Read Manga Mint Manga Dorama TV Libre Book Find Anime Self Manga GroupLe
Гарнитура: Тип 1 Тип 2 Тип 3 Тип 4 Тип 5 Тип 6 Тип 7 Тип 8
Размер: A A A A A A

Онлайн чтение книги Столетний старец, или Два Беренгельда Le centenaire ou les deux Beringheld
ТОМ ВТОРОЙ

ГЛАВА ВОСЬМАЯ

Офицер из Анжу.  — Его испуг.  — Беренгельд-Столетний Старец является в замок. — Отъезд офицера

Мы оставили нашего офицера, когда он, эскортируемый Лаградной, Бабиш и привратником, направлялся к старинному гнезду Беренгельдов; последний отпрыск этого древнего рода только что выслушал от отца де Люнаде приговор, гласивший, что рождение предполагаемого наследника семейства целиком зависит от воли божественного провидения. Выслушав вердикт священника, граф в задумчивости опустил голову, а графиня бросила на супруга взгляд, смысл которого не поддавался определению: слишком много мыслей выражал он одновременно. Граф многозначительно улыбнулся жене, гораздо выразительней обычного; улыбаться подобным образом было не в его привычках, так что, помня об известных нам свойствах характера обоих супругов, взгляды эти говорили о неких серьезных решениях.

Вот уже целый месяц супруги вынашивали мысль посоветоваться с врачом и попросить его помочь излечить бесплодие графини; они долго обсуждали последствия такого шага, прежде чем решились поведать о нем исповеднику, дабы тот определил, не содержит ли их замысел какой-либо ереси, и могут ли они осуществить его. Графиня даже осмелилась напомнить мужу о колдовском искусстве Лаградны, но от этой старухи издалека веяло магией и костром, и граф никогда бы не отважился обратиться к ней. Страстное желание иметь детей придавало графине мужество, поэтому, несмотря ни на что, она продолжала лелеять и эту мысль.

И вот, когда в наступившей тишине супруги мрачно обдумывали, как им поступить, если предложение их будет отвергнуто, явился привратник и сообщил, что некий чужестранец просит господина графа принять его.

— Пригласите его, — ответил граф.

Незнакомец, оказавшийся уже известным нам щеголеватым офицером, представился и, внимательно глядя на графа, обратился к нему со следующими словами:

— Господин граф, вот уже несколько месяцев, как я вернулся из Соединенных Штатов, где честно служил повстанцам. На этой службе меня ранил английский солдат из полка лорда Корнуэльского; к сожалению, я не смог ответить ему тем же. Когда рана моя затянулась, я заболел неведомой болезнью. Напрасно я усердно платил заморским эскулапам: они не сумели вылечить меня, и я вернулся во Францию, надеясь на родине найти врача, чье искусство остановило бы развитие неизвестной болезни, грозившей погубить меня. Заплатив кучу денег самым знаменитым светилам медицины, но так и не получив помощи, я решил окончить свои дни в родном Анжере. Случай привел меня на постой в дом городского палача; о последнем обстоятельстве я узнал значительно позже, — пояснил офицер, заметив изумление, отразившееся на лицах графа, его супруги и отца Люнаде, — но могу сказать одно: этот палач показался мне вполне порядочным человеком.

Жена его была тяжело больна; однажды я услышал, как он сказал, что она скоро умрет, ибо ни один врач не брался ее лечить. Однако вскоре жена палача почувствовала себя значительно лучше.

Прошу меня извинить за долгое вступление, но история эта самым непосредственным образом объясняет мое появление в ваших краях; а надо вам сказать, что путь от Анжера до замка Беренгельд не близок и потребовал немалых затрат. Но я продолжаю.

Видя постоянную озабоченность палача и чувствуя, что за всем этим кроется какая-то тайна, я решил разгадать ее. Из-за своих болей я плохо спал; в конце концов, я обнаружил, что каждую ночь в дом приходит странный старик — жуткого вида и необычайно дряхлый. Любопытство мое было разбужено, я принялся расспрашивать хозяина дома. Тот отвечал, что старик обещал ему вылечить его жену. Однако хозяин не сказал, какое вознаграждение потребовал у него таинственный старец; впрочем, меня это не касалось. На следующую ночь я подкараулил старика и попросил его, если это в его силах, вылечить и меня. О, господин граф, как он посмотрел на меня!.. Готов поклясться, что лицо его никогда не изгладится из моей памяти! Черное пламя…

Тут офицер, чей взор рассеянно скользил по картинам, развешанным по стенам трапезной, прервал свою речь, издал громкий крик, зашатался, схватился за стул и тяжело рухнул на него; рука его указывала куда-то вдаль. Все обернулись, следя глазами за пальцем гостя: он был обращен в сторону портрета Беренгельда-Скулданса, прозванного Столетним Старцем.

На лице хозяев замка явственно отразилось беспокойство.

— Смотрите!.. — в ужасе воскликнул офицер. — Смотрите, портрет живой! Он только что подмигнули мне… Это он!..

Изумление гостя еще более возросло, когда внизу, на раме картины он увидел надпись: «Беренгельд, год 1500».

— Клянусь вам, — повторил офицер, — сначала этот портрет уставился на меня своими горящими глазами, такими, какие были у старика целителя, а потом подмигнул мне.

Испуганный отец Люнаде смотрел то на бледного, как смерть, графа Беренгельда, то на портрет, чьи черные глаза отнюдь не излучали того дьявольского огня, о котором говорил офицер.

— Взгляните же, — испуганно продолжал гость, — изображение зашевелилось!..

Никто не осмелился встать и подойти к портрету; тогда граф позвонил:

— Сен-Жан, снимите этот портрет…

И он дрожащим пальцем указал лакею на портрет Беренгельда-Столетнего Старца.

Но все усилия Сен-Жана снять портрет были напрасны: рама словно приросла к стене. Хозяева с удивлением переглянулись, а отец Люнаде, сохранивший, несмотря на охватившее его волнение, присущую членам его ордена невозмутимость, спросил:

— Извините сударь, но скажите нам наконец, что привело вас сюда?

— Сейчас вы все узнаете! Но… о чем я только что говорил? — взволнованно переспросил незнакомец, не отрывая взгляда от портрета.

— О старике, — с дрожью в голосе ответил граф.

— Так вот, в ответ на мою просьбу это сверхъестественное существо улыбнулось и произнесло следующие слова; я дословно запомнил их, ибо смысл их был мне не вполне ясен: «Смертный, ты хочешь прожить весь отпущенный тебе срок? Согласен. Я вылечу тебя, но поклянись исполнить все, чего я от тебя потребую. Тогда ты излечишься!» Это было справедливо, и, призвав в свидетели небо, я поклялся выполнить его просьбу. «Мне нужно от тебя совсем немного, — продолжал старик глухим надтреснутым голосом. — Ты отвезешь мое письмо в замок Беренгельд, и сам вручишь его хозяину замка». И он подробно рассказал мне, как до вас добраться, описал окрестности и харчевню возле ворот.

Итак, господин граф, я мгновенно выздоровел, на следующий день после исцеления я нашел у себя на столе письмо и поспешил отправиться в дорогу. Ведь всем известно: если тебе сделали добро, торопись ответить тем же, не важно, ссудили ли тебя деньгами, оказали услугу или замолвили словечко.

Говоря это, офицер достал из внутреннего кармана мундира письмо и протянул его графу Беренгельду.

— Наконец-то я исполнил свое обещание, — облегченно вздохнул он.

Дрожащей рукой граф взял письмо, распечатал и некоторое время с ужасом глядел на прыгающие перед глазами строки; наконец он собрался с духом и прочел:

«Граф Беренгельд должен узнать, что род его не угаснет.

Первого марта 1780 года в замок пребудет человек, который устранит все препятствия, мешающие появлению на свет наследника Беренгельдов.

Необходимо позаботиться, чтобы в указанный день в замке находились только члены семейства Беренгельдов и не было никого из посторонних.

Врач прибудет ночью; графиня должна ждать его, лежа в постели в парадной спальне замка».

Б. С.

Таково было содержание таинственного послания. Читая эти строки, граф побледнел. Лицо его отразило глубочайшее беспокойство, он не знал, что и думать. Дабы не бередить свое воображение и не нарушать душевного покоя, он отогнал от себя тревожную мысль; передав письмо жене, он принялся внимательно наблюдать за ее лицом. Окончив чтение, графиня растерянно взглянула на мужа, и оба испуганно покосились на отца Люнаде.

Не лишенный известной проницательности, святой отец легко догадался, о чем идет речь в загадочном письме; не секрет, что монахи весьма сообразительны: в тихих стенах обители ничто не мешает им предаваться изучению человеческого сердца. Поэтому исповедник не спешил с расспросами — рано или поздно супруги сами сообщат ему все. Приучив себя никогда не опережать события, отец Люнаде всегда умел продемонстрировать свое превосходство над хозяевами замка.

Однако созерцание бледного лица графа Беренгельда породило в голове почтенного священника множество странных мыслей: он преисполнился тяжелыми предчувствиями, словно только что увидел страшный сон. Лицо же графини, напротив, выражало искреннюю радость женщины, у которой появилась надежда стать матерью. Но радость эта была робкой, так как графиня не без основания опасалась, как бы отец Люнаде не счел, что обращение к помощи сверхъестественных сил в столь щекотливом деле может помешать спасению души.

Однако подобные вопросы не принято обсуждать при посторонних. Обменявшись несколькими пустыми любезностями, граф приказал проводить приезжего в комнату для гостей, пустовавшую большую часть дней в году. Как только офицер удалился, графиня воскликнула:

— Если автор таинственного письма действительно поможет осуществить наше страстное желание, никакая сила не помешает мне поминать его в своих молитвах.

— Разумеется, — поддержал ее граф.

— А разве послезавтра не первое марта? — поинтересовалась графиня.

— Не знаю, — ответил Беренгельд.

— Первое марта завтра, — ответил иезуит.

— Вы правы, — эхом откликнулся граф.

— Завтра!.. — повторила графиня, и в голосе ее прозвучало удивление, смешанное со страхом. — А я и не думала, что… — И она впала в глубокую задумчивость.

— Прощайте, сын мой, и да пребудет с вами мир! — произнес священник, беря свечу и медленно направляясь к двери.

На все свои вопросы графиня с трудом добилась от графа лишь односложных ответов «да» или «нет»; ни улыбки, ни ласкового взгляда, ни дружеских слов — граф, всегда внимательно относившийся к жене, сейчас словно оцепенел. Графиня встала и уже собиралась удалиться, как вдруг послышался шум; под громкие крики дверь резко распахнулась, и с воплем «Пустите меня!» на пороге появилась Лаградна.

Ее неожиданное вторжение вызвало всеобщее замешательство.

— Сударь, — произнесла Лаградна, — я обязана предупредить вас, что Беренгельд-Столетний Старец бродит где-то поблизости. Впрочем, нет, сейчас он уже в замке! Я сама видела, как он вошел сюда!

Граф, его жена и двое слуг, пытавшихся ее остановить, застыли от изумления. Граф жестом приказал повитухе замолчать; дождавшись, когда установится тишина, он произнес:

— Идемте и посоветуемся с отцом Люнаде.

Лакей графа и горничная его жены еще не ложились, поэтому они последовали за господами, равно как и старая повитуха; все вместе они направились к спальне отца Люнаде.

Сен-Жан взял два факела, и, охваченные ужасом, господа вместе со слугами двинулись по длинным галереям замка.

Больше всех дрожал граф, но он изо всех сил старался скрыть свой страх и шел довольно уверенным шагом. Внезапно тишину нарушил пронзительный крик; нетрудно догадаться, какой испуг охватил слабых духом людей, робко бредущих по темным пустынным коридорам древнего строения. За стенами завывал холодный ветер, и всем было ясно, что, если сейчас что-нибудь случится, помощи ждать будет неоткуда. Сен-Жан уронил сразу оба факела; чудом один из них не погас и продолжал гореть, распространяя вокруг себя слабый свет, теряющийся под сводами поистине бесконечного коридора. Внезапно все остановились и прислушались. Сквозь протяжный вой ветра, крики ночных птиц, шум леса и журчание горных потоков до них донесся звук торопливых шагов… В конце галереи показался человек. Он остановился и поднял свечу, чтобы разглядеть тех, кто двигался ему навстречу. В отличие от супруга грядущие события вселяли в графиню уверенность, поэтому она первой узнала их вечернего гостя. Офицер быстро направлялся к ним; лицо его являло собой бледную маску ужаса.

— Господин граф, — произнес он изменившимся голосом, — я никогда не был трусом и готов сразиться с кем угодно, лишь бы мой противник был, как и я, существом из плоти и крови! Вы искренне предложили мне свое гостеприимство, я благодарю вас, но принять его… ни за что! Ни за какие богатства в мире я не останусь в этом замке: только что я видел излечившего меня врача, моего проводника — словом, вашего давно умершего предка!

При этих словах у всех, кто в этот ночной час стоял в мрачной просторной галерее пустынной цитадели, от страха закружилась голова; они замерли, не смея перевести дыхание.

— О! Я прекрасно узнал оригинал портрета, висящего у вас в гостиной! Я знаю, что обязан ему жизнью, но я, как и было договорено, исполнил его приказ, и теперь мы больше ничего не должны друг другу. И мне совершенно не хочется вновь встречаться с ним, особенно после того, что мне довелось узнать о нем. Больше всего я хотел бы умчаться прочь, подальше от этого страшного места. Уж лучше бы мне этой ночью заблудиться в горах, чем столкнуться лицом к лицу с этим исчадием ада. Если я верно прочел надпись под портретом, оригинал его родился — или был нарисован — в тысяча пятисотом году?.. Я не отличаюсь ни излишней набожностью, ни суеверием и признаю, что в природе нередко происходят совершенно необъяснимые явления: издали видишь одно, а подойдешь поближе — и оказывается совсем другое! Я дворянин, и хотя не богат, но принадлежу к старинному анжуйскому роду, верую в Бога, и мне хочется жить спокойно. Пусть знатные сеньоры забавляются, как хотят, меня это не интересует! Я не хочу знать, откуда взялся призрак, которого я только что видел собственными глазами: этого объяснить нельзя, к тому же меня это не касается. Я не склонен к авантюрам и не люблю сталкиваться с правосудием — ни со светским, ни с церковным, хотя и первое, и второе — вполне достойные институты. Пребывание здесь становится слишком опасным, поэтому прощайте, сударь! У вас нет претензий ко мне, у меня — к вам, я исполнил свое обещание, следовательно, я свободен, а что происходит в этих стенах — не мое дело! Имею честь с вами проститься.

С этими словам офицер из Анжера, стряхнув с рукава приставшую известку, почтительно поклонился графу Беренгельду и быстро сбежал по лестнице вниз. Было слышно, как он быстрым шагом идет в конюшню, выводит во двор коня, ставит на крыльцо фонарь, вскакивает в седло и галопом мчится прочь…

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ

Появление Старца. — Отец Люнаде вынужден подчиниться.  — Графиня в спальне

Каким бы скудным воображением вы ни были наделены, вы без труда представите себе ужас, охвативший собравшихся, когда они убедились, что офицер, несмотря на холод и ураган, предпочел покинуть замок, нежели оставаться под одной крышей с существом, о котором говорили, что оно существует чуть ли не со времен основания твердыни Беренгельдов. Впрочем, слухов было множество, и все они были весьма противоречивы.

Беренгельд приказал Сен-Жану вернуться в графскую спальню и ждать его там; жену он также попросил удалиться к себе; затем в одиночестве он направился в комнату к отцу Люнаде.

Граф застал преподобного отца за чтением молитвенника. Увидев владельца замка, священник положил книгу на стол, закрыл глаза, подпер рукой подбородок, прикрыл ладонью рот и приготовился слушать графа.

— Отец мой, помните ли вы, о чем я рассказал вам на исповеди после смерти командора Скулданса?

— Я забыл об этом, сын мой, — ответил осторожный иезуит, — и имею право вспомнить только во время исповеди.

— Отец мой, теперь это не имеет никакого значения; человека, о котором перед смертью рассказал мне мой дядя Беренгельд, вы когда-то назвали порождением демона. Сейчас существование его не вызывает сомнений: он находится в замке…

— В замке!.. — воскликнул священник, в ужасе вскакивая со стула.

— Лаградна и офицер видели его, — подтвердил граф.

— Это демон: уверен, ваш предок заключил пакт с недругом рода человеческого.

— Вы только подумайте, отец мой, если командор умер от страха, что тогда ожидает нас!

— Сын мой, Господь справедлив, он не допустит, чтобы дьявол-искуситель оказался сильнее.

— Что же мне делать? — спросил граф. — Он приказывает всем, кто не состоит в родстве с Беренгельдами, удалиться за пределы замка и не возвращаться сюда вплоть до утра первого дня марта; за это время он обещает устранить все препятствия, не позволяющие нам иметь потомство…

— О чем вы говорите!.. — возмутился отец Люнаде. — Давайте сюда послание.

Граф протянул священнику письмо, тот прочел его. Отцу Люнаде нельзя было отказать в известном мужестве и здравом смысле. Подумав, он пришел к выводу: во-первых, дьявол не умеет писать; во-вторых, силой ему противостоять невозможно. Также он решил, что раз существование подобных тварей не подрывает догматов веры, то лишь от него зависит, прислушаться ли ему к ходившим в округе слухам или же расценить их как пустые бредни.

Поразмыслив еще немного, он убедился, что склонен признать существование сверхъестественного создания. Он даже припомнил, как узники инквизиции в ожидании неминуемой смерти признавались, что одержимы неведомыми силами, которым они были не в состоянии противостоять. От застенков святой инквизиции мысли его перешли к казням колдунов. Отец Люнаде задумался; его духовный сын не дерзнул нарушить ход размышлений священника. В результате было решено, что в ночь на первое марта никто из обитателей замка не ляжет спать, прислуге мужского пола раздадут оружие, а отец Люнаде будет бдеть возле дверей указанной спальни, окружив себя сосудами со святой водой, святыми книгами и святыми дарами. Домочадцы же станут молиться. И все приготовятся отразить нападение — как демонов, так и людей. Графиня же ни в коем случае не должна ни во что вмешиваться.

Ободренный речами достойного священника, граф уже собрался уходить, когда внезапно раздался слабый шум.

— Мне показалось, — произнес граф, — что кто-то ходит по коридору.

— Тише!.. — воскликнул отец Люнаде.

Они замерли, затаив дыхание.

Раздался слабый скрип, священник и граф ощутили, как от страха кровь леденеет у них в жилах. В эту минуту дверь отворилась, и на пороге появился исполинский старик; из глаз его, язвительно взиравших на перепуганных обитателей замка, струилось пламя; он шел медленно, как может передвигаться только бестелесный дух! С помощью колдовских чар великан заворожил, зачаровал несчастных священника и графа: их объял дикий непонятный ужас. Старец остановился и в упор посмотрел на них. Попав под влияние некой высшей, неведомой силы, страшной и неумолимой, отец Люнаде и Беренгельд застыли на месте.

Беренгельд сразу узнал своего предка, чей портрет висел в гостиной замка. Сейчас предок выглядел необычайно постаревшим: в его одряхлевшем теле отчетливо хрустели кости.

От страха граф совершенно обезумел; его охватил жуткий, леденящий душу ужас, пронизавший его насквозь, с головы до пят. Появление старца вызвало в состоянии графа плачевные перемены: внезапно он стал рассеянным, глаза потускнели, он сидел, бессмысленно уставившись в одну точку. Наконец он впал в глубокую задумчивость, более похожую на сон, нежели на сосредоточенность.

При виде огромного колдовского призрака, лишь отдаленно напоминавшего живое существо, волосы у отца Люнаде встали дыбом. Напрасно он призвал на помощь весь свой разум, дабы изгнать липкий холодный страх, заполонивший его душу: он не мог сомневаться в существовании этого призрака человеческого, чьи блестящие глаза, с насмешкой взиравшие на него, свидетельствовали о принадлежности сего призрака к миру живых.

Старик поднял руку, и его костлявый палец уперся в грудь графа Беренгельда; в этот миг графу показалось, что перед ним отверзлись бездны ада.

— Граф де Беренгельд, оставьте нас одних! И ничего не бойтесь: мое появление всегда несло благо вашей семье!..

Голос, всепроникающие звуки которого, казалось, исходили из-под высоких сводов замка, звучал дружелюбно. Неведомая сила, явленная одним мановением руки существа из загробного царства, наделенного непонятными сверхъестественными способностями, заставила графа подчиниться. С искаженным лицом и блуждающим взором он вышел из комнаты. Мы не в состоянии найти верное определение, дабы передать его душевное возбуждение.

Пока в спальне отца Люнаде происходила вышеописанная сцена, графиня, оставленная нами в галерее вместе с повитухой Лаградной, обернулась к своей спутнице, нисколько не удивленной необычным происшествием, и спросила ее, что она об этом думает.

— Сударыня, — начала Лаградна, — нет ничего более верного…

— Идемте ко мне в комнату, — перебила ее графиня, — там вы мне все расскажете.

Госпожа Беренгельд села возле камина и приготовилась слушать; речь Лаградны необычайно поразила ее.

— Сударыня, верьте мне, у вас будет ребенок! Я сказала это два часа назад и готова повторить: призрак, оберегающий семью Беренгельдов, появляется всегда, когда должно произойти нечто важное. Этот старец-великан не нашего поля ягода! Когда мой дед повстречал его, он уже тогда был таким же древним старцем, каким я только что видела его! Отец моего деда встретился с ним в тысяча пятьсот семьдесят седьмом году у подножия Чилийских гор, и, помнится, там случилась какая-то история с молоденькой перуанкой, задохнувшейся в огромном глиняном сосуде, в котором мой прадед и похоронил ее. Во все времена находились люди, охотившиеся за Столетним Старцем и мечтавшие выдать его инквизиции. Говорят, он без труда обводит вокруг пальца любых преследователей. Мой прадед рассказывал моему отцу, что никто толком не знает, что произойдет с человеком, который нечаянно встанет на пути Столетнего Старца. Ибо все, кто имел несчастье встретить его или тем паче прогневать, быстро умирали загадочной смертью. Рапорты, написанные жандармами, терялись в министерских канцеляриях, и сильные мира сего не верили этим рассказам. Тут же начинались разговоры о магии и великих оккультных науках, и чем больше непонятных слов было сказано, тем меньше доверия заслуживали речи рассказчиков. К тому же старец редко появлялся дважды в одних и тех же краях.

Именно Столетнему Старцу семейство Беренгельдов обязано своим процветанием! Он водился с королями! Его встречали в разных обличьях: то пешком в лохмотьях нищего, то в роскошном экипаже и княжеском наряде.

Госпожа графиня, если он явится, можете не сомневаться: у вас будет ребенок…

Беспорядочный рассказ Лаградны необычайно взволновал графиню: она спрашивала себя, удалось ли ей постичь смысл причудливых словоплетений повитухи, внушенных ей, как могло показаться, исключительно старческим безумием. Необоримое любопытство одолевало супругу Беренгельда; причиной тому была созвучность речей старухи содержанию письма, врученного посланцем Столетнего Старца.

— Но ведь, — в нерешительности промолвила графиня, — завтра вечером мне вряд ли позволят остаться одной в парадной спальне Беренгельдов, а только там…

— Сударыня, зачем вам надо идти в эту спальню?

— Таков приказ, содержащийся в письме…

— …Столетнего Старца! — воскликнула Лаградна. — Тогда идите туда, сударыня, и исполняйте все, что вам предписано.

— Но как это сделать?

— Вам надо, — продолжала повитуха, — притвориться, что сама мысль об исполнении этого приказа вам противна, и как обычно пойти лечь спать к себе в комнату, а ночью встать и пробраться в парадную спальню; если желаете, я заранее спрячусь там.

Стремление стать матерью, страстное желание иметь ребенка побуждали женщин совершать гораздо более рискованные поступки, нежели тот, который требовался от графини, поэтому та для себя давно решила исполнить все, что требовал от нее автор таинственного послания.

Едва старуха вышла, оставив госпожу Беренгельд наедине со своими страхами и чаяниями, как в спальню вошел граф; выражение его лица поразило графиню. Беренгельд опустился в кресло и, не проронив ни слова, провел в нем остаток ночи.

Отец Люнаде никогда не рассказывал о том, что произошло между ним и загадочным существом, названным старухой Лаградной призраком. Достойный священик давно умер; но даже на смертном одре он ни словом не обмолвился об этой встрече, а когда ему напоминали о ней, он недвусмысленно давал понять, что подобные разговоры ему в высшей степени неприятны.

Как бы то ни было, на следующее утро он, как всегда, направился в часовню, чтобы отслужить мессу. Увидев графа Беренгельда, он, призвав на помощь доводы разума, попытался успокоить своего подопечного и доказать ему, что в появлении призрака не было ничего необычного. В заключение отец Люнаде сказал:

— Сын мой, вы не имеете права пренебрегать ничем, что может послужить для славы и процветания вашего знаменитого рода; позднее вы сами станете упрекать себя за то, что не воспользовались помощью таинственного незнакомца. С госпожой графиней не случиться ничего плохого, никто не желает ей зла; к тому же, сын мой, помните: пути Господни неисповедимы! Сам я намерен подчиниться автору письма и сегодня буду ночевать в деревне. Если мне посчастливится дожить до появления на свет вашего наследника, я с удовольствием возьму на себя обязанности воспитателя.

— Но, отец мой, — удивился граф, — что заставило вас так резко изменить свое решение?

Ответа не последовало: монах был уже далеко. Минуя аллею, он быстро зашагал через луг, раскинувшийся за стенами замка.

Не зная, что и думать, граф за целый день так и не решил, как ему поступить.

— Господин граф, — обратилась к нему супруга, — что вы думаете о письме и что, по-вашему, нам следует делать?

— Все, что вы пожелаете, сударыня!

— Считаете ли вы, что нам грозит опасность?

— Мое мнение совпадает с вашим мнением.

— Правильно ли я поступлю, если в урочный час отправлюсь в указанную спальню? — спросила графиня.

— Совершенно правильно, — ответил Беренгельд.

— Но, граф, что будет, если я не пойду туда?

— Вы вольны в своих поступках, — отвечал Беренгельд.

— Сегодня утром Лаградна подготовила спальню, — продолжала госпожа Беренгельд.

— А почему бы и нет?.. — воскликнул граф; затем он умолк и за весь день больше не проронил ни слова.

Настал вечер, графиня оделась и, оставив мужа в замковых покоях, отправилась в огромную фамильную спальню, расположенную в центральной части строения; окна ее выходили в парк. Там ее, завершив все необходимые приготовления, ожидала Лаградна. Пробило одиннадцать часов, и, повинуясь приказу графини, старая повитуха удалилась; но прежде чем уйти, она зажгла лампу и поставила ее на камин. Слабого света лампы было недостаточно, чтобы полностью осветить просторную комнату, где готовилась ко сну госпожа Беренгельд.

Улегшись в огромную кровать, служившую графам Беренгельдам ложем в первую брачную ночь, она погрузилась в томительную дремоту.

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ

Ночь.  — Графиня забеременела. — Слухи и сплетни. — Необычные роды. — Рождение Туллиуса

Два часа ночи, ветер стих, гроза прошла. Луна заливает просторную спальню своим серебристым светом, изгоняя красноватые блики лампы. За окнами сверкает снег, в изобилии покрывающий вершины окрестных гор и ветви деревьев. Графиня Беренгельд спит глубоким сном; спит замок, деревня, природа — все погрузились в сон, кроме того, кто не спит никогда.

Внезапно графиня пробудилась и услышала слабый шум, такой незначительный, что, казалось, его могли производить только бесплотные духи ночи; затем она почувствовала, как невидимые ледяные руки коснулись ее тела. В ужасе она задрожала; тут раздался глухой голос, и слепящий свет залил ее брачное ложе. На миг графине показалось, что она все еще спит — столь неестественно ярок был обрушившийся на нее поток света, и столь странным и невыразительным был голос, походивший на голоса фантомов, преследующих нас в наших снах. Ледяной холод быстро сменился адской жарой, и, обессилев, графиня откинулась на спину…


Никогда графиня не была так красива и весела, как утром следующего дня, после ночи, проведенной в родовой спальне Беренгельдов. Тайну о том, что произошло той ночью, она унесла с собой в могилу, поэтому в нашем повествовании возникла лакуна, и мы постарались заполнить ее ровно настолько, насколько позволяют наша осведомленность и наша сдержанность. Во всяком случае, мы сообщили вам все, что рассказывала сама графиня.

— У нас будет ребенок! — за завтраком сказала графиня мужу.

— Вы уверены? — спросил он.

— Совершенно уверена! — ответила она.

— Возблагодарим же небо!..

На этом восклицании беседа завершилась.

Отец Люнаде вернулся в замок. Через три месяца по всей округе разнеслась радостная новость: графиня забеременела.

Но никто не мог помешать злоязыкой молве распространять самые нелепые слухи о причинах беременности графини; долгожданное событие никого не оставило равнодушным, и досужие кумушки с наслаждением перемывали косточки хозяйке замка.

Хотя селение Беренгельд стояло в стороне от большой дороги и число его жителей было отнюдь не велико, в нем проживал нотариус. Нотариус был умен, ум являлся основным его достоинством, ибо характер у него был необычайно злобный, так что все в деревне небезосновательно побаивались его. Спина этого человека напоминала альпийский посох, а лицо — лисью морду, что, впрочем, не мешало ему быть нотариусом и не умаляло его ума. Он с большим трудом придумывал себе занятия и чрезвычайно редко находил новых клиентов, для которых составлял бумаги и писал завещания. Поэтому ему приходилось чаще работать языком, чем пером. И вот, ознакомившись с обстоятельствами, предшествовавшими беременности графини, этот нотариус позволил себе во всеуслышание заявить, что у госпожи графини оказалось гораздо больше здравого смысла, чем считалось до сих пор, и она, прикидываясь простушкой, натянула нос мужу, исповеднику и заодно всем слугам. По его мнению, прибывший в тот вечер в замок офицер по договоренности с Лаградной временно перевоплотился в дух Беренгельда-Столетнего Старца; сопоставив прежние слухи, ходившие о графине, он склонен верить, что этот офицер был тем самым острословом-мушкетером, который за две недели до визита таинственного незнакомца прибыл в соседний городок. А всем известно, что этот мушкетер каждое лето охотился в окрестностях замка Беренгельд. В конце концов, — возмущался нотариус, — в конце восемнадцатого века стыдно верить в колдунов и выходцев с того света!

Слыша исполненные злобы речи уродца-нотариуса, Лаградна пророчествовала: Призрак бродит где-то поблизости, и рано или поздно с нотариусом произойдет несчастье, если он не прекратит распускать слухи, порочащие графиню.

У Лаградны, непоколебимо верившей в Призрака, было немало сторонников; но и нотариус нашел себе союзников. В результате в селении Беренгельд образовалось два лагеря, по-разному толкующих причины беременности графини. Однако вскоре приверженцы обоих лагерей были вынуждены умолкнуть.

Спустя некоторое время после того, как клевета с жалким оттенком правдоподобия расползлась по округе, маленький горбатый нотариус, заключив выгодную сделку, темной ночью возвращался домой. Он ехал верхом на муле через грозную долину Валлинара. Следом той же дорогой ехал местный фермер; он и наткнулся на лежащего без сознания нотариуса.

Фермер привез нотариуса в деревню; лицо горбуна являло собой уродливую маску страха. Беднягу окружили всяческими заботами, но он никого не узнавал и то и дело безумным взором обшаривал комнату, словно пытаясь обнаружить кого-то невидимого… На любой заданный ему вопрос нотариус отвечал: «Да, я видел его!.. я его видел!»

Лаградна тотчас прибежала в дом, куда принесли умирающего, и воскликнула:

— Конечно, это был он, Беренгельд-Столетний Старец!

Услыхав эти слова, нотариус попытался утвердительно кивнуть головой, но не сумел и испустил дух, так и не ответив точно на вопрос старухи. Тело его дернулось, изогнулось и застыло страшным напоминанием о зловещем призраке, ставшем причиной его гибели.

Смерть эта не на шутку напугала обитателей деревни, замка и окрестных сел; люди перестали ночью выходить на улицу, а долина Валлинара прослыла очень опасным местом.

Беременность графини протекала легко и спокойно; у нее ни разу не было приступов дурноты, обычных для женщин в ее положении.

Замечали, что она часто сидела и рассматривала портрет Беренгельда-Скулданса, по прозвищу Столетний Старец. А состояние графа, как нравственное, так и физическое, быстро ухудшалось. Всеобщее удивление вызывали частые беседы графини со старой повитухой, поведавшей ей все, что она знала о Беренгельде. Слушая рассказы о волшебных приключениях, изрядно приукрашенных Лаградной, графиня испытывала неимоверное удовольствие. Словоохотливость повитухи открыла ей двери замка и снискала благорасположение и милость графини.

Наконец настал ноябрь. Лаградна доподлинно утверждала, что Беренгельд-Столетний Старец все еще находится поблизости, а именно в горах, и добавляла, что видела, как он сидел на своей излюбленной вершине Перитоун. По словам Лаградны, присутствие старца сулило множество бедствий.

Заметив, что россказни повитухи производят опасное воздействие на разум жены, граф, не будучи любителем подобного рода историй, всегда погружавших его в состояние меланхолии, запретил всем обитателям замка обсуждать его предка и все, что с ним связано; отец Люнаде поддержал графа.

Однако никто не мог помешать повитухе довести до сведения графини, что: 1. Командор Скулданс рассказал графу Беренгельду о главе младшей ветви дома Беренгельдов; 2. Появление Скулданса-Столетнего Старца было причиной смерти командора; 3. Призрак Столетнего Старца видели 28 февраля 1780 года, то есть в прошлую зиму, как в окрестностях замка, так и в нем самом; и т. д. и т. п. Разумеется, Лаградна не преминула рассказать историю Бютмеля, приговоренного к четвертованию в Лионе, историю перуанки, историю графа де Вервиля и многое другое.

Так настало второе ноября. Графиня удивлялась, что до сих пор не чувствует приближения родов, а так как она ни на что не жаловалась, то никто не позаботился, чтобы подле нее был опытный врач: до сих пор познаний Лаградны вполне хватало, чтобы наставлять графиню Беренгельд, которая, к всеобщему удивлению, верила всему, что советовала ей повитуха.

В этот год ноябрь выдался ясный, без обычных для этого месяца туманов и холодов; на деревьях темнели последние листья, опадавшие при малейшем дуновении ветра.

Графиня сидела у окна своей спальни и любовалась богатыми красками сумерек, кои в Альпах всегда являют собой живописнейшее зрелище. Солнце окрашивало небо и зубчатые стены замка темно-красными заревом, навевавшим мысли смутные и сумрачные. Граф молчал. Несколько слов, сказанных его женой и напомнивших ему о Беренгельде-Столетнем Старце, погрузили его в состояние глубокого уныния.

Внезапно резкая боль пронзила графиню Беренгельд. Она вскрикнула, отпрянула от окна и пересела на кровать. Схватки повторились еще сильнее! Тогда граф приказал слуге седлать коня и мчаться в соседний город за опытным врачом; судя по огромному животу графини, можно было предположить, что у нее родится двойня.

Схватки участились, и сам отец Люнаде вынужден был отправиться за Лаградной. Повитуха незамедлительно явилась: волосы ее были в беспорядке, в глазах притаился страх; она шепнула на ухо графу, что всего несколько минут назад она видела Столетнего Старца. Он стоял на стене замка, напротив окон спальни графини; несмотря на сильный ветер, плащ, в который он был закутан, висел на нем обмякшими складками.

Вопли графини становилось все пронзительней и, проникая сквозь стены, вырывались за пределы дома. Вскоре Лаградна шепотом заявила, что возникла угроза жизни графини: чтобы спасти ее, требуется вмешательство силы более могущественной, нежели человеческий разум.

В замке воцарилось отчаяние; испуганный граф де Беренгельд не обладал характером, способным выдержать подобные испытания. Видя, как жена его умирает, испуская душераздирающие вопли, он мог лишь плакать горючими слезами.

Находясь подле графини, Лаградна не осмелилась пойти на риск и сделать сложную операцию, дабы помочь ей разрешиться от бремени. Она предоставила природе свободу действий и удовлетворилась тем, что беспрерывно напоминала всем о смертельной опасности, грозящей госпоже Беренгельд и ее ребенку.

Посреди всеобщего замешательства графиня, чьи страдания были поистине ужасны и превосходили муки, которые женщина в состоянии вытерпеть, страшно закричала и внезапно затихла. Напрасно Лаградна пыталась объяснить оцепеневшему и утратившему способность соображать графу, что жена его умирает, не будучи в силах самой освободиться от находящегося в ней ребенка, и надо срочно привезти врача. Спасти графиню могла только рискованная операция, но Лаградна боялась, а возможно, и не знала, как ее делать. Наступила гнетущая тишина — предшественница смерти; внезапно в галерее раздались тяжелые гулкие шаги, пол задрожал, дверь с грохотом распахнулась, и вошел гигантского роста старец, точная копия портрета, висевшего в гостиной! При виде его граф потерял сознание, а Лаградна оцепенела; не в силах пошевелить ни рукой, ни ногой, старая повитуха во все глаза смотрела на жуткого демона, чей возраст исчислялся веками. Землистого оттенка кожа и иссохшие руки старца делали его похожим на мертвеца, но пылающие глаза, чей взор завораживал и подавлял, свидетельствовали о том, что обладатель их — живое существо.

Очнувшись, граф Беренгельд пребывал в растерянности, его бросало то в жар, то в холод, он то засыпал, то в ужасе просыпался; не понимая, что ему делать и куда бежать, он ощущал себя кроликом, попавшимся на глаза разинувшему пасть удаву. Наконец, уставившись в паркетные половицы у себя под ногами, он затих, ожидая, что произойдет дальше.

Ощутив прикосновение ледяных рук, графиня испустила пронзительный вопль. Приподняв отяжелевшие веки, она уставилась на загадочного старца, подносившего к ее губам флаконы с отваром из трав и одновременно ловкими движениями помогавшего тяжелой работе природы… Ее потухший взор разглядел окаменелый череп этой тени человеческой, и она узнала существо, о котором столько рассказывала Лаградна… Леденящий душу крик вырвался из ее пересохшей глотки. Испуг ее был столь велик, что она даже позабыла о страданиях плоти. В то время, как мучения графини — душевные и телесные — множились, исполинский старец, схватив тонкий сверкающий нож, один вид которого вызвал у Лаградны поистине священный ужас, уверенно сделал разрез, спасая тем самым и ребенка, и мать.

Пока старец любовно, с величайшим искусством и знанием дела проводил сложнейшую операцию, повитуха в изумлении сидела рядом; судя по ее затуманенному взору, ей казалось, что она видит сон. Каждое движение старца виделось ей гибельным для графини, рискованная операция, по ее мнению, должна была окончиться плачевно, а когда манипуляции старца и его лекарства явственно облегчали страдания графини, их благотворное действие Лаградна приписывала колдовству. Тогда ей чудилось, что она грезит и видит перед собой демона, владеющего искусством укрощать природу.

Столетний Старец укрыл лежащую без сознания графиню, затем кинжалом разжал ей зубы и капнул в рот несколько капель неизвестной жидкости, отчего на щеках обессилевшей матери вновь заиграл румянец: освежающий сон овладел ею… Тогда незнакомец принялся медленно водить руками над головой спящей, проделывая при этом загадочные пассы: видимо, он разгонял боль и помогал природе поскорей восстановить силы измученной женщины. Телодвижения старца были необычайно неуклюжи, и Лаградна не сразу поняла почему — причина заключалась в том, что он старался держаться подальше от своей пациентки и не касаться ее. Усилия загадочного существа не пропали даром: искаженные болью черты графини разгладились и озарились радостью. Целитель же, похоже, все больше и больше уставал от проводимой им странной операции. Вскоре Лаградна заметила, что по серому массивному черепу этого поистине сверхъестественного существа покатились капли пота. Неземные силы, сокрытые в гигантской махине его тела, вырвались наружу и заполнили комнату, слишком тесную для победителя смерти. Перед глазами Лаградны поплыло облако голубоватого дыма… Оно становилось все гуще и гуще, и, наконец, старая повитуха потеряла сознание! То же случилось и с графом. Впрочем, его чувства давно уже притупились, и можно с уверенностью сказать, что он с самого начала присутствовал при этой странной сцене не как сопереживающий наблюдатель, а как бесстрастный выходец из могилы…


Наконец Лаградна очнулась. Воздух в спальне был чист и свеж, в нем была разлита легкая сладость. В свете пламени от многочисленных свечей изумленная повитуха увидела страшного гиганта, с улыбкой взиравшего на младенца, который был в три раза больше, чем обычно бывают новорожденные. Старец ласково баюкал малыша. Выражение его широкоскулого лица не поддавалось описанию: глаза его сверкали словно мириады свечей, из них ласково струился огонь. Улыбка, игравшая на его лице, походила на очищающую грозу, разбушевавшуюся над безбрежным океаном. Положив ребенка на кровать матери, он повелительным жестом указал Лаградне на флакон, стоявший на ночном столике: пробудившись, графиня должна была выпить содержащуюся в нем жидкость. Окинув прощальным взором мать и дитя, старец собрался уходить. Лаградна решила, что сейчас он вылетит в окно, стремительный, словно солнечный блик, или, наоборот, будет медленно таять, подобно утреннему туману. Видя, что ничего этого не происходит, она, превозмогая страх перед величественным молчаливым колоссом, бросилась на колени и воскликнула:

— А Бютмель?.. Раз вы владеете тайной жизни и смерти, почему вы не вернете мне Бютмеля?

Лаградне показалось, что на губах великана мелькнула насмешливая улыбка. Она уже жалела, что задала этот вопрос, но внезапно Столетний Старец торжественно поднял свою огромную руку и, указывая на восток, громогласно произнес:

— Ты увидишь его!

При звуках этих слов, исходивших, казалось, из глубинных подвалов замка и побуждавших вспомнить о голосе, прозвучавшем на горе Хорив[7]Гора, где Господь воззвал к Моисею из горящего куста (Исход, 3,1)., Лаградна, трепеща и не осмеливаясь попросить истолковать зловещие слова, так и осталась стоять на коленях, протягивая руки навстречу загадочному существу. Старец же повернулся к спящей графине и положил ей на голову руку, одновременно устремив на нее огненный взор своих глаз, пылавших, как два костра. Затем гигант выпрямился, едва не задев головой потолок, и медленно и бесшумно удалился: казалось, эта человеческая громада двигалась, подчиняясь приказам неведомой людям запредельной силы. Проходя мимо графа, он протянул ему руку, пожал ее и исчез — из спальни, из коридора, из замка, из округи, исчез мгновенно, незаметно и таинственно, и никто его больше не видел. Граф все еще ощущал на своей руке прикосновение ледяной ладони незнакомца: она передала ему свой холод, сравнимый лишь с морозами Северного полюса.

Взглянув на новорожденного, Лаградна испустила пронзительный вопль: большой толстый младенец был в точности похож на старика, с той разницей, что его чистое юное личико дышало жизнью, а от Столетнего Старца веяло тлением и могильным холодом. Крик повитухи вернул графа к действительности: изумлению его не было границ. Разум и душа его не выдержали такого сильного потрясения — оно оказалось последним. И вскоре для графа время повернулось вспять: он впал в детство. С тех пор все, кто видел его, желали ему только одного: чтобы смерть сжалилась над ним и поскорее прибрала его к себе, положив конец его плачевному существованию.

Ночь близилась к концу. Оставшееся время Лаградна и граф провели у изголовья графини; разрумянившаяся графиня безмятежно улыбалась во сне. Вскоре заря позолотила зубчатые стены замка; в свете нарождающегося дня огонь свечей померк, и графиня проснулась… Каким радостным было это пробуждение!

— Вам больно, сударыня? — спросила ее Лаградна.

— Вовсе нет, — ответила графиня.

— Вам, наверное, было очень больно? — в свою очередь спросил граф.

— Когда? — удивилась она, принимаясь ласкать пробудившегося младенца.

Удивлению повитухи не было границ; пожалуй, мы даже не возьмемся описать его. В растерянности Лаградна смотрела то на графа, то на графиню.

Есть матери, забывающие обо всем при виде своего первенца; графиня, видимо, действительно не помнила событий прошедшей ночи. Госпожа Беренгельд встала и как ни в чем не бывало подошла к окну, распахнула его и принялась полной грудь вдыхать холодный воздух.

— Сударыня, что вы делаете? Вы можете опасно заболеть! — воскликнула старая повитуха.

— Он сказал, что мне нечего бояться (удивление присутствующих достигло предела), также он сказал мне, что со мной ничего не случится.

И графиня, словно припоминая наставления Беренгельда-Столетнего Старца, подошла к ночному столику и залпом выпила жидкость.

— Но кто вам разрешил это пить? — опешил граф.

— Кто? — насмешливо переспросила она. — Конечно он! Он несколько раз напомнил мне об этом!

— Кто он?..

— Не знаю… Я никак не могу вспомнить его лицо… и я ничего не помню, что было со мной во время родов; помню только, что, когда все кончилось, я уснула. Человек этот был не похож на остальных людей, руки его были в десять раз больше моих, все в сухих и жестких кровеносных сосудах, отчетливо проступавших сквозь кожу; когда же он закатал рукава, я увидела рельефные, словно согнутые из жести, переплетения его мышц.

— О ком вы говорите? — вскричал граф.

— О нем! — простодушно ответила графиня.

— Но… — в ужасе начал граф.

— Я больше ничего не помню, — жалобно произнесла его супруга, — а об остальном… он запретил мне рассказывать!

С этими словами она взглянула на дремавшего у нее на руках младенца; сходство его с портретом Беренгельда-Скулданса, прозванного Столетним Старцем, нисколько не удивило ее. Разбудив ребенка, она дала ему грудь и с восторгом внимала его крику: сколь сладостны были для нее эти первые радости материнства! Графине почудилось, что ребенок говорит с ней.

— Он родился в день поминовения усопших, — промолвила Лаградна.

— Быть может, ему суждена долгая жизнь, — ответила графиня.

Обитатели замка не уставали удивляться, обсуждая чудесные события достопамятной ночи, ставшие совершенно невероятными благодаря неутомимой фантазии рассказчиков. Вскоре все в округе окончательно уверились, что сам дьявол помогал рожать графине Беренгельд, а сын графа явился на свет в облике ужасного чудовища. Однако никакие сплетни и слухи не смущали госпожу де Беренгельд: она сохраняла спокойствие и все время посвящала своему обожаемому младенцу.

ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ

Бютмель и Лаградна.  — История Бютмеля.  — Детство Туллиуса

Услужливый отец Люнаде по просьбе графа при крещении нарек его сына именем Туллиус — так звали родоначальника семьи Беренгельдов.

На следующий день после крещения Маргарита Лаградна вернулась к себе: графиня щедро наградила ее и на прощание сказала:

— Держи, Лаградна, это он приказал мне вручить тебе эти деньги. Также он приказал мне повторить тебе его слова, сказанные в ответ на твою просьбу увидеть Бютмеля.

Помня о том, что она осмелилась обратиться к старцу, когда графиня Беренгельд спала глубоким сном, а также о том, что старец вовсе не разговаривал с графиней, а лишь возложил свою руку ей на голову, Лаградна более не сомневалась: призрак Беренгельда с дозволения неба вышел из могилы и сотворил вышеуказанные чудеса. Графиня тем временем продолжала:

— Он мне сказал: «Я не хочу продлевать страдания Лаградны, срок истек; если бы я знал, что она до сих пор верна Бютмелю, я бы давно пришел в эти края и сделал ее жизнь безбедной, дабы вознаградить ее за душевные муки!.. Так пусть же остаток дней своих она будет счастлива».

Графиня заученно произнесла эти слова, словно кто-то заставил ее вызубрить их наизусть.


Лаградна медленно брела к своей хижине. Заходящее солнце расцвечивало вечерними красками заснеженные вершины гор; на востоке медленно собирались грозовые облака — саван угасавшего дня. В воздухе было разлито тепло; этот чудесный осенний вечер напоминал раннюю весну, время, когда душа чувствует себя обновленной; безмятежная природа без сожалений готовилась отойти ко сну и, прежде чем на долгие месяцы погрузиться в мрачные зимние сумерки, на прощанье решила еще раз покрасоваться в своем весеннем обличье.

Живописная местность, где раскинулась деревня, полыхала яркими красками осени. Поросшие густым кустарником холмы радовали глаз своей неизъяснимой гармонией, их вид сулил успокоение мятущейся душе. Однако созерцание чарующего пейзажа не помогло Лаградне избавиться от горестных мыслей, а, напротив, лишь усугубило ее безмерную тоску. Ибо сегодняшний вечер в точности напоминал тот, когда они с Бютмелем обменялись дарами любви и отдали друг другу свои сердца.

При воспоминании об этом по морщинистым щекам несчастной старухи обильно заструились слезы.

Не веря в предсказание Столетнего Старца, она шла и постепенно пленялась очарованием природы, чувствовала, как молодеет ее сердце, а старческая походка становится легкой и упругой…

— Воистину, — воскликнула она, — если Бютмелю суждено вернуться, это случится сегодня.

Возле дома на скамье, в тени некогда посаженного Бютмелем розового куста, на том самом месте, где прежде обычно сидел ее суженый, она увидела седовласого старика. Старуха подошла ближе… и узнала Бютмеля! И он протягивал руки ей навстречу! Башмаки его были в пыли, лоб покрыт капельками пота; судя по его виду, он проделал долгий и нелегкий путь.

— Бютмель!.. Милый мой Бютмель!..

— …Маргарита, моя дорогая Маргарита!..

Старик и старуха крепко обнялись, их серебряные кудри слились воедино. Не в силах произнести ни слова, повитуха указала на стеклянные бусы: все это время она, не снимая, носила их на шее. Бютмель молча вытащил из котомки скромную чашку, когда-то подаренную ему Лаградной[8]Рассказанную простым и вдохновенным языком историю любви Бютмеля и Маргариты Лаградны генерал Беренгельд поместил в конец своей рукописи, и нам не пришлось по крупицам извлекать ее из остального текста, где мы находим неоднократные упоминания о ней. Не желая перегружать наше повествование, мы также опубликуем ее отдельно, а здесь сохраним лишь сведения, необходимые читателю для знакомства с жизнью Лаградны, ибо старая повитуха сыграла не последнюю роль в жизни генерала. Поэтому повторим — история Лаградны представлена нами как отдельное сочинение. Примечания, касающиеся этой истории, читатель найдет в конце четвертого тома. Те, кто стремится насладиться переживаниями, отрадными и естественными, ознакомившись с ними, получат желаемое. (Примеч. издателя.) .

История Бютмеля

После того как были пролиты сладостные слезы радости, Лаградна и ее дорогой Бютмель уселись перед очагом, где потрескивали еловые дрова. О чем хотела расспросить столетняя старуха своего возлюбленного, с которым злой рок разлучил ее более чем на полвека? Не будем гадать, а лучше в нескольких словах перескажем историю Жака Бютмеля[9]Мы приводим рассказ Бютмеля, ибо в нем речь пойдет также и о Столетнем Старце; к тому же он тесно связан с историей генерала Беренгельда и теми событиями, о которых мы только что упомянули. Короче говоря, он является одним из свидетельств, приводимых генералом и относящихся к деятельности его таинственного предка. (Примеч. издателя.) .

— Меня привезли в Лион, где собрался суд, чтобы вынести мне приговор. Следствие не заняло много времени: несколько человек, судя по именам даже не из наших краев, дали показания против меня. Решение по моему делу было вынесено заранее — еще до того, как эти люди выступили в качестве свидетелей. Они говорили гладко и выставляли меня отпетым преступником… Я не запомнил их имен, ведь это не они приговорили меня к смерти, они просто согласились запятнать свои имена ложью, и я не держал на них зла, тем более что мне удалось остаться в живых. Только один из них показался мне записным негодяем, и я про себя попенял ему. Я не мог предъявить суду ничего, кроме непоколебимой уверенности в своей невиновности, о чем и сообщил просто и без прикрас; но я уже был приговорен. Меня проводили в темницу; я сидел и думал о тебе, о том, какое горе тебе причинил… Я знал, тебе будет тяжелей, чем мне, ведь тебе придется пережить меня!

Лаградна подошла к Бютмелю, взяла его морщинистую руку и сжала ее своими сухими старческими руками; прижав эту священную руку к сердцу, она с глубокой нежностью взглянула на старца с побелевшими волосами.

— Посмотри на мои морщины, — произнесла она, — это следы моих слез! С тех пор как тебя увели, в эту хижину не входил ни один мужчина!..

Наступила тишина. Вскоре старик Бютмель продолжил:

— Накануне казни (Лаградна вздрогнула) я уснул крепким сном и видел во сне тебя. Вдруг раздались тяжелые шаги, и замогильный голос позвал меня по имени: «Бютмель!.. Бютмель!..» Голос звучал столь явственно, что я проснулся. Представь себе мой испуг, когда посреди темницы с толстыми стенами и зарешеченным окошком я увидел человека огромного роста; голова его упиралась в потолок, и ему приходилось постоянно нагибать ее. Разглядев его волосы, лоб и необычайной величины руки и ноги, я задрожал от страха. Старец держал лампу и кротко смотрел на меня, но дрожь не унималась. Железная дверь камеры была заперта; у меня тотчас же мелькнула мысль о существе из потустороннего мира, ибо этому чудовищу я не мог найти места среди творений Господних.

— Это призрак Беренгельда-Столетнего Старца.

— Именно о нем я и подумал! Глухим рокочущим голосом, в котором не было ничего человеческого, он обратился ко мне: «Бютмель, я знаю, что ты невиновен! Подлиному виновнику суждено избежать наказания, уготованного сынами человеческими, считающими себя вправе карать себе подобных. Однако те, кого они обрекают на гибель, вряд ли убеждены в справедливости их правосудия. Знай же, что и граф Беренгельд невиновен; но людское правосудие не может обойтись без жертв, и на твое несчастье оно выбрало тебя!..» — Слова его внесли смятение в мою душу, я потерял способность рассуждать. «Я верну тебе свободу, — продолжал мой странный собеседник, — дабы потом не сожалеть о твоей гибели. Хочешь ли ты последовать за мной? Я прекрасно осведомлен о тех местах, где человек уничтожает себе подобных, и мои знания позволяют мне опередить палача, вырвать у него из лап его жертву и спасти невиновного!..»

С этими словами он коснулся рукой свода моей темницы, и из него выпал огромный камень; незнакомец поймал его как пушинку. Затем, бесшумно опустив камень, он обхватил мои ноги, приподнял и просунул в образовавшееся отверстие. Когда я благополучно оказался наверху, он передал мне лампу и приказал отойти в сторону. Упершись ладонями в края проема, он подтянулся на своих сильных руках и через минуту уже стоял рядом со мной. В руках он держал веревку, к концу которой был привязан выпавший камень: нам предстояло установить его обратно, то есть в центр потолка моей темницы. Соединив наши силы, мы тянули за веревку до тех пор, пока тяжелая каменная плита не встал вровень с остальными. Раствор был приготовлен, и старик тщательно замуровал отверстие; теперь никто не смог бы догадаться, каким образом нам удалось бежать.

Мы проникли в городскую канализацию и направились к Роне, где нас ждала лодка. Я беспрекословно исполнял приказы своего странного спасителя; сознавая свою поистине сверхчеловеческую силу, он был уверен, что никто не может противостоять ему. Его влияние на меня было столь велико, что я полностью утратил способность думать, у меня не хватало мужества принять собственное решение, а когда я пытался заговорить с ним, язык застывал у меня во рту. К тому же, совершив побег, я чувствовал себя преступником!

Пока я пытался осознать, что же мне делать, мы прибыли в Марсель. Старик взял меня с собой на корабль, и мы отплыли в Грецию. Я воочию увидел края, знакомые мне только понаслышке; затем мы отправились в Азию. Мой провожатый не разговаривал со мной. Куда бы мы ни прибывали, он говорил на всех языках и вселял страх во все души. Так мы добрались до самой Индии и далее до страны, названия которой я не знаю.

Мы прошли через множество государств, видели множество народов, но всюду мой необыкновенный провожатый избегал заходить в города; он также старался избегать женщин и стариков: при виде его на них нападал панический страх, даже если он заговаривал с ними на их родном языке. Во многих местах ему оказывали неслыханные почести: видимо, там его принимали за божество. Его осыпали цветами, дарили невиданные растения, угощали мясом диковинных животных, подносили редкости, встречающиеся раз в столетие, такие, как семечко соан-лейналь или круглый камешек, образующийся в мозгу тигра: татары называют его «ликаи».

Наконец, мы прибыли к огромной горе, высившейся возле необычайно широкой реки. Мой провожатый заставил меня взобраться почти на самую ее вершину; там я увидел глубокий грот, у входа в который сидел седовласый старик. Как только тот увидел моего ужасного провожатого, он пал ниц и принялся целовать его ноги. Столетний Старец не обратил внимания на эти почести: видимо, он привык к ним.

«Бютмель, — обратился он ко мне по-французски (впервые после нашего отъезда из Лиона он удостоил меня беседы), — я не мог оставить вас во Франции, там вас непременно бы снова арестовали. Теперь вы не можете туда вернуться по многим причинам, но главное препятствие состоит в том, что этого не хочу я. Здесь вы не будете ни в чем нуждаться, о вас будут заботиться. Все будет делаться для того, чтобы вы жили долго. У вас будет все, кроме свободы: я запрещаю вам спускаться с этой горы. Когда порядки в странах, которые мы посетили, изменятся, когда новое поколение придет на смену поколению нынешнему, тогда, если вы еще будете живы, вы сможете вернуться на родину! И где бы я ни находился в то время, пусть даже на другом конце света, я прикажу здешним стражам отпустить вас; старцы, эти хранители сакрального знания, услышат мой голос, увидят поданный мною знак, и в день, когда вам будет дарована свобода, они сообщат вам об этом».

Завершив свою речь, Столетний Старец повернулся к старику и заговорил с ним на варварском наречии. На следующий день мой спутник удалился, провожаемый толпой убеленных сединами старцев, облаченных в странные одежды; все, как один, они почтительно взирали на гиганта и, когда он скрылся из виду, еще долго смотрели ему вслед.

Мне отвели для жилья грот: стены его были выложены ракушками, внутри имелось все необходимое для жизни. Я мог без меры вкушать любые наслаждения восточной жизни, но каждый раз, когда я пытался добраться до вершины горы, появлялся вооруженный человек и останавливал меня.

На горе я познакомился со многими мужчинами и женщинами; они были родом из разных стран и принадлежали к разным народам. Они обучили меня своим языкам. Мой провожатый увел их из родных краев. Они рассказывали мне удивительные истории — их приключения были гораздо занимательнее волшебных сказок, а главную роль в них всегда играл Столетний Старец.

Когда-нибудь я расскажу тебе эти истории, и ты вместе со мной содрогнешься от ужаса[10]Рассказы эти были записаны и будут опубликованы под названием «Воспоминания о школе браминов горы Коранель». (Примеч. автора.) .

Каждый из моих новых знакомых беспрекословно подчинялся своему стражу и опекуну и, похоже, даже любил его. Опекун приходил в определенный час, брал за руку своего подопечного, и тот, будь он мужчиной или женщиной, тотчас опускал голову и начинал послушание брамину. Я много раз просил их рассказать, что они при этом чувствовали, но никто не мог мне ничего ответить. Только один человек единственный раз ответил мне: я отправлялся спать!

Итак, примерно девять месяцев назад, а именно первого марта тысяча семьсот восьмидесятого года мой брамин сказал мне, что Столетний Старец приказал ему отпустить меня, потому что ты ждешь меня; для большей убедительности он назвал твое имя: Маргарита Лаградна. Я был изумлен, я ушел… И вот я здесь!..

На лице Лаградны отразился неописуемый ужас.

— Бютмель, — произнесла она, — девять месяцев назад Столетний Старец явился в наши края и покинул их только два дня назад. Девять месяцев назад я открыла ему ворота замка и обвинила его в твоей гибели! В ответ он страшно захохотал и сказал, что ты не умер!

Бютмель словно окаменел; оба — старик и старуха — украдкой глядели друг на друга, не осмеливаясь поднять глаза. Завывание ветра вселяло страх в их души, мысли их путались, они боялись вымолвить лишнее слово. Наконец после долгого молчания Бютмель воскликнул:

— Мне еще и не такое рассказывали! Но когда ты сам становишься очевидцем невероятных событий, разум отказывается объяснять… Маргарита, помолимся Господу! И не будем пытаться проникнуть в его тайны.


Таковы были обстоятельства, сопутствовавшие рождению генерала Туллиуса Беренгельда; мы рассказали о них со всей подобающей достоверностью, ибо нам показалось, что в своих записках генерал придает им большое значение.

Теперь наш долг уведомить читателя, что мы начинаем повествование о жизни генерала Беренгельда. В дальнейшем мы убедимся, как тесно жизненный путь его зависел от многих странных событий прошлого, настоящего и будущего, о которых говорится в нашем романе.

ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ

Смерть графа.  — Детство Туллиуса. — Его наклонности.  — Отчего революция не затронула семейство Беренгельдов.  — Верино играет весьма важную роль

Графиня Беренгельд сама кормила свое дитя; она лелеяла и баловала его со всей силой материнской любви, ставшей для нее своего рода религией. Материнство пробудило ее ум и развило чувства; но во всем, что не касалось воспитания сына, натура ее по-прежнему проявляла себя слабой и ничтожной. Сын заменял ей все, она обожала его, жадно ловила каждое его движение, каждый взгляд, и можно было с уверенностью сказать, что между матерью и сыном царило безмолвное нежное согласие.

Графиня каждую секунду наслаждалась младенцем; что бы ни делало это маленькое существо, все доставляло ей неимоверную радость. Она с восторгом смотрела, как пеленают сына, и для нее не было ничего сладостней этого зрелища. Его маленькие неожиданности вызывали у нее слезы умиления. Первая улыбка малыша, его первое слово были адресованы матери, к ней сделал он свой первый шаг, и ее ликующая душа была в тысячу раз счастливей, нежели душа, возносящаяся из лимба к Небесному престолу!..

Отец Люнаде привязался к маленькому Туллиусу; он чувствовал, что наследник Беренгельдов возродит былую славу своего рода.

Граф Беренгельд умер год спустя в состоянии полного умственного расстройства, отчего смерть его все сочли благом. Графиня Беренгельд уже давно носила в душе траур по своему супругу, поэтому смерть эта не была для нее неожиданностью: она давно предчувствовала ее.

Вместе с отцом Люнаде мать установила опеку над сыном; теперь добрый патер не пытался влиять на графиню, все происходило само собой и совершенно естественно, ибо со времени рождения сына в характере графини появилась некая твердость. Казалось, что событие это закалило ее душу, пропустив ее через горнило, откуда она вышла возмужавшей и готовой к любым трудностям; при этом графиня по-прежнему оставалась слабой и прекрасной женщиной!

С детства характер Туллиуса отличался весьма примечательными качествами, позволявшими предполагать, что в дальнейшем они еще более разовьются. В восемь лет он уже выказывал необычайное рвение и упорство во всем, за что бы он ни брался. Все спорилось у него в руках; песочные дворцы, построенные во время его детских игр, поражали причудливостью форм, создать которые мог только человек, чувствующий гармонию и умеющий находить ее в природе, словом, разбирающийся в явлении, называемом художниками, поэтами и музыкантами прекрасным идеалом. У мальчика была удивительная способность совершать открытия, искать и находить; достигнув цели и получив желаемый результат, он не останавливался, а устремлялся к следующей цели. К примеру, узнав новую игру, он отдавался ей целиком, и играл в нее до тех пор, пока не изучал все ее варианты и возможности. Его всегда обуревала жажда деятельности. Все свои способности Туллиус использовал для познания неизведанного, он был всегда готов к новым свершениям. Настоящим наказанием для него было бездействие.

Отец Люнаде изумлялся успехам своего воспитанника в тех несложных науках, которым он обучал его; но еще больше доброго иезуита изумляло отвращение молодого человека к религиозным сочинениям и основам богословия.

Умственное развитие Туллиуса шло с поистине удивительной быстротой; мать его, пребывая на вершине блаженства от необычайного совершенства сына, боготворила его, и юный Беренгельд привык к тому, что все уступают его желаниям. Хотя ему повиновались люди значительно старше его по возрасту, мальчик не стал капризным деспотом, а, напротив, развил в себе такие качества, как честность и справедливость. Поступая иначе, чем другие дети, он с первых своих шагов являл задатки человека необычного, все действия которого освещены божественным факелом разума.

Из наук ему более всего нравилась математика, он быстро усвоил все, чему мог его научить отец Люнаде, и вскоре обогнал своего учителя.

Среди многих его выдающихся качеств выделялось одно, сверкающее, словно алмаз чистой воды: рыцарское благородство. Восторженность Туллиуса доходила до самозабвения; если ему случалось дать слово, он всегда держал его, чего бы это ему ни стоило. Он восхищался Регулом, добровольно вернувшимся на смерть[11]Регул Марк Аттилий (ум. 248 до н. э.), римский консул; захваченный в плен карфагенянами, был отпущен в Рим для переговоров. Верный своему обещанию, вернулся в Карфаген, где его подвергли мучительной смерти., спартанцами, Аристидом[12]Аристид (540–467 до н. э.), афинский полководец и политический деятель, отличался справедливостью и неподкупностью., Фемистоклом[13]Фемистокл (525–460 до н. э.), афинский полководец и политический деятель., словом, теми героями, которые предпочитали погибнуть, но не поднимать оружие против собственной родины. Создатель позаботился о нем, наделив его душой пылкой и утонченной. Стоило начать говорить с этим мальчиком, как все тотчас забывали о странном выражении его уродливого, но необычайно одухотворенного лица, и принимались восхищаться живостью его ответов и величием его души, впитавшей в себя все, что есть благородного и возвышенного в человеческой натуре.

Однако было замечено (наблюдение сделал отец Люнаде, ибо он первым подмечал все новое, появлявшееся в характере его воспитанника), что страсть Туллиуса к постижению глубинной сути вещей пробуждала в нем отвращение к житейской суете и развивала склонность к жесточайшей меланхолии; юный гений пробуждался только тогда, когда находил неисчерпаемый объект для изысканий и работы.

Но стоило ему постичь суть предмета, как этот последний переставал интересовать его, он забывал о нем, и его пылкая любознательная натура требовала новой пищи. В такие минуты многие готовы были утверждать, что по жилам этого мальчика вместо крови бежит огонь; но неутолимая жажда деятельности ни в чем не умаляла ни его природной доброты, ни чувствительности.

Итак, нетрудно себе представить, с каким восторгом ступил юный Беренгельд на обширное поле науки, сколь умело и с каким энтузиазмом засевал и обрабатывал его. Отцовская библиотека стала для него источником новых знаний; он быстро проглотил имевшиеся там книги.

Его любовь к матери можно было бы назвать чрезмерной, если, конечно, дозволено предположить, что данное чувство может быть сопряжено с излишествами; несмотря на пылкость, эту любовь нельзя было назвать страстью, ибо в ней полностью отсутствовало то, что нередко заставляет относить страсть к низменным проявлениям человеческой натуры. Любовь к матери чиста и велика: это единственное совершенное чувство, на которое способен человек.

Итак, графиня Беренгельд была счастлива, живя жизнью своего сына, и содрогалась при одной лишь мысли о том, какие бури страстей ожидают его деятельную и мятущуюся душу, неспособную на посредственные поступки, свойственные людям с ограниченным умом и узкими воззрениями. Великий праведник или великий преступник — в зависимости от того, в какую сторону повернет их дорога, — таков удел этих людей; они или достигают орлиных высот, или умирают в грязи.

— Отец мой, — спрашивал Туллиус еще ребенком, — почему Земля круглая?

— Потому что так создал ее Господь, — отвечал отец Люнаде.

— Но человек не может увидеть разом всю Землю, откуда же он знает, что она круглая?

Священник, теребя рукава своей сутаны, опускал глаза: ему не хватало сообразительности, чтобы ответить на подобный вопрос.

— Все так решили, — отвечал он.

— А, понимаю, — говорил ребенок, лукаво улыбаясь, — так отвечают, когда хотят тебя запутать. Ведь если бы она не была круглая, мы бы пришли на ее край и упали бы с нее.

— Именно так, сын мой, — повторял Люнаде, — она бесконечна.

— А что такое бесконечность, отец мой?

— Это Господь, — кратко отвечал иезуит, дабы пресечь дальнейшие вопросы.

— Я не понимаю! — воскликнул мальчик и целый день размышлял над этим вопросом, исподлобья поглядывая на отца Люнаде.

В десять лет он с жадностью слушал рассказы старой Лаградны и Бютмеля. Постепенно ему стала известна тайна его рождения и все легенды, связанные с его предком Беренгельдом-Скулдансом-Столетним Старцем, родившимся в 1450 году и живущим до сих пор. Вот уже три с половиной века его предок странствовал по свету, познал все науки и овладел всеми знаниями.

Нетрудно понять, какое воздействие оказывали волшебные рассказы Лаградны и Бютмеля на воображение юного отрока, стремившегося ко всему романтическому и необычному; особенно он восхищался Бютмелем, ставшим участником многих необыкновенных приключений.

Истории о Столетнем Старце, рассказанные старой повитухе ее отцом и дедом, были столь правдоподобны, что в них никак нельзя было усомниться. Только садясь возле двух по-прежнему влюбленных друг в друга стариков и слушая чудесные предания далеких стран, рассказываемые надтреснутыми старческими голосами, Туллиус чувствовал себя по-настоящему счастливым. Нередко в хижине Лаградны, возле очага, где горел огонь, раздавались похвалы щедрости Столетнего Старца.

Поистине неисчерпаемым источником занимательнейших историй стали рассказы обитателей горы Коранель; старый Бютмель говорил неспешно, и казалось, что он никогда не доскажет их до конца.

Все чудеса и волшебства, приписываемые Столетнему Старцу, а также новые обличья, которые Старец принимал, когда появлялся то в одной, то в другой стране, прочно запечатлелись в юной голове Туллиуса. Он восторгался избранником, познавшим все науки, говорившим на всех языках, знакомым со всеми обычаями и хранившим в своей голове весь запас человеческих знаний.

Итак, с самого юного возраста Туллиус был заворожен этими правдоподобными рассказами, и, возвращаясь в замок и глядя на Перитоун в надежде увидеть там исполинского старца, он спрашивал у матери, правду ли говорили дряхлые влюбленные, а госпожа Беренгельд с серьезным видом отвечала:

— Туллиус, я видела Столетнего Старца, это ему я обязана жизнью; если бы не его познания — и ты, и я погибли бы, когда я производила тебя на свет. Когда-нибудь ты увидишь его, Туллиус, ибо он тебя любит.

— Но, мамочка, — спрашивал ребенок, — ему действительно триста лет?

— Не знаю, Туллиус; могу только сказать тебе, что я видела старца, описанного старой Маргаритой.

— И я похож на него!..

Чтобы избежать ответа, графиня обнимала сына и принималась целовать его. Но неутоленное любопытство быстро заставляло его вновь возвращаться к Лаградне, чтобы еще раз выслушать пересказ историй Бютмеля и его жены.

В двенадцать лет Туллиус бредил греками и римлянами; бродя по горам, он нарекал их именами прославившихся в истории мест. Он приходил в восторг при виде Перитоуна, названного им Капитолием; он восхищался Фермопилами, иначе отрогом Сюньом, а долина Валлинара становилась попеременно то равниной Херонеи[14]Город на северо-западе Беотии, после 424 г. до н. э. добился независимости. и Орхомена[15]Столица исчезнувшего народа минийцев., то Марсовым полем или Форумом.

В пятнадцать лет он постиг секрет устройства общества; он понял, что те, кто поставлены управлять людьми, берут пример с возниц: надевают узду на своих подданных и, изучив их пристрастия, льстят их самолюбию и потакают их страстям. Он увидел, что мир четко делится на два противоположных класса: сильных и слабых, и убедился, что ради собственного счастья, а также, чтобы сделать счастливыми других, человек обязан стать одним из тех, кому принадлежит власть.

В шестнадцать лет он грезил о славе, сражениях и прочих героических деяниях. Его влекли власть, подвиги и победы; громогласный звук трубы, пробудившей Фемистокла, призывно гудел него в ушах.

С этого времени мы начинаем наш подробный рассказ о Туллиусе, мельком упомянув о том, что он любил охотиться в горах, совершать далекие прогулки и постоянно придумывал всяческие проказы. Что бы он ни делал, все поражало своей неповторимостью и свидетельствовало об образе мыслей, недоступном ребенку, если только тот не отмечен тяжкой печатью гения.

Наступил 1797 год. Последствия революции никак не сказались ни на замке, ни на деревне Беренгельд: уединенное местоположение спасло их от губительных последствий тогдашней системы правления. Беренгельд же был еще слишком юн, чтобы стать объектом чьей-либо зависти или ненависти.

К тому же народный представитель и начальник департамента, в состав которого входила деревня Беренгельд, были бывшими монахами, друзьями отца Люнаде, и он состоял с ними в тайной переписке касательно Общества Иисуса (сношения, считавшиеся прежде преступными, отчего есть все основания полагать, что призрак Столетнего Старца во время небезызвестной ночной беседы легко сумел заставить почтенного духовника дать обет молчания); таким образом опекун Беренгельда отец Люнаде оберегал своего воспитанника и его мать от всяческих посягательств.

Пришло время вспомнить о королевском лесничем и его молодой красивой жене. Этому лесничему по имени Верино отец Люнаде поручил управлять всем имуществом семейства Беренгельдов. После смерти графа отец Люнаде и графиня Беренгельд были не в состоянии распоряжаться огромнейшими владениями. Начав вести это громадное хозяйство, Верино оказался в своей стихии; природа создала его честным человеком и прирожденным администратором. В ту эпоху любой гражданин мог достичь вершин власти; Верино с самого начала поддержал революцию и, участвуя в ней, сумел сохранить свою порядочность, не совершил ни одного варварского поступка и всегда действовал исключительно убеждением, чем и снискал заслуженное уважение сограждан.

Часть денег Беренгельдов хранилась у парижских банкиров. Верино сумел обратить их в золото и, предвидя грядущие невзгоды, разумно отослал это золото в замок, где его тщательно спрятали. Беренгельдам также принадлежало множество поместий, расположенных в различных департаментах. Энергичный Верино побывал всюду; его близость к партии победителей, члены которой сменяли друг друга в механизме управления республикой, делала его неуязвимым. Наконец, честный Верино сообщил графине Беренгельд, что лишние замки лучше бы снести, и приказ о разрушении должен отдать ее сын, гражданин Беренгельд. Подобный поступок не уменьшит ее доходов, а, напротив, даст значительную сумму наличных денег, и — что еще более ценно — позволит получить своего рода охранный лист, подтверждающий их лояльность по отношению к существующей общественной системе. Также Верино известил графиню, что юному Беренгельду предстоит отправиться в армию простым солдатом.

Ловкие и умелые маневры Верино отразили все удары, и дом Беренгельдов совершенно не пострадал от революционных бурь.

Однажды в отсутствие Верино пришел приказ арестовать госпожу Беренгельд и ее сына как аристократов; но невидимая сила отправила подписавшего этот приказ на эшафот.

Верино получал весьма полезные сведения от некоего незнакомого ему человека. С их помощью мудрый управляющий приумножал капиталы семейства и свои собственные, совершая операции, подсказанные анонимными письмами, автор которых всегда оказывался прав.

Сделав все необходимые разъяснения, мы начинаем подробно знакомиться с жизнью генерала.

ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ

Желания Туллиуса. — Задуманный побег. — Побег не удался.  — Маркиза, свалившаяся с неба

В 1797 году юный Туллиус, которому шел семнадцатый год, каждый день пугал свою нежную матушку разговорами о французской армии, о ее успехах и поражениях, и о своем страстном желании отправиться добывать военные лавры, давно уже не дававшие ему покоя.

— Неужели я создан для того, чтобы всю жизнь жить отшельником в средневековом замке среди гор, и после моей смерти никто не скажет: Туллиус приумножил славу своих предков?

— Сын мой, есть множество достойных занятий, которые не вынуждают матерей дрожать за жизнь своих сыновей, — отвечала госпожа Беренгельд.

— Науки, — вторил ей отец Люнаде, — дают не меньше возможностей заработать лавровый венок, а поражение в кабинетной баталии еще никогда никого не погубило. Подумай хорошенько, Туллиус! Ты можешь открыть новую планету, сочинить поэму, стать вторым Ньютоном, оратором, музыкантом, и твое имя, дитя мое, переживет века!..

При этих словах взор молодого человека воспламенялся, и, видя, как по щеке матери катится слеза, он бросался поцелуем осушать ее.

Тогда госпожа Беренгельд переводила беседу на другую тему и напоминала сыну, что он хотел отправиться на поиски Беренгельда-Столетнего Старца. После этого она получала несколько дней передышки, так как вся энергия молодого человека уходила в раздумья о Беренгельде-Скулдансе.

Сотни раз он перечитывал письмо, полученное его родителями за девять месяцев до его рождения. Считалось, что оно написано тем самым человеком, который оказал помощь его матери при трудных родах; начальные буквы подписи соответствовали заглавным буквам имени Беренгельд-Скулданс.

Некое событие положило конец его сомнениям. В замок прибыл интендант Верино; давая отчет о совершенных им операциях, он упомянул об анонимных письмах. Туллиус тотчас же попросил показать ему эти письма, чтобы сравнить с запиской от 28 февраля 1780 года.

Верино вытащил из своего портфеля первое попавшееся письмо и отдал его Туллиусу. Вот оно:

«Сегодня же уезжайте из Парижа: люди, пришедшие к власти, подписали приказ о вашем аресте.

Возвращайтесь послезавтра, когда минует опасность.

Продайте как можно быстрее ваши ассигнации, так как вскоре они упадут в цене.

Б. С.»

Юный Туллиус вздрогнул и побледнел, узнав размашистый, с нажимом, небрежный корявый почерк, которым было написано загадочное послание. Любопытство Туллиуса еще более разгорелось, а сам он уже не сомневался в существовании таинственного лица, взявшего под свое покровительство его семью.

Однако вести из армии оказывали на ум юного Беренгельда все более сильное воздействие, и 10 марта 1797 года, не сказав никому ни слова, он решил уехать из замка вместе с Жаком Бютмелем, племянником жениха Лаградны. Неожиданное событие помешало осуществлению его плана.

Одной из забот отца Люнаде, пожалуй даже главной его заботой, было отвратить молодого человека, пользуясь выражением старого иезуита, от плотского греха. Монах преуспел в этом намерении: он постоянно поддерживал Туллиуса в состоянии умственного напряжения, перегружая его различными занятиями. Вдобавок он расписывал прекрасный пол исключительно черными красками и доказывал, что, связавшись с женщиной, человек добровольно обрекает себя на неприятности, проистекающие из их капризов и причуд, и по странному закону природы вынужден подчиняться им. Великие люди, говорил он, сохраняли свой гений и свою предприимчивость лишь потому, что не растрачивали попусту свои силы на никчемные чувственные отношения. Наконец, добрый патер, всегда питавший слабость к своему ордену, представлял дело так, что Общество Иисуса добилось своего могущества исключительно потому, что все его члены давали обет целомудрия, отчего дух их возносился к вершинам, а умы совершали великие открытия.

Госпожа Беренгельд вздыхала, видя, как сын ее лишает себя одного из наиболее доступных удовольствий, источника множества радостей, но не могла найти убедительных аргументов в его защиту. Отец Люнаде убеждал ее, что только целомудрие спасет ее сына от адского огня; когда бы мужчину ни охватила страсть к женщине, это все равно происходит слишком рано и неуместно, говаривал священник.

Графиня верила, что благодаря воздержанию сына ее ожидает райское блаженство, и поэтому поддерживала святого отца, ибо вечное счастье на небесах стоило неизмеримо больше, нежели несколько мгновений счастья на земле.

К тому же отец Люнаде утверждал, что Туллиус не лишен ничего, потому что нельзя быть лишенным того, чего не знаешь.

Графиня молчала, но, несмотря на свою великую набожность и уверенность в правоте суждений отца Люнаде, в глубине души она не могла не желать счастья сыну, а так как любая женщина разбирается в счастье гораздо лучше самого умного мужчины, то она считала, что сын ее несчастлив. Не осмеливаясь затрагивать эту чувствительную струну, она с легким сердцем многое отдала бы за то, чтобы какая-нибудь женщина из общества в возрасте от тридцати пяти до сорока лет поселилась бы в одном из окрестных замков. Женщина эта должна была быть красива, остроумна и, унаследовав философию последнего двора, не растрачивать силы на мужчин в возрасте, а отдавать предпочтение людям молодым.

Пребывая в полном неведении о чувственной стороне жизни, Туллиус, чрезвычайно сведущий во всех иных ее сторонах, ощущал то, что святой Августин называл зовом природы. Каждый раз, встречая в горах хорошенькую стройную девушку, он провожал ее пламенным взором, но не осмеливался ни заговорить с ней, ни пожать ей руку, а уж поцеловать ее ему и вовсе казалось невозможным. Как видите, в той части Франции не существовало лицеев; ибо если бы юный Беренгельд провел в лицее хотя бы один день, ручаюсь вам, выходя из класса, он бы не краснея целовал всех попавшихся ему на дороге хорошеньких девушек.

Надо сказать, что в 1781 году у интенданта Верино родилась дочь, получившая нежное имя, звучащее на итальянский лад: Марианина. В то время ей шел шестнадцатый год; она часто встречала в горах Беренгельда, но так как оба были необычайно застенчивы, то вряд ли они постигли хотя бы одну треть азбуки любви. Прогулки их всегда носили невинный характер: они собирали цветы, ловили птиц или охотились — Туллиус с ружьем, а Марианина с луком и стрелами. Испытывая сердечную тягу друг к другу, Марианина и Туллиус ограничивались пожатием рук. Однако девушка, как это и бывает, взрослела быстрее, а стало быть, скорее постигала азбуку любви; некрасивый Беренгельд рисовался ее юному и робкому воображению самым красивым юношей в мире с душой прекрасной и возвышенной.

На все вопросы нежная Марианина отвечала улыбкой; когда же она говорила с Туллиусом, улыбка становилась загадочной и преисполнялась очарования. Ради Марианины Беренгельд пускал в ход все свое красноречие, все свои познания и всю свою силу. Оба юных создания любили друг друга, но молодой человек даже не подозревал об этом; Марианина же… Мы не беремся ответить на этот вопрос.

Итак, 10 марта Беренгельд решил покинуть дорогие его сердцу горы, доброго отца Люнаде, Марианину и матушку: он собирался уйти ночью и, прежде, чем вернуться в замок, условился с Жаком о сигнале и прочих необходимых для побега вещах.

Завтрак прошел в молчании; госпожа Беренгельд со страхом наблюдала за непривычным выражением лица сына: это лицо, словно зеркало, отражало мысли, теснившиеся в голове юноши, по нему можно было читать, как по книге. Никто не покинет обожаемую мать, не бросит ее в печали без серьезных на то оснований. Госпожа Беренгельд, не будучи физиономистом, не могла угадать намерений сына; но она была слишком хорошей матерью, чтобы не видеть, что Туллиус обеспокоен и в его юном деятельном мозгу зародился какой-то замысел.

После завтрака молодой человек резко встал и, пройдя столовую, вышел на крыльцо замка; мать тихо последовала за ним.

— Что с тобой, сын мой? Ты хмуришься и становишься похожим на своего предка — Столетнего Старца!.. — И она улыбнулась, желая скрыть охватившую ее смертельную тревогу.

Туллиус обернулся; наблюдая за сыном, мать заметила у него слезы, отчего чуть не расплакалась сама. Туллиус же, поглядев на мать, крепко обнял ее и осыпал поцелуями.

— У тебя неприятности, Туллиус? Скажи мне, что с тобой, и, быть может, мы вместе посмеемся или, наоборот, поплачем.

Эти трогательные слова разбередили душу молодого путешественника.

В эту минуту на дороге, ведущей к харчевне, они увидели странно одетого всадника, безжалостно пришпоривавшего своего коня; закусив удила, бедное животное мчалось во весь опор.

Во всей округе Туллиус не знал никого, кто умел бы так ловко управлять конем; еще более смущал его белый наряд всадника и шляпа с перьями — из-за дальности расстояния он не мог разглядеть прочие детали костюма. Вскоре лошадь поравнялась с харчевней, и Беренгельд различил платье, женскую шляпку и большую шаль; ноги необычного всадника, обутые в высокие сапоги для верховой езды, крепко сжимали бока коня.

Еще минута, и конь подскакал к замку и, весь в мыле, мертвым рухнул возле крыльца. Туллиус вовремя опомнился и выказал достаточно ловкости, чтобы подхватить на руки женщину, которая, не подоспей он на помощь, несомненно, упала бы. Когда он опустил ее на землю, она мгновенно вскочила на ноги и, рассмеявшись, взбежала по лестнице; скрытые платьем шпоры гулко звенели по каменным ступеням. Легонько стукнув перчаткой Туллиуса по носу, она воскликнула:

— Благодарю вас, прекрасный паж!.. — Затем, повернувшись к госпоже Беренгельд, она сказала ей: — Правда, графиня, из меня вышел бы великолепный наездник?

— О, какими судьбами, милочка, вы оказались в наших краях? — воскликнула госпожа Беренгельд.

— Ах! сейчас вы все узнаете! — И молодая женщина шаловливыми движениями сбросила с себя сапоги, полетевшие в разные стороны. При этом ножки ее отчаянно взбрыкивали, словно наносили удары невидимому противнику, вследствие чего из огромных сапог вынырнули две очаровательные ступни, обутые в туфельки из плотного белого шелка, такие маленькие, какие только можно себе представить у взрослой женщины. Взяв графиню под руку, она, напевая, вошла в комнату, села и, сняв шляпу, попросила принести еды; черные волосы упали ей на шею, словно вылепленную руками Мирона, и рассыпались по плечам, словно вышедшим из-под резца Фидия.

Остроумие, миловидность, бойкость, грациозность каждого движения этой сильфиды ошеломили юного Туллиуса: он даже не подозревал о существовании подобных женщин, ибо ни госпожа Беренгельд, ни прочие дочери Евы, проживавшие в деревне, исключая Марианину и ее мать, никогда не являли ему примеров женского кокетства, предназначенного для соблазнения мужчин. Красота прекрасной Марианины были полностью противоположна красоте незнакомки, чья живость и изящество повергли Беренгельда в глубокое изумление.

Небрежность, с которой она поблагодарили его за спасение жизни, ее легкомысленное отношение к собственной особе, прикосновение ее перчатки, непосредственность, с которой они сбросила огромные сапоги, ее крохотная ножка, стройная щиколотка и хрупкая фигурка были столь притягательны, что произвели настоящий переворот во взглядах бедного Туллиуса.

Он не отходил от матери, но, судя по тому, как взор его следил за каждым движением незнакомки, можно было с уверенностью сказать, что он готов последовать за ней хоть на край света.

Молодая женщина, видя, как он не в силах оторваться от юбки госпожи Беренгельд, рас смеялась и воскликнула:

— Как он похож на цыпленка! Он боится вы браться из-под материнского крыла… и почему и назвала его прекрасным пажом? Ах, это было гик глупо с моей стороны!

Слова эти, а еще более насмешливая улыбка, сопровождавшая их, задели Беренгельда за живое, он покраснел и в душе поклялся доказать, что она ошиблась в своем сравнении.

— Но скажите мне, дорогая… — вновь начала графиня.

— Конечно… конечно… — отвечала красавица, не отрываясь от еды, которую она поглощала с завидным аппетитом, — полагаю, дорогая подруга, до вас доходят слухи о том, что творится вокруг. Так вот, наши титулы больше не в чести, уже целых семь лет нация рядится в иные костюмы… Ах! — воскликнула она, прерывая свое занятие. — Мы причесываем волосы «а-ля Титус», носим платья, подобные античной тунике, и шляпы «а-ля жертва»[16]Прическа «а-ля Титус» — отросшие короткие волосы, завитые и перехваченные лентой; шляпа «а-ля жертва» — широкополая шляпа, противопоставлявшая аристократок простолюдинкам, которые носили чепцы с оборками., но даже в этих нарядах можно увидеть женщин воистину божественных…


Не отрываясь от еды, незнакомка ухитрялась мило улыбаться своим собеседникам; все движения ее были в высшей степени грациозны, каждый ее жест невольно притягивал к себе внимание, всякое слово, сказанное ею, можно было сравнить с жемчужиной, и она сыпала ими направо и налево.

— Привыкнув считать себя цивилизованной нацией, — продолжала она, — мы даже представить себе не могли, что можно бросить в тюрьму без суда и следствия саму маркизу де Равандси, но все изменилось. Однажды утром, не дождавшись, когда я завершу свой туалет, меня хватают и сажают в тюрьму, не удосужившись даже сообщить причину столь наглого поступка. Но это еще не все, дорогая подруга; можешь ли себе представить, они хотели убить меня! Один молодой офицер из полка серых мушкетеров спас меня; переезжая из города в город и пробираясь через лесные чащи, я прибыла в эти края. Когда же я добралась до Г…, меня неожиданно узнали — уж и не знаю, по каким приметам.

— По твоей красоте, — вставила госпожа Беренгельд.

— Вполне возможно! — согласилась маркиза, раскрыв в улыбке коралловые губки и позволяя полюбоваться ее мелкими жемчужными зубками. — Короче говоря, я встретила некоего честного гражданина — ты ведь знаешь, что теперь мужчины именуются гражданами, а нас называют гражданками!.. — так вот, этот гражданин по имени Верино…

— Это наш управляющий.

— Ах! у вас все еще есть управляющий!.. — воскликнула маркиза де Равандси. — А нашего давно и след простыл! Они теперь так же богаты, как и мы; воистину, все меняется!.. Ну, как бы там ни было, сегодня утром я позаимствовала у одного жандарма коня и сапоги, и вот я здесь. Мне пришлось скакать галопом, ибо за мной была послана погоня… но только для виду. Тут постарался некий бывший иезуит, друг какого-то отца Люнаде, который, кажется, проживает в ваших краях. Этот иезуит или капуцин, ставший теперь представителем недостойного французского народа, обязался закрыть на все глаза, а гражданин Верино заверил, что здесь меня никто не посмеет беспокоить. Что же касается моего имущества, моего дворца, моих бриллиантов и моих платьев, то — увы! — кто позаботится обо всем этом?.. Никто. Но, как говорили наши предки, весьма далекие от цивилизации, солнце светит всем, следовательно, светит и маркизам.

Бойкость речи, живость, которой отличалось каждое слово, каждое движение, каждая улыбка маркизы Равандси, совершенно околдовали молодого Беренгельда. Стоя, как истукан, он жадным взором ловил малейший ее жест — легкий и задорный, как она сама. Госпожа Равандси была до крайности польщена немым обожанием, светившимся в восхищенном взоре несуразного молодого человека. Безмолвный восторг гораздо красноречивее свидетельствует о красоте женщины, нежели возвышенные слова и искусные комплименты.

— На некоторое время, моя дорогая графиня, вы — мой свет в окошке и мое провидение, а я, вопреки законам ответного гостеприимства, не стану приглашать вас приехать в Равандси.

— Вы здесь у себя, — степенно и с достоинством ответила госпожа Беренгельд; равнодушие покидало ее исключительно в тех случаях, когда речь заходила о Туллиусе.

Ответ прозвучал искренне, а главное, ни к чему не обязывал гостью.

— Вот уж не думала, — продолжала графиня, — что вы приедете сюда изгнанницей. Я хорошо помню, как вы блистали на придворном празднестве в тысяча семьсот восемьдесят седьмом году.

— Так вы с тех пор не были в Париже? — удивилась маркиза.

Графиня, с нежностью глядя на молодого человека, выразительно развела руки, показывая тем самым, что сын заполняет все ее время. Беренгельд поцеловал мать.

Этот день прошел для Туллиуса как единый миг. Ночью, когда явился Жак и подал условный сигнал, Беренгельд спустился и сказал ему, что отъезд откладывается на несколько дней.

Уверен, что невозможно изобразить или выразить словами миллионы мыслей, теснившихся в голове молодого человека ночью, явившейся на смену тому дню, когда он впервые в жизни осознал, что счастье его находится в руках женщины, и сам он полностью зависит от нее. Туллиус мечтал только о маркизе де Равандси; многократно повторяя про себя заветные слова и не решаясь сказать их ей самой, он воскрешал в памяти озорные гримасы, оживлявшие прекрасное лицо своевольной и острой на язычок маркизы. Не понимая еще, что за новое неизведанное чувство заполнило его душу, он пребывал в полной растерянности.

Он сравнивал ее с Марианиной и удивлялся чувствам невообразимой чистоты и божественной сладости, пробуждающимся в нем при виде этой девушки. В то же время одно лишь напоминание о Софи де Равандси затмевало его взор, возбуждая в нем бурю желаний: первая обращалась к сердцу, вторая к чувственности и рассудку.

ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ

Признание в любви. — Печаль Марианины.  — Счастье Туллиуса

Бабочка, порхающая с цветка на цветок; лебедь, играющий на водах озера; исполненный сил молодой скакун, весело резвящийся на лугу; кристалл, сверкающий многоцветьем красок, меняющихся каждую секунду; взбаломошный ребенок и капризная волна, исподтишка проникающая в извилистые ходы прибрежной скалы — вот те несовершенные образы, с помощью которых мы пытаемся описать вам госпожу де Равандси. Исчерпав сравнения, найденные в трех царствах природы, мне ничего не остается, как уступить место тому, что не поддается никакому определению — я оставляю обширное поле для воображения, этого бесценного дара небес! С его помощью вы сумеете представить себе избалованную маркизу со вздернутым носиком, ясным озорным взглядом, вспыльчивую, словно порох, легкомысленную, как любая женщина, и наделенную блистательным умом. И если в вашем воображении предстанет женщина, прекрасная, как сама грация, и естественная, как сама природа, — держу пари на мои «Воспоминания браминов горы Коранель», что сей образ будет соответствовать истине!

Рядом с этой женщиной представьте себе Туллиуса Беренгельда, не имеющего ни малейшего представления о светском обращении и манерах — этом единственном достоянии легкомысленного щеголя, Туллиуса, говорящего вслух все, что он думает, неуклюжего в движениях и нерешительного в комплиментах. Всегда восторженный, он, раскрывая неведомую для него прежде книгу любви, забывал все, что знал, и безуспешно пытался постигнуть ее смысл. В отчаянии он пытался советоваться с отцом Люнаде, однако тот был не слишком образован в этой науке. Обратиться же за разъяснениями к самой госпоже де Равандси у него не хватало духа, ибо ему казалось, что она насмехается над ним. Итак, представьте себе влюбленного, готового терпеть любые насмешки, — и вы поймете, что должно было произойти в замке Беренгельдов.

Спустя месяц после прибытия в замок своенравной маркизы, юного Туллиуса нельзя было узнать, и его мать втайне радовалась переменам, произошедшим в манерах сына по причине постоянных колкостей в его адрес со стороны госпожи де Равандси.

Однажды вечером Туллиус сидел под тополем рядом с маркизой. Светская красавица не смогла остаться равнодушной к величественной картине, раскинувшейся перед ней в этот чудесный майский вечер, когда природа, исполненная надежд на будущее, разворачивает первые листочки на деревьях и пробуждает первые цветы.

— Никогда бы не подумала, что подлинные пейзажи могут быть прекрасней тех, что нарисованы на декорациях в Опере, — сказала госпожа Равандси.

— Значит, Опера действительно прекрасна, — воскликнул Туллиус, — если люди в ней сумели создать зрелище, сходное с величественным спектаклем природы! Вы только посмотрите, сударыня, на те далекие горы, чьи пирамидальные вершины гордо вырисовываются на лазурном небосклоне! В эти бескрайние воздушные долины стекают пурпурные ручейки света, проистекающие от угасающего светила, окрасившего заснеженные хребты такими яркими красками, что их не сумеет передать ни одна кисть! Вглядитесь в ту ложбину: в ней каждая травинка отягощена изумрудом или алмазом, и все это благодаря причудливому воздействию солнечных лучей, пробивающихся сквозь горные преграды! Это и есть истинный спектакль, ибо его зрители, коими являемся мы, восхищаются им и понимают его. Наедине с природой, открывающей тебе одну за другой свои волшебные картины, рядом с ее шедеврами душа наша не может не проникнуться возвышенными чувствами!..

Восторженность, изначально присущая натуре Туллиуса, вновь вырвалась наружу. На этот раз объектом его красноречия стали глаза маркизы, с изумлением взиравшей на молодого человека. Красавица чувствовала, как у нее исчезает привычная легкость в обращении, а душа начинает вторить пламенным словам Беренгельда; она сидела, вглядываясь в уродливые черты его лица, преобразившегося под влиянием вдохновения в лицо гения!

— Я люблю вас! — наконец с чувством произнес Туллиус; его звучный голосом мгновенно стал тихим, застенчивым и молящим.

От такого признания маркиза встрепенулась и со смехом воскликнула:

— Вот уже месяц, как я это знаю!.. Но, — прибавила она таким тоном, от которого Беренгельд преисполнился радостью и счастьем, — только сейчас, в эту минуту сердце мое ответило на ваше чувство.

Беренгельд, не зная, что для подобных случаев есть вполне определенные слова типа «Очаровательная женщина!.. Обожаемая женщина!» и т. п., довольствовался тем, что сжал маркизу в объятиях, и, сев рядом с ней, стал глядеть на нее с таким выражением, описать которое я предоставляю гениям, изобразившим Коринну[17]По-видимому, имеется в виду героиня романа Жермены де Сталь (1766–1817) «Коринна» (1807). и Эндимиона.

Движения молодого человека были продиктованы единственно природою, и госпожа Равандси, сразу догадавшись о его невежестве, рассмеялась, отчего Туллиус застеснялся и затрепетал; думая, что маркиза смеется над ним, он выразил свое горе столь бурно, что она не могла остаться безучастной.

— Бедное дитя!.. — воскликнула госпожа де Равандси. — Встаньте и идемте, — добавила она с состраданием и нежной иронией, которой столь хорошо владеют женщины.

Мгновенно взяв молодого человека под руку, она оперлась на него, отчего изумление и неуверенность Туллиуса достигли своей высшей степени. До самого замка он не произнес ни слова.

Госпожа де Равандси погрузила Беренгельда в океан наслаждений, переполняющих душу мужчины, когда тот, произнеся «я люблю», понимает, что та, кому адресованы эти слова, отвечает ему взаимностью. Кокетливая и остроумная маркиза привязалась к чистосердечному юноше более, чем могла вообразить, и увлекла Туллиуса в бескрайние просторы чувственных удовольствий.

Быстро обучив своего юного друга основам азбуки любви, маркиза, не доводя дело до последней ее буквы, тем не менее, судя по признаниям самого генерала, разъяснила ему более двух ее третей, что заставляет нас предположить, что они изучили никак не менее восемнадцати — двадцати букв этого чудесного алфавита.

Нетрудно понять, с каким пылом Беренгельд с его воображением и чувствительным характером ринулся постигать то, что открывало для него это первое любовное приключение. И хотя сердце его при упоминании имени маркизы по-прежнему было глухо (чего он совершенно не замечал), Беренгельд верил, что именно эта страсть и была его первой любовью. Причиной тому была сама маркиза, умевшая искусно возбуждать не только чувственность, но и разум.

Маркиза полностью поработила душу Беренгельда; с той поры, как она поселилась в замке, образ Марианины изгладился из памяти Туллиуса; казалось, он никогда не знал ее. И все же мы осмеливаемся утверждать, что только один этот образ и был навеки запечатлен в сердце и душе молодого Беренгельда. Если бы он случайно оказался в горах и встретил Марианину, хрустальный шар любви маркизы разлетелся бы как мыльный пузырь, наткнувшийся на острый камень. Но Беренгельд, оказавшись во власти могучей силы, не хотел покидать пределов замка, ибо теперь для него существовало только одно место: подле госпожи де Равандси.

Если бы маркиза не была столь нежна, обучая юного Туллиуса, она бы исполнила роль женщины легкого поведения, как именуют эту роль некоторые особы, и это спасло бы юного Беренгельда от пропасти, к которой он неуклонно продвигался.

Но, соприкоснувшись с благородной душой Беренгельда, устремленной ко всему, что есть прекрасного и возвышенного, маркиза не могла не испытать на себе ее влияния, отчего и чувства их также несли печать идеального. Госпожа де Равандси, забыв все обстоятельства своей прошлой жизни, предавалась неизъяснимому удовольствию составлять счастье мужчины, впервые оказавшегося достойным ее; к сожалению, она встретила его слишком поздно. Она была достаточно утонченна и умна, чтобы не заметить, что Беренгельд не любит ее любовью духовной. Чтобы помешать ему понять это, она постоянно поддерживала его в состоянии экзальтации; зная, какую власть над ним имеют ее упоительные ласки, она мгновенно исполняла любое его желание, не утрачивая при этом ни собственной воли, ни достоинства. Подобное подчинение не соответствовало ни ее складу ума, ни независимому характеру, ни свободным манерам, однако только на первый взгляд: опытная любовница всегда умеет остаться госпожой.

Замок Беренгельд казался Туллиусу и его обворожительной подруге единственным обитаемым местом во Вселенной; дни свои они проводили в сладострастных наслаждениях, тем более длительных, чем больше ума и изысканного вкуса они в них вкладывали; часы отдохновения были заполнены занимательными беседами. Казалось, маркиза была сведуща во всех науках; внимание, с которым она слушала своего юного друга, необычайно льстило ему. Госпожа Беренгельд сияла от радости. Нежная мать была счастлива, особенно когда думала о том, что наконец-то ее сын забыл о своем опасном желании отправиться в армию, куда прежде он столь страстно рвался.

Свято веря в силу клятв, юный Туллиус с присущим ему постоянством полагал, что связь их будет длиться вечно. Он всей душой прилепился к своей любовнице, она была для него всем, на ней сосредоточились все его привязанности. Его счастье полностью зависело от той упоительной радости, тех надежд и чувственных удовольствий, кои возбуждала в нем госпожа де Равандси. Сплетя своими тонкими пальчиками прочную сверкающую сеть, она опутала ею восторженного юношу, и тот ежеминутно заставлял ее клясться, что она будет любить его вечно.

Сама же она не раз со смехом рассказывала графине: «Ваш сын очарователен, он всерьез спрашивает меня, буду ли я любить его всю жизнь!..» — и хохотала до слез.

Серьезной увлеченности, доступной исключительно душам чувствительным, сопутствуют удовольствия кристально чистые и возвышенные, отличающиеся от заурядных удовольствий так же, как отличаются египетские пирамиды от жалких сооружений современности. Однако не станем забывать, что подобная увлеченность является источником мучительных терзаний и гибельных падений. Тот, чье сердце воспламеняется от переполнивших его идеальных чувств и бьется ради благородной цели, стремится только к совершенству, и, следуя своему предназначению, влекущему его к небесам, он или витает в заоблачных высотах, или низвергается в пучину страданий, ибо середины, разделяющей крайности, ему узнать не суждено.

Как мы уже говорили, Беренгельд, достигнув какой-либо цели и познав все свойства увлекшего его ум предмета, начинал скучать и даже испытывать отвращение к некогда занимавшей его вещи. Не будучи знатоком человеческой души, госпожа Беренгельд была спокойна за ближайшее будущее сына. Но отец Люнаде уже разглядел на сверкающем горизонте едва заметное облачко.

Страстное увлечение Беренгельда ни для кого не было секретом: в деревне только и говорили что о госпоже де Равандси и Туллиусе. Разговоры эти достигли слуха Марианины: свежие краски ее юного личика мгновенно поблекли. Она любила спутника своих прогулок, любила настоящей любовью. Если госпожа де Равандси была в высшей степени насмешливой, дерзкой и своенравной, то Марианина обладала совершенно противоположными качествами, отличавшимися той же мерой совершенства.

Робкая от природы, Марианина имела характер мягкий и задумчивый, была склонна к мечтательности и с наслаждением любовалась чудесными горными пейзажами. Она могла пробудить чувства исключительно чистые и возвышенные, словно горные вершины Альпийской гряды. Природа завила ее черные волосы в тысячи завитков, и они густыми прядями падали на ее чистое, словно выточенное из слоновой кости невинное чело. Когда она откидывала со лба непокорные локоны, можно было увидеть ее глаза, сверкающие, словно две звезды на затянутом облаками ночном небосклоне. Каждый, кому довелось увидеть, как она сидела на камне, сжимая в одной руке лук и стрелы, а в другой пронзенную стрелой горлицу, и сожалела о подстреленной ею птице, легко мог понять, что первый факел, зажженный амуром, будет светить ей всю жизнь, и только одному избраннику достанутся чарующие прелести ее души и тела. Отец и мать боготворили Марианину, она была их любовь, их гордость, их жизнь.

Некогда любящих родителей постигла печаль: Марианина опасно заболела, и они опасались, что ее красота, ее пленительная фигура, исполненная томной грации и неизъяснимого изящества, навечно останутся изуродованными злым недугом. Один ученый хирург посоветовал ей больше заниматься физическими упражнениями; именно тогда юная Марианина пристрастилась к охоте и часто одиноко бродила по горам, окружавшим замок Беренгельдов. Так как в лесу всегда можно было встретить лесничих, то она не боялась совершать далекие прогулки. Невинное пристрастие ее к этим вылазкам уводило ее все дальше в лес и в горы, туда, где природа предстает пред нами во всем своем девственном великолепии, очищая нашу душу и преисполняя ее возвышенными мыслями и туманными грезами.

Беренгельд и Марианина вместе наслаждались зрелищем горных потоков, коврами мха, сверкающими ледниками, восходами и закатами. Марианина всей душой полюбила Тулллиуса: это означало, что она полюбила его на всю жизнь.

Когда в дом управляющего пришло известие о том, что Туллиус страстно влюбился в госпожу де Равандси, Марианина изменилась в лице, и тоска охватила ее душу. Девушка уподобилась цветку лилии, захваченному врасплох весенними заморозками.

На что она могла надеяться? «Разве он сказал мне: я люблю тебя, — думала она. — Ах! Почему я промолчала? Почему не взяла его за руку и не призналась, что, впервые увидев его, поняла, что уже никогда не сумею его забыть?..»

Она бродила по горам, равнодушно взирая на потоки, которыми они когда-то вместе любовались, следила за всем, что происходило в замковом парке, легким шагом пробегала по излюбленным тропинкам Беренгельда. Она садилась на камень, на котором однажды на закате юный ученый раскрывал перед ней тайны мироздания, излагая, согласно каким законам Земля вечно вращается вокруг своей оси, этой таинственной линии, проведенной человеческим воображением через центр земного шара и являющейся предметом бесконечных научных споров!.. Ей казалось, что она до сих пор слышит его голос. Эти исполненные поэтического вдохновения уголки были связаны с чарующими воспоминаниями, но теперь очарование их поблекло, и они погрузились в печаль. Тоска уничтожила румянец на нежных щеках Марианины; взглянув на нее, опытный физиономист сразу распознал бы томления отвергнутой любви.

Она прекрасно знала Беренгельда и не раз восклицала: «Ах! Если бы он только знал!..» Но гордость одерживала верх, и Марианина вновь отбрасывала от себя мысль отправиться в замок.

Прекрасная Марианина была уверена, что уродство Туллиуса оградит его от посягательства иных женщин и он всегда будет верен ей: «Его душа расцветет, словно цветок!» — думала она. И ошиблась.

Не было нежного друга, чтобы утереть ее слезы: она плакала тайком, лес, горная речка да голые скалы были единственными свидетелями ее горя. Умолк ее чистый звонкий голос, и козопасы больше не останавливались, чтобы послушать ее незамысловатые песенки.

Мать ее не находила себе места от беспокойства; отец часто брал Марианину за руку и спрашивал, не больна ли она, но она отвечала: «Нет, отец». Ее печальные и равнодушные ответы повергали родителей в уныние. Потерянная улыбка блуждала на ее губах… Она напоминала цветок, выросший на свежей могиле.

Беренгельд не знал о состоянии нежного товарища своих игр и походов. Да и откуда ему было о нем знать? Постоянно находясь возле госпожи де Равандси, он на лету ловил каждую остроту, исторгнутую коралловыми губками, и воображал, что эти очаровательные кораллы будут принадлежать ему вечно.

Прошло два месяца, и все эти месяцы Туллиус пребывал в пучине наслаждений; он решил, что так будет всю жизнь. Мечты о славе улетели на крыльях сновидений и грез; любовь со всеми ее радостями казалась Беренгельду тем единственным занятием, ради которого должно жить.

Отец Люнаде горько сожалел о том, что его воспитанник целиком отдался этой страсти, и переживал, что слишком стар, дабы руководить Туллиусом в столь щепетильном вопросе.

Нередко старик останавливал Туллиуса в галерее и, пользуясь правом, даваемым убеленной сединами головой и священническим саном, пытался урезонить его: «Дитя мое, горе тому, кто все свое достояние доверяет одному-единственному кораблю, не убедившись прежде, сумеет ли тот доплыть до Америки».

Но взор Софи был столь пленителен, тело столь совершенно, улыбка столь обольстительна!..

Мать Беренгельда, напуганная предчувствиями доброго священника, говорила юноше: «Сын мой, мир не ограничивается объятиями женщины, есть обязанности, кои нам необходимо выполнять, есть труды, кои мы обязаны свершить, ибо всегда настает час, когда нас призовут к ответу, и того, кто не исполнил ни своего предназначения, ни возложенных на него обязанностей, постигнет глубокое разочарование. Помните же об этом, сын мой!»

Но один поцелуй Софи — и Туллиус забывал обо всем… Софи была так прекрасна!

Если бы Софи шутки ради приказала: «Замок Беренгельдов мне надоел, давай сожжем его!..» — он бы разрушил родовое гнездо вместе с его старинными башнями.

Знай Туллиус, что Марианина умирает, он побежал бы к ней… но одного взгляда, одного жеста Софи было бы достаточно, чтобы остановить его бег.

Если бы Софи сказала: «Умри за меня!» — Беренгельд, не раздумывая, положил бы голову под топор палача.

Туллиус забыл обо всем, он даже перестал вспоминать о своем предке, хотя только с его юношеским упорством и можно было пролить свет на тайну существования Беренгельда-Столетнего Старца.

ГЛАВА ПЯТНАДЦАТАЯ

Любовная катастрофа. — Госпожа де Равандси покидает замок.  — Горе Туллиуса.  — Его первое свидание с Марианиной

Питая пылкую страсть к госпоже де Равандси, Туллиус был убежден, что его любовница полностью разделяет ее, и соответственно ничто на свете, кроме него, ее не интересует. Душа его была устроена таким образом, что разделенная любовь занимала все его существо, и ему казалось, что райское блаженство будет длиться вечно. Но в сущности, он вовсе не испытывал любви к госпоже де Равандси, особенно по сравнению с той любовью, которая непременно зародилась бы у него к Марианине, если бы девушка вдруг предстала перед ним тогда, когда он уже познал все волшебные таинства любви.

Настал сентябрь: впервые за долгое время Туллиус с утра отправился прогуляться в горы, оставив маркизу одну в ее апартаментах.

Возвращаясь в замок, Беренгельд предвкушал, как найдет свою подругу в сладостной неге, предшествующей пробуждению; он представлял, как рука ее лениво скользит по мягкой подушке, откуда только что отлетел сон, глаза ее жмурятся, словно страшась яркого дневного света, и медленно раскрываются. Он заранее наслаждался шаловливыми нежностями, которыми одаривала его после пробуждения очаровательная маркиза; при этом она капризно надувала губки и делала вид, что сердится. Он шел легкой походкой, счастливый и упоенный своей любовью, размышляя о том, что его ожидает. Но едва он ступил в длинную галерею, как до него донеслись взрывы смеха и голос маркизы. Беренгельд подумал, что матушка опередила его, но, подойдя поближе, отчетливо различил мужской голос, доносящийся из комнаты госпожи де Равандси. Замедлив шаг и встав на цыпочки, он выслушал длинную речь, произнесенную незнакомцем, чьи выражения и тон выдавали в нем человека, принадлежащего к высшему обществу; иногда до ушей его долетал веселый смех и остроумные замечания маркизы. Беренгельду также показалось, что он слышит нежные звуки поцелуев. Не выдержав, он подкрался к двери: мысль о том, что не пристало шпионить за своей любовницей, не пришла ему в голову, ибо ревность — страсть низменная, препятствующая человеку обдумывать свои поступки. Услышанные им слова поразили Беренгельда.

— Воистину, господин маркиз, вы просто восхитительны в этом костюме изгнанника!

— Вы полагаете?

— Еще бы! Никогда еще вы не были столь соблазнительны!.. Впрочем, возможно, я слишком давно вас не видела, и теперь вы обладаете для меня всем очарованием новизны. Однако сам черт не узнал бы вас в этом крестьянском обличье… Ах!.. ах!.. ах!..

По своему обычаю, маркиза принялась острить, маркиз отвечал ей, затем полился дождь поцелуев, перемежавшийся смехом, звучавшим в ответ на остроты Софи.

Беренгельд был поражен: он стоял в галерее, недвижный, словно статуя; казалось, жизнь покинула его тело. Подслушанный им разговор доказывал, что госпожа де Равандси состояла в близких отношениях не только с ним одним. Разум его отказывался это понимать, путаные мысли вихрем проносились в его голове, и он был не в состоянии уловить хотя бы одну из них.

— Как, вы еще спрашиваете, последую ли я за вами? Разумеется, да. Я уже начала скучать в этом замке: здесь нет ни балов, ни развлечений. В изгнании, по крайней мере, каждый день переезжаешь с места на место, то трясешься от страха, то радуешься забрезжившей впереди надежде, видишь людей… Здесь же меня готовы похоронить живьем…

Услыхав такие слова, Беренгельд яростно рванулся вперед; заслышав его шаги, маркиза вскрикнула:

— Беги, прячься!..

— Как, сударыня! — воскликнул Туллиус. Лицо его побледнело, безумный взор блуждал по комнате. — Как…

Он умолк: при виде невозмутимой маркизы слова застыли у него в горле. Госпожа де Равандси подошла к нему, нежно обняла и, приложив свой красивый пальчик к его губам, увлекла его из комнаты. Закрыв дверь, она прошептала: «Тише, Туллиус!..»

Раздавленный и потрясенный, Беренгельд дал себя увести; маркиза привела его в парк, под тополь, и сделала это столь быстро, что он не успел собраться с мыслями.

— Объясните же мне, Софи, — произнес он наконец, скрестив руки на груди и вперив в нее ненавидящий взор; сесть на указанное ею место он отказался, — объясните, что за странную сцену мне только что довелось увидеть?

Она весело рассмеялась и сочувственно покачала головой, чем еще больше разъярила Туллиуса.

— Сейчас не время для смеха, Софи! Когда нанесено страшное оскорбление, тогда, мне кажется, должно…

— Ах, дорогой мой Туллиус, как вы милы!.. Глядя на ваше лицо, преисполненное благородного негодования, я не могу успокоиться. Дайте же мне насладиться этим зрелищем… воистину незабываемым!

— Надеюсь, вы не думаете, что вам удастся отделаться шуточками вместо ответа?

— А мне не угодно отвечать, думайте все, что хотите. Господи, как же вы забавны, когда пытаетесь отстаивать свои права!

— Что я слышу? Неужели этот человек имеет на вас такие же права, как я, неужели вы любите его…

— А почему бы и нет? — лукаво улыбнулась она.

— Но вы же говорили, что любите меня! Вы осмелились осквернить священное чувство любви! Уходите, прощайте, сударыня, прощайте! Чело ваше не краснеет, гнев того, кто полагал, что дорог вам, не вызывает в вас ничего, кроме насмешек, а значит, моя печаль, моя боль, от которой я вряд ли сумею исцелиться, для вас ничего не значат… Прощайте!

Смеясь, маркиза воскликнула:

— Какая блестящая проповедь!.. Вы будете прекрасно смотреться на кафедре и чудесно поучать неверных!

— Кто этот человек? — чуть слышно спросил Беренгельд, умоляюще взглянув на маркизу.

— О! Это мой муж!

Ответ ее настолько ошеломил Беренгельда, что, если бы в эту минуту в двух шагах от него грянул гром, он бы не услышал его.

Маркиза говорила долго, однако он ни слова не понял из ее речи. Когда же его внезапный упадок сил прошел и Беренгельд пришел в себя, он воскликнул:

— О! Значит, этот человек любил вас, женился на вас; значит, вы любили друг друга!

Слова его рассмешили маркизу.

— Любить друг друга! — расхохоталась она. — Но это же совершенно не обязательно, когда выходишь замуж. Ах, бедный мой Туллиус, так вы совсем ничего не знаете о нашем низменном мире?

— О, воистину низменном! — язвительно отвечал Туллиус. — Как! Вы смогли предать человека, который любил вас, женился на вас… Ах!.. Почему я ничего не знал об этом!

— А почему вы меня об этом не спросили? — отпарировала она.

— Так, значит, вы мне не принадлежите!.. И те слова, коими вы приковали меня к себе, вы говорили не впервые! И мы не пойдем вместе по жизни!.. Я один!

Последние слова его прозвучали с неподдельным страданием. По его пылающей щеке медленно катилась слеза, он впал в тяжелое забытье.

Усадив его подле себя, маркиза принялась осыпать его нежными ласками, а потом начала говорить, и говорила долго. Она постаралась в доступной для Туллиуса форме изложить своеобразный свод правил поведения, коим руководствовались женщины из высшего света. Она нарисовала ему впечатляющую картину испорченности нравов, а затем, приводя бесчисленные примеры, разъяснила причины своего поведения. Выслушав ее, Беренгельд более не знал, что и думать. Общество, представшее перед его взором, было для него совершенно чуждым: на добродетель там смотрели как на химеру, под любовью подразумевали постельную связь, менять любовников почиталось за долг, постоянство расценивали как чудачество, чувства не ставили ни в грош и единственно достойной целью считали получение удовольствия. Ничто не было забыто; речь маркизы явилась достоверным живописанием развращенного века вкупе с изложением законов порока — словом, истинной катилинадой[18]Каталина Луций Сергий (108—62 до н. э.), римский патриций, претор в 68 году, прославившийся своими речами, в том числе против Цицерона. против добродетели.

Беренгельд чувствовал, что Софи уверена в своей правоте, и это безмерно удручало его. Впрочем, он узнал также, что она искренне любила его, но любила по-своему, насколько такая женщина, как госпожа де Равандси, вообще может любить.

Очнувшись, Туллиус вынужден был признаться, что понес наказание за то, что, родившись слишком поздно, вообразил, будто госпожа де Равандси — создание исключительное, навеки подарившее ему свое любящее сердце. Он впал в глубокую тоску. Одна только мысль утешала его: он был уверен, что по-настоящему она любила только его одного.

Спустя пять или шесть дней в парке он стал свидетелем сцены, поразительно напомнившей ему предыдущую: на этот раз госпожа де Равандси была со своим другом. Туллиус печально попросил ее объясниться, объяснение было кратким:

— Он, — отвечала Софи, — мой самый первый любовник.

Туллиус содрогнулся подобно тому, как содрогается преступник под пыткой — после всех мучений тело его корчится от боли, причиненной ему последним ударом палача.

Беренгельд погрузился в жесточайшее уныние: падение с вершины сладострастного блаженства оказалось крайне болезненным. Подобный исход оказал необратимое влияние на его образ мыслей. Он вообразил, что женщина слишком слаба и не способна постичь подлинное чувство, иначе говоря, избавился от созданной им самим иллюзии… и это случилось в один из самых драматических моментов жизни, а объектом умозаключения стало одно из главных человеческих чувств. И именно к этому чувству он впервые начал питать отвращение.

Ему казалось, что он прошел огромный жизненный путь и теперь подошел к его концу; его опустошенная душа испытывала тягостное томление, сравнимое с ощущениями честолюбца, который наконец завоевал весь мир. Чаша, казавшаяся ему неисчерпаемой, валялась на земле, и из нее вытекали последние капли абсента.

Он проклял жизнь, ничто его больше не интересовало. Каждый день он с невообразимым отвращением исполнял свои обязанности, напоминая при этом некое механическое орудие, повинующееся действию иного, более совершенного механизма. Мать не могла его утешить, а отец Люнаде был при смерти.

Беренгельд не отходил от постели своего старого воспитателя и, будучи свидетелем его последнего спора со смертью, полагал, что тот счастлив; а так как он сам не придавал никакого значения человеческому бытию, то рассуждения его возле смертного одра иезуита напоминали разглагольствования человека, на которого напала хандра.

Шевалье д’А…, маркиз де Равандси и его жена покинули замок и направились в Швейцарию, чтобы присоединиться к своим родственникам и друзьям-эмигрантам. Отъезд их только усугубил уныние Туллиуса: в пылких прощальных ласках маркизы он усмотрел некое равнодушие…

— Прощайте, мой юный друг, — произнесла она, — надеюсь, для меня всегда найдется место в вашем сердце. — Она рассмеялась и, садясь на лошадь, сказала Туллиусу: — Вот мы и снова возле того самого крыльца, где вы впервые увидели меня; ах, как было бы прекрасно, если бы художник запечатлел ваше лицо — сегодняшнее и то, которое было у вас в день нашей встречи!..

Столь легкомысленное пожелание показалось юному Туллиусу оскорбительным; и все же он провожал взором маркизу де Равандси до тех пор, пока та совсем не скрылась из виду, и потом еще долго созерцал след, оставленный на песке ее хорошенькой ножкой.

Характер, проявленный Беренгельдом с раннего детства, не предвещал его обладателю счастливой жизни; вечно пребывая в настроении либо отвратительном, либо омерзительном, он, таким образом, продвигался к середине своего жизненного пути; все изведав, все испытав, все повидав, он пресытился.

Давно известно, что первая непредвиденная неудача сокрушает человека, особенно когда она настигает его в самом расцвете юности, когда пробудившиеся в нем таланты наконец находят свое применение.

Известные события заронили в сердце Марианины семена радости и грусти. Истинная любовь к Беренгельду побуждала ее разделять его уныние, однако Марианина более не плакала: печаль ее была светла, а радость подобна блаженству. Она надеялась, что Беренгельд вернется в горы, и, не дожидаясь, сама вернулась туда, окрыленная надеждой и с сердцем, исполненным сострадания к своему юному другу.

Эхо, позабывшее звук ее голоса, снова вторило ее незамысловатым любовным песенкам; воды реки, давно не отражавшие ее лицо, вновь любовались ею, когда она заглянула в них и убедилась, что нежные розы опять украсили ее побледневшие ланиты. Взор ее все чаще обращался в сторону замка; она хотела, чтобы мысли ее обрели крылья и, свободно преодолев пространство, долетели бы до уязвленного сердца Беренгельда и, вдохнув в него сладость дружбы и свежесть любви, оживили ее нежного друга, постоянный предмет ее дум.


Видите? Время близится к вечеру; голая скала усыпана сухими листьями, оторвавшимися от блеклого платья осени. Видите? На древнем камне сидит молодой человек, печально созерцая угасание дня: событие это созвучно настроению его души. Кажется, что природа умирает: солнце говорит ей последнее прости и скрывается за горной грядой, окрасив ее вершины красноватым цветом. Небо потускнело, исчезла отличавшая его в летние дни итальянская синева.

— Природа облачается в траур, чтобы весной возродиться вновь, — рассуждает юноша. — Моя же душа погребена навечно, любовь более не существует для меня. Увитая розами сверкающая колесница, мчавшая меня вдаль, разбилась вдребезги. Женщины недостойны меня, а может, это я недостаточно сговорчив для них… Жизнь — сплошное разочарование, некий миг, и буду ли я жить или нет — мне все равно…

Склонив голову на грудь, он прислушивается к похоронному звону сельского колокола: хоронят отца Люнаде.

В эту минуту к нему устремляется юная дева. Она бежит легко и весело, ее радость проста и невинна: всем своим обликом она напоминает детеныша лани, скачущего к матери. Но, заметив исполненный глубочайшего отчаяния сумрачный взор Беренгельда, услышав его величественную и суровую речь, она в нерешительности останавливается. Своим смущенным видом Марианина словно просит прощения за непрошеное вторжение. Повернувшись, она собирается уйти, но на лице ее читается страстное желание остаться, и она получает это право.

Видя горе друга, она замирает, опершись на свой лук, и душа ее сливается с душою Туллиуса. Одной улыбки, одного слова ждет Марианина, чтобы сесть на поросший мхом камень рядом с Беренгельдом. Слезы текут из ее прекрасных черных глаз и сбегают по щекам, но товарищ детских игр ее молчит. Тогда отбросив женскую гордость, она садится рядом с Беренгельдом и тихо произносит: «Любовь — это наука смирения». Взяв руку Туллиуса, она говорит ему:

— Туллиус, тебе грустно! Я не хочу веселиться со всеми, я хочу плакать вместе с тобой.

Молодой человек с удивлением смотрит на Марианину, но лишь молча качает головой и вновь погружается в уныние.

— Ах! Туллиус, лучше бы ты бранился, только бы не молчал! Скажи мне, разве Марианина ничего для тебя не значит?

— Ничего, — глухо отвечал Беренгельд; голос его напоминал эхо.

Марианина залилась слезами; простодушное дитя природы, она с упреком смотрела на Туллиуса, весь вид ее, казалось, говорил: «Посмотри на мои бледные щеки, на мои высохшие губы, ты виноват…»

В этот момент на равнине пастух заиграл нежную напевную мелодию; звуки пастушеской флейты складывались в нехитрый напев деревенской песенки о любви. Марианина исполнилась надеждой.

— Туллиус, — сказала она, — ты лишь вообразил себе, что это была любовь.

Несчастный Беренгельд обернулся к девушке и скорбно покачал головой.

— О, Туллиус, любовь жива только тогда, когда ради нее приносят жертвы. Разве она чем-нибудь пожертвовала ради тебя?

Марианина умолкла, испугавшись, что зашла слишком далеко в своем порыве; не имея более сил видеть горькую улыбку юноши, который давно уже не слушал ее, она сжала на прощание его руку, поднялась и, проливая горькие слезы, медленным шагом пошла прочь, часто обращая назад свое прекрасное лицо.

Беренгельд в одиночестве вернулся в замок; его угрюмый похоронный вид поверг мать в ужас.

Конец второго тома

Читать далее

Отзывы и Комментарии
комментарий

Комментарии

Добавить комментарий