того, чтобы помучить и опозорить. Они хотели зачать эву. Такие дети – не плод запретной любви между нуру и океке и не ноа-океке, родившиеся светлокожими. Эву – дети насилия.
Женщина океке ни за что не убьет зачатое дитя. Она пойдет даже против мужа, чтобы сохранить жизнь ребенку в утробе. Однако обычай гласит, что дитя – это дитя отца. Эти нуру посеяли отраву. Океке, родившая дитя-эву, повязана с нуру своим ребенком. Нуру стремились разрушить семьи океке до основания. Наджибе не было дела до их жестокого плана. В ней не зародилось никакое дитя. Она хотела только умереть. Когда Амака добралась до нее, одного пинка хватило, чтобы Наджиба закашлялась.
– Наджиба, ты меня не обдуришь. Вставай, – сказала Амака.
Левая половина ее лица была сине-фиолетовой. Левый глаз заплыл и не открывался.
– Зачем? – спросила Наджиба одними губами.
– Потому что так надо, – Амака протянула руку.
Наджиба отвернулась.
– Дай мне умереть до конца. Детей у меня нет. Так будет лучше.
Наджиба чувствовала тяжесть в утробе. Если встать на ноги, все семя, закачанное в нее, выльется наружу. От этой мысли она поперхнулась, повернула голову набок и зашлась в сухой рвоте. Когда желудок успокоился, Амака все еще стояла рядом. Она сплюнула на землю рядом с Наджибой. Плевок был красным от крови. Амака попыталась поднять Наджибу. Живот жгла боль, но тело оставалось обмякшим и тяжелым. В конце концов раздосадованная Амака бросила ее руку, плюнула еще раз и двинулась дальше.
Женщины, решившие жить, кое-как поднялись и потащились в деревню. Наджиба закрыла глаза, чувствуя, как кровь сочится из пореза на лбу. Вскоре опять стало тихо. «Покинуть это тело будет просто», – подумала она. Она всегда любила путешествовать.
Она лежала там, пока лицо не сгорело на солнце. Смерть шла медленнее, чем хотелось. Она открыла глаза и села. С минуту глаза привыкали к яркому солнцу. Потом она увидела тела и лужи крови, которую пил песок, как будто женщин принесли в жертву пустыне. Она медленно встала, дошла до своего мешка и подняла его.
– Оставь меня, – сказала Тека через несколько минут, потому что Наджиба трясла ее.
Из пяти женщин, лежавших на песке, только Тека оказалась живой. Наджиба тяжело опустилась рядом с ней. Потерла кожу на голове, которая болела оттого, что напавший на нее мужчина так грубо тащил ее за волосы. Посмотрела на Теку. Ее тугие косички были покрыты коркой песка, а лицо при каждом вздохе кривилось в гримасе. Наджиба медленно встала и попыталась поднять Теку.
– Оставь меня, – повторила та, сердито глядя на Наджибу.
Наджиба так и сделала. Она поплелась в деревню, лишь по привычке двинувшись в этом направлении. Она молила Ани послать кого-нибудь, кто убьет ее, например, льва или еще нуру. Но не такова была воля Ани.
Деревня горела. Дома тлели, сады были уничтожены, мотоциклы полыхали. На улицах лежали тела. Многие обгорели до неузнаваемости. Во время таких рейдов солдаты нуру брали самых сильных мужчин океке, связывали, обливали керосином и поджигали.
Наджиба не увидела ни мужчин, ни женщин нуру – ни живых, ни мертвых. Деревня стала легкой добычей: беспечная, уязвимая, не осознающая опасности. «Дураки», – подумала она. Женщины рыдали на улицах. Мужчины плакали возле своих домов. Дети слонялись кругом в растерянности. Было удушающе жарко, жар шел и от солнца, и от горящих домов, от мотороллеров и людей. На закате будет новый исход на восток.
Добравшись до дома, Наджиба тихо позвала мужа по имени. Затем она обмочилась. Жгучая моча потекла по израненным бедрам. Половина дома была в огне. От сада ничего не осталось. Мотороллер горел. Но Идрис, ее муж, сидел на земле, обхватив голову руками.
– Идрис, – снова тихо произнесла Наджиба.
«Я вижу призрак, – подумала она. – Ветер подует, и он развеется». На его лице не было крови. И хотя синие штаны были выпачканы песком, а подмышки синего кафтана потемнели от пота, он был цел. Это был он, не призрак. Наджибе захотелось сказать: «Ани милосердна» – но это было не так. Богиня совсем не была милосердной. Ведь, хотя ее муж уцелел, Ани убила Наджибу, оставив ее живой.
Увидев ее, Идрис вскрикнул от радости. Они бросились друг другу в объятия и замерли на несколько минут. От Идриса пахло потом, тревогой, страхом и обреченностью. Чем пахла она сама, Наджиба не смела думать.
– Я мужчина, но мог лишь прятаться, как ребенок, – сказал Идрис Наджибе на ухо. И поцеловал в шею.
Она закрыла глаза, мечтая, чтобы Ани убила ее на месте.
– Ты сделал как было лучше, – прошептала Наджиба.
Затем он отстранил ее, и Наджиба поняла, что все кончено.
– Жена, – сказал Идрис, глядя на ее распахнутые одежды, открывающие лобковые волосы, израненные бедра, живот. – Прикройся! – он стянул нижние края ее платья. Его глаза увлажнились: – П-прикройся же, о! – лицо его исказила боль, он схватился за бок. Шагнул назад. Снова, щурясь, взглянул на Наджибу, а затем затряс головой, словно отгонял что-то: – Нет!
Наджиба просто стояла, а ее муж отступил, выставив руки перед собой.
– Нет, – повторил он.
Из его глаз текли слезы, но лицо ожесточилось.
Побледнев, он смотрел, как Наджиба вошла в горящий дом.
Войдя, она не обратила внимания на жар и звуки трескающегося, лопающегося и умирающего дома. Она методично собрала вещи, немного денег, спрятанных ею, горшок, водоуловитель, игру, подаренную давным-давно сестрой, фото улыбающегося мужа и тряпичный мешочек с солью. Соль хорошо иметь при себе, когда уходишь в пустыню. Единственная фотография ее покойных родителей сгорела.
Наджиба не собиралась жить долго. Для себя самой она стала тем алуши, который, по словам отца, всегда жил в ней – пустынным духом, любящим забредать далеко. Придя в деревню, она надеялась, что ее муж выжил. Найдя его, она надеялась, что он окажется другим. Но он был океке. Зачем она только надеялась?
Она умела выживать в пустыне. Ее научили этому ежегодные отлучки туда с женщинами и путешествия по Соляному пути с отцом и братьями. Она умела пользоваться водоуловителем, собирать конденсат для питья. Умела ловить лисиц и зайцев. Знала, где искать черепах, ящериц и змеиные яйца. Знала, какие кактусы можно есть. И ей было не страшно, ведь она уже была мертва.
Наджиба шла и шла, ища место, где можно дать телу умереть. «Через неделю», – решила она, устраивая лагерь. «Завтра», – думала, продержавшись неделю. Как только она поняла, что беременна, о смерти речи уже не шло. Но для себя она осталась духом-алуши, который управлял ее телом и пользовался им, как мы управляем компьютером. Она ушла на восток, подальше от городов нуру, поближе к пустошам, где жили океке в изгнании. По ночам, лежа в палатке, она слышала, как женщины нуру смеялись и пели неподалеку. Она беззвучно кричала им, чтобы они пришли и прикончили ее, если смогут. «Я оторву вам груди! – кричала она. – Я выпью вашу кровь и напитаю ей того, кто растет во мне!»
Во сне она часто видела мужа Идриса, он стоял и печально смотрел на нее. Идрис нежно любил ее два года. Проснувшись, она смотрела на его фотографию, чтобы вспомнить, как он выглядел. Потом и это перестало помогать.
Несколько месяцев Наджиба жила в неопределенности – живот рос, роды приближались. Когда ей было нечем заняться, она садилась и смотрела в пустоту. Иногда играла в «Мрачные тени», раз за разом выигрывая, набирая все больше очков. Иногда разговаривала с ребенком внутри себя.
– Мир людей жесток, – говорила она. – Но пустыня прекрасна. Алуши, ммуо – все духи мирно в ней живут. Когда ты родишься, тебе тут тоже понравится.
Она кочевала, пускаясь в путь в прохладное время суток, избегая городов и деревень. Когда она была на пятом месяце, скорпион ужалил ее в пятку. Нога распухла, болела, Наджибе пришлось пролежать два дня. Но потом она встала и пошла дальше.
Когда наконец начались схватки, ей пришлось признать: то, что она все эти месяцы твердила себе, – неправда. Она – не алуши, рожающий дитя алуши. Она одинокая женщина в пустыне. Охваченная ужасом, она лежала в палатке на тонкой подстилке, одетая в истрепанную ночную рубашку – единственную одежду, вмещавшую ее раздавшееся тело.
Тело, которое она наконец признала своим, взбунтовалось. Яростно сжимаясь и растягиваясь, оно словно боролось с невидимым чудовищем. Наджиба ругалась и кричала от натуги. «Если я здесь умру, то и ребенок умрет в одиночестве, – думала она в отчаянии. – Дети не должны умирать одни». Она взяла себя в руки. И сосредоточилась.
Спустя час ужасных схваток ее алуши проснулся. Она расслабилась, отступила и стала наблюдать, позволив телу делать то, для чего оно предназначено. Спустя несколько часов появился ребенок. Наджиба могла поклясться, что он запищал, еще не выйдя наружу. Очень сердито. С той минуты, как он родился, Наджиба поняла, что он не любит сюрпризов и не отличается терпением. Она перерезала пуповину, завязала ее и прижала дитя к груди. Девочка.
Баюкая ее, Наджиба в страхе наблюдала, как из нее самой течет и течет кровь. В голову лезли непрошеные воспоминания о том, как она лежала на песке, а из нее сочилось семя. Теперь она снова была человеком и стала восприимчивой к этим воспоминаниям. Она усилием прогнала их и сосредоточилась на сердитом ребенке у себя на руках.
Через час, который она просидела, вяло раздумывая, не умрет ли от кровопотери, кровотечение замедлилось и остановилось. Она заснула, держа ребенка на руках. А когда проснулась, то смогла встать. Казалось, внутренности сейчас выпадут между ног, но стоять она могла. Она внимательно осмотрела дочь. У нее были пухлые губы и высокие скулы Наджибы, но узкий прямой нос, принадлежащий кому-то, кого Наджиба не знала.
И глаза, ох, ее глаза. Они были золотисто-карие – его глаза. Словно он глядел на нее сквозь дитя. Кожа и волосы ребенка были странного оттенка – как песок. Наджиба знала про такое явление, свойственное только детям, зачатым при изнасиловании. Говорится ли об этом в Великой книге? Она не знала точно. Она не так уж усердно ее читала.
У нуру желто-коричневая кожа, узкие носы, тонкие губы и коричневые либо черные волосы, похожие на гриву холеного коня. У океке темно-коричневая кожа, широкие ноздри, толстые губы и густые черные волосы, как шкура овцы. Никто не знает, почему дети-эву выглядят так, как выглядят. Они не похожи ни на океке, ни на нуру, а похожи на пустынных духов. Через несколько месяцев на щеках ребенка проступят характерные веснушки. Наджиба заглянула дочке в глаза. Затем прижала губы к ее уху и произнесла ее имя. «Оньесонву», – повторила она. Так правильно. Ей хотелось кричать в небо: «Кто боится смерти?» Но увы, у Наджибы не было голоса, она могла лишь шептать. «Однажды Оньесонву скажет свое имя как нужно», – подумала она.
Наджиба медленно дошла до водоуловителя и надела на него мешок. Включила. С громким шипением он, как обычно, охладил воздух вокруг себя. Оньесонву проснулась и заплакала. Наджиба улыбнулась. Обмыв Оньесонву, она помылась сама. Затем попила и поела, не без труда покормив Оньесонву. Малышка не понимала, как брать грудь. Пора было идти. Родовая кровь привлечет диких зверей.
На несколько месяцев Наджиба сосредоточилась на дочери. Это заставило ее заботиться и о себе. Но было кое-что еще. «Она сияет как звезда. Она моя надежда», – думала Наджиба, глядя на свое дитя. Оньесонву была шумной и капризной, когда бодрствовала, но спала она так же истово, давая матери время для дел и отдыха. Это были мирные дни для матери и дочери. Однажды Оньесонву заболела лихорадкой и ни одно лекарство Наджибы не помогало. Надо было искать целителя. Девочке было четыре месяца. Они недавно прошли мимо города океке под названием Дилиза. Пришлось вернуться. Впервые за год с лишним Наджиба приблизилась к другим людям. Базар располагался на окраине города. Горячая Оньесонву капризничала за спиной матери.
– Не волнуйся, – сказала Наджиба, спускаясь по песчаной дюне.
Наджибе стоило много сил не подпрыгивать при каждом звуке или когда кто-то мимоходом касался ее руки. Она склоняла голову, когда с ней здоровались. Пирамиды томатов, бочонки фиников, горы подержанных водоуловителей, бутылки с маслом для жарки, ящики с гвоздями – элементы мира, к которому они с дочерью не принадлежали. У Наджибы оставались деньги, взятые из дома, они были в ходу и здесь. Она боялась спрашивать дорогу, так что на поиски целителя ушел целый час. Он был низкого роста, с гладкой кожей. В его небольшом шатре стояли коричневые, черные, желтые и красные склянки с жидкостями и порошками, связки каких-то стеблей и корзины с листьями. Воздух был сладким от горевших благовоний. Оньесонву слабо пискнула за спиной.
– Добрый день, – сказал целитель, кланяясь Наджибе.
– Мой… мой ребенок болен, – настороженно сказала она.
Он сдвинул брови.
– Громче, пожалуйста.
Она похлопала себя по горлу. Он кивнул, подходя ближе:
– Как вы потеряли?..
– Не меня. Ребенка.
Она распеленала Оньесонву и прижала к себе под взглядом лекаря. Он попятился, и Наджиба едва не заплакала. Он реагировал на ее дочь почти так же, как ее муж – на нее саму.
– Она?..
– Да.
– Вы кочуете?
– Да.
– Одни?
Наджиба сжала губы.
Он заглянул ей за спину и сказал:
– Скорей. Дай я осмотрю ее.
Осматривая Оньесонву, он спросил Наджибу, что она ест – ни она, ни младенец не выглядели истощенными. Он дал ей закупоренную бутылочку с розовым веществом.
– Давай ей по три капли каждые восемь часов. Она крепкая, но, если ты не будешь ей это давать, она умрет.
Наджиба вынула пробку и понюхала. Пахло сладким. Что бы это ни было, оно было смешано со свежим пальмовым соком. Лекарство стоило треть всех ее денег. Она дала Оньесонву три капли. Та всосала жидкость и снова заснула.
Остаток денег Наджиба потратила на покупку припасов. В деревне говорили на другом диалекте, но все же она могла объясняться и на сайпо, и на океке. Она лихорадочно закупалась, а вокруг стали собираться зрители. Ей хватило решимости не убежать обратно в пустыню сразу после покупки лекарства. Дочке нужны были бутылочки и одежки. Наджибе – компас, карта и новый нож для мяса. Купив мешочек фиников, она развернулась и обнаружила, что стоит перед стеной из людей. В основном мужчин – там были и старые, и молодые. Большинство – возраста ее мужа. Опять то же самое. Только на этот раз она была одна, а угрожавшие ей мужчины были океке.
– Что такое? – тихо спросила она.
Она чувствовала, как Оньесонву возится за спиной.
– Чей это ребенок, мамаша? – спросил юноша лет восемнадцати.
Дочка снова шевельнулась, и Наджибу внезапно охватила ярость.
– Я тебе не мамаша! – огрызнулась она, жалея, что ее голос не слышен.
– Это твой ребенок, женщина? – спросил старик таким голосом, словно он десятки лет не пил холодной воды.
– Да. Она моя ! Ничья больше.
– Ты не можешь говорить? – спросил мужчина, переглядываясь с тем, кто стоял рядом. – Она открывает рот, но ни звука не слышно. Ани забрала ее поганый язык.
– Этот ребенок – нуру! – сказал кто-то.
– Она моя, – прошептала Наджиба как можно громче.
Голосовые связки напряглись, она почувствовала вкус крови.
– Подстилка нуру! Тффийя! Иди к своему мужу!
– Рабыня!
– Эву принесла!
Для этих людей резня на Западе была не столько фактом, сколько историей. Она ушла дальше, чем думала. Эти люди не хотели знать правду. Они следили за тем, как мать с ребенком ходят по базару. Останавливались, судачили, говорили скверные слова, которые становились тем сквернее, чем дольше они судачили. Они разозлились и раззадорили себя. В конце концов они обступили Наджибу и ее ребенка-эву. Осмелели и почувствовали свою правоту. И наконец напали. Когда первый камень ударил Наджибу в грудь, она была слишком потрясена, чтобы бежать. Было больно. Камень бросили по-настоящему, не для острастки. Когда второй попал в бедро, на нее хлынули воспоминания годичной давности – о том дне, когда она умерла. Тогда о нее колотились не камни, а мужское тело. Когда третий камень ударил в щеку, она поняла, что если не убежит, то дочь погибнет.
Она бежала так, как надо было бежать в тот день, когда напали нуру. Камни лупили ее по лопаткам, шее и ногам. Она слышала, как кричит и плачет Оньесонву. И Наджиба бежала – пока не вырвалась в пустыню, в безопасность. Замедлила шаг только на третьей дюне. Они, наверное, решили, что прогнали ее умирать. Будто женщина с ребенком не может выжить в пустыне.
Отойдя от Дилизы на безопасное расстояние, Наджиба развернула дочку. Ахнула и зарыдала. Камень попал ей в лоб над бровью, из раны текла кровь. Малышка размазывала ее по лицу. Оньесонву сопротивлялась, когда Наджиба держала ее крошечные ручки. Рана была неглубокой. Всю ночь, хотя Оньесонву и спала хорошо – лекарство подействовало, – Наджиба проплакала.
Шесть лет она растила Оньесонву одна, в пустыне. Та росла сильным и буйным ребенком. Любила песок, ветрá и пустынных тварей. Хотя Наджиба могла только шептать, она смеялась и улыбалась, слыша крики Оньесонву. Когда дочка прокричала слова, которым ее научила Наджиба, она поцеловала ее и обняла. Так Оньесонву научилась пользоваться голосом, хотя никогда его не слышала.
А голос у нее был красивый. Она научилась петь, слушая ветер. Часто вставала лицом к открытой пустыне и пела ей. Иногда, если она пела вечером, издалека прилетали совы. Они садились на песок и слушали. Это был первый знак, что дочь Наджибы – не просто эву, что она необычная, особенная.
На шестой год Наджиба стала понимать: ее дочери нужны другие люди. В душе она знала: кем бы ни суждено стать этому ребенку, он сможет им стать только в цивилизованном обществе. Так что она, пользуясь картой, компасом и звездами, повела дочь к людям. И какой же город сулил больше надежд ее девочке с кожей песочного цвета, чем Джвахир, в переводе – Дом золотой женщины?
Джвахирская легенда гласит, что семьсот лет назад жила на свете огромная женщина племени океке, вся из золота. Отец отвел ее в дом для толстения, и через несколько недель она стала толстая и красивая. Она вышла замуж за богатого юношу, и они решили поселиться в большом городе. Однако в пути она устала, ведь она так много весила (была очень толстой и к тому же вся из золота), – так устала, что ей пришлось лечь на землю.
Золотая женщина не смогла встать, и паре пришлось остаться жить там. Плоское место, которое осталось там, где она лежала, назвали Джвахир, а те, кто там поселился, процветали. Город построили очень давно те океке, что первыми покинули запад. Предки джвахирцев и впрямь были особенными людьми.
Наджиба молилась, чтобы ей никогда не пришлось рассказывать своей странной дочери историю ее зачатия. Но она была реалисткой. Жизнь нелегка.
Когда мама рассказала мне это, я была готова убить кого-нибудь.
– Прости, – сказала мама. – Ты еще такая маленькая. Но я обещала себе – как только хоть что-нибудь начнется, я тебе расскажу. Может быть, тебе будет полезно знать. То, что было с тобой сегодня… на том дереве… я думаю, это только начало.
Я дрожала и была вся в испарине. Когда я заговорила, голос звучал хрипло.
– Я… я помню тот первый день, – сказала я, стирая пот со лба. – Ты нашла место на базаре, чтобы продать сладкий кактус, – я замолчала, припоминая. – А торговец хлебом нас прогнал. Он на тебя кричал. А на меня смотрел, как на…
Я нажала пальцем на шрамик на лбу. «Я сожгу свою Великую книгу, – думала я. – Это все из-за нее». Мне хотелось упасть на колени и молить Ани, чтобы она сожгла Запад дотла.
Я кое-что знала о сексе. Можно даже сказать, интересовалась… ну, скорее, опасалась. Но я ничего не знала об этом – о сексе как насилии, насилии, порождающем детей… породившем меня, о том, что это случилось с мамой. Я подавила рвотный позыв, а затем желание содрать с себя кожу. Я хотела обнять маму, но в то же время не хотела к ней прикасаться. Я прокаженная. У меня нет права. Я не могла заставить себя осознать, что этот… мужчина, это чудовище сделало с ней. Мне было всего одиннадцать.
Мужчина на фото – единственный мужчина, которого я видела первые шесть лет жизни, – мне не отец. Он даже не хороший человек. «Ублюдок, предатель, – думала я, и слезы жгли глаза. – Дай только найти тебя, я тебе член отрежу». Содрогаясь, я представляла, что с мужчиной, изнасиловавшим маму, я сделаю что-то похуже.
До сих пор я думала, что я ноа. У ноа оба родителя океке, но они все равно цвета песка. Я не обращала внимания, что у меня нет ни обычных для ноа красных глаз, ни чувствительности к солнечному цвету. И что, если не считать цвета кожи, ноа выглядят как океке. Я не задумывалась о том, что другие ноа без проблем дружили с «нормальными» детьми. Они не становились изгоями, как я. А на меня ноа смотрели с тем же страхом и отвращением, что и темные океке. Даже для них я была чужая. Почему мама не сожгла фото своего мужа Идриса? Он предал ее ради дурацкой чести. Мне она говорила, что он умер… он должен был умереть – быть УБИТ – страшной смертью!
– А Папа знает? – я ненавидела звук своего голоса. «А когда я пою, – подумала я, – чей голос она слышит?» Мой биологический отец тоже хорошо пел.
– Да.
«Папа понял сразу, как увидел меня, – догадалась я. – Все знали, кроме меня».
– Эву , – произнесла я медленно. – Так вот что это значит?
Я раньше не спрашивала.
– Рожденный от боли, – ответила она. – Люди думают, что тот, кто родился эву, рано или поздно станет жестоким и злобным. Они считают, что насилие может породить лишь большее насилие. Я знаю, что это неправда, и ты знай.
Я смотрела на маму. Она так много знает.
– Мама. А с тобой когда-нибудь случалось что-то такое же, как со мной на том дереве?
– Моя хорошая, ты слишком много думаешь, – был весь ее ответ. – Иди сюда.
Она встала и обвила меня руками. Мы стали плакать – мы рыдали, всхлипывали, лили слезы. Но, когда мы закончили, все, что нам оставалось, – это продолжать жить.
Нецензурные выражения и дубли удаляются автоматически. Избегайте повторов, наш робот обожает их сжирать. Правила и причины удаления