Это было ужасно. Я очень медленно приближалась к открытому гробу, не зная, кто в нем лежит. Гроб был внушительный, из дорогого полированного дерева. Вокруг тянулись вверх огромные свечи, а в ногах покойного лежало несколько венков. Чем ближе я подходила, тем тверже становился мой шаг и тем меньше давил на меня страх. Оказавшись у самого гроба, я глянула туда и увидела старика в строгом черном костюме, грудь его была увешана наградами, а тело прикрыто трехполосным флагом. Никогда раньше я этого человека не встречала и понятия не имела, кто он такой, хотя, вне всякого сомнения, был он персоной важной. И тут я решительно сунула руку в сумку и вытащила большой нож. Затем рука моя, которую направляла рвущаяся из меня неудержимым потоком ненависть, стала наносить удары старику в грудь – один за другим. Удары получались сильные, уверенные и оказались бы смертельными, будь он жив, но из трупа сыпались наружу только опилки и старая скомканная бумага. Это и вовсе привело меня в бешенство, и я, уже не помня себя, все колола и колола его ножом, словно не желая признать, что на самом деле несу смерть лишь другой, уже случившейся, смерти.
Проснулась я в холодном поту, меня колотило мелкой дрожью, грудь сжималась тоской. Мне почти никогда не снятся кошмары, поэтому, едва разум мой окончательно просветлел, я стала раздумывать над первопричиной увиденного во сне. Откуда это вылезло? Может, нечто фрейдистское – с неизбежной фигурой отца как основы всего? Вряд ли. Может, смутные воспоминания о временах Франко с привкусом разочарования из-за того, что диктатору удалось-таки умереть от старости и в собственной постели? Слишком мудрено. Я бросила перебирать возможные толкования недавнего сновидения и пошла на кухню варить себе кофе, так и не придя ни к какому выводу. И только через несколько месяцев мне откроется, что, вопреки всякой логике, сон этот был, судя по всему, вещим и касался он моей работы.
Но лучше все-таки начать с фактов и забыть о снах. Одна из задач, которым посвящает свои труды и дни национальная полиция в Каталонии, – это копание в прошлом. И пусть мое утверждение кажется абсурдом, заведомым парадоксом. Ведь все мы знаем, что работа полицейских должна быть безотлагательной и своевременной – если пролилась кровь, то надо как можно скорее избавить людей даже от памяти об этой крови. А еще мы вбили себе в голову, будто сотрудник убойного отдела – это тип с пистолетом, обученный сразу, пока труп еще, так сказать, не остыл, брать быка за рога. Как бы не так! На самом деле всем нам, специалистам по вроде бы сегодняшним преступлениям, часто приходится заниматься далеким прошлым, чтобы искать там убийц, чей след давным-давно успел испариться. Как ни странно, но прошлое – поле деятельности не только историков и поэтов, но и наше тоже. У зла своя археология.
В таких случаях говорят, что “возобновлено производство по делу”, и выражение это сразу наводит на мысли об упущенных возможностях и вселяет мечты о каких-то невероятных и свежих находках, так что хочется поскорее взяться за работу – засучив рукава и со свежими силами. Однако чаще все складывается совсем иначе. Возобновление производства по делу предполагает невероятно трудное расследование, ведь, как нам хорошо известно, время стирает все следы.
Иногда дело могут открыть повторно потому, что прежнего обвиняемого пришлось выпустить из тюрьмы, поскольку наконец-то был сделан анализ ДНК, которых в ту пору, когда было совершено преступление, еще не делали. Или преступник бежал из страны, обрубив все концы, а теперь некто вдруг заявил, что ненароком где-то его встретил. В любом случае такие расследования требуют немалых сумм из государственной казны, поэтому просто так, без веских на то оснований, производство по делу не возобновляется.
Дело, которым поручили заниматься мне с моим помощником, младшим инспектором Гарсоном, было возобновлено по настоянию вдовы убитого. Она встретилась с судьей Хуаном Му́ро, человеком опытным и, как о нем говорили, никогда не выпускавшим расследование из-под своего контроля до самого конца. Вдова убедила его, что надо вновь заняться преступлением, случившимся в 2008 году, то есть пять лет назад. Ее муж Адольфо Сигуан, хозяин текстильной фабрики семидесяти с лишним лет, был убит при обстоятельствах, прямо скажем, малопристойных. Тело обнаружили в снятой Сигуаном квартире, куда он привел проститутку самого низкого пошиба, правда, совсем молоденькую. Подозрение пало на ее сутенера, но и этот последний через несколько месяцев был убит в Марбелье. И хотя улики против сутенера выглядели более чем убедительно, следствие зашло в тупик, так как предполагаемый убийца Сигуана по понятной причине уже не мог рассказать, что же там случилось. Проститутка какое-то время отсидела в тюрьме за соучастие в убийстве, хотя доказательства ее вины были шаткими, а потом история эта словно сама собой растворилась в воздухе – за прошедшие месяцы и годы. И вот теперь нам с Гарсоном достался в наследство этот пятилетней давности труп, который, надо полагать, успел безропотно смириться со своей участью.
Мой беспечный помощник был очень доволен, так как, по его словам, ему еще никогда не доводилось заниматься таким давнишним преступлением, а получить новый сыскной опыт в его годы – очень даже полезно.
– Я еще вот что скажу вам, инспектор… – пояснил он. – Любой новый опыт, хоть на службе, хоть в личной жизни, должен почитаться в моем возрасте за редкую удачу, за дар, то есть, небес. К примеру, только вчера я в первый раз попробовал оливковый паштет и чуть не разрыдался от избытка чувств… А повторно открытое дело – это все равно что вызов, брошенный нам с вами… Только с такой позиции и надо будет воспринимать какие угодно трудности, с ним связанные.
Для меня самой все это было совсем не так очевидно. Я моложе Гарсона, но трудности давно перестали казаться мне каким-то там вызовом; я воспринимаю их исключительно как новые проблемы, и не иначе. Я не из тех женщин, которых подогревает чувство соперничества, которые всегда готовы принять вызов и достойно ответить на него. Мало того, мои мозги отнюдь не увеличиваются в объеме, сталкиваясь со сложными задачами, и я не чувствую в себе чудесного прилива сил, когда предстоит взять очередной барьер. Поэтому мне трудно понять тех, кто все время поднимает для себя планку. И к альпинистам, карабкающимся на снежные вершины, чтобы там замерзнуть, я отношусь как к марсианам, и так же воспринимаю атлетов, которые, добежав до финишной ленты, теряют сознание и валятся на землю. Во мне нет ни их пыла, ни их энтузиазма, я скорее чувствую склонность ко всему научному – назову это так, чтобы меня легче было понять. Людьми науки движет жажда знания, а не тупое упрямство, заставляющее рваться все выше и выше. Разве мадам Кюри открыла радий с воплем: “Я не отступлюсь, хоть вы меня убейте!”? Нет, конечно. С моей точки зрения и, полагаю, с точки зрения мадам Кюри, люди должны чем-то заниматься, двигаться к определенной цели, потому что ими руководит потребность пролить свет на то, что скрыто во тьме. Но если мы уже прибыли в порт назначения, зачем продолжать состязание с самим собой и снова выходить в море – на поиски еще более далеких земель? Нет, надо уметь смиряться с собственными пределами, жить в этих рамках и помнить о них, когда ты берешься за какую-нибудь новую работу. Возможно, я слишком остро воспринимаю эти собственные пределы и четко осознаю, до чего они осложняют мне жизнь, а может, я просто более консервативна, чем хочу признать. В любом случае история с возобновленным делом не очень-то мне нравилась.
Комиссар Коронас тоже не прыгал от радости. В свое время именно наш комиссариат расследовал убийство Сигуана, и теперь предстояло всколыхнуть устоявшиеся было воды, чтобы на поверхность всплыли все недостатки проделанной пять лет назад работы. Но такой кары, по его мнению, мы вряд ли заслуживали. И теперь он метал громы и молнии:
– Черт бы их всех побрал! Сколько сил угрохали без всякого толку на это убийство, будь оно трижды проклято, и вот – начинай все сначала. Что, интересно знать, воображает себе судья? Что пять лет спустя воссияет правда, осветив своими лучами священную империю закона? А ведь опытный человек… Но ведет себя как мальчишка-новичок. Всякому дураку понятно: если только случайно не обнаружился какой-нибудь след решительной важности, снова браться за расследование преступления, совершенного столько лет назад, – полный идиотизм.
Но комиссару пришлось скрепя сердце подчиниться решению судьи Муро, чья позиция была твердой и несокрушимой. Так что труп Сигуана, образно выражаясь, вновь встал перед нами во весь свой рост. И я, убедившись, что шеф явно не одобрял возобновления производства по этому делу, рискнула спросить:
– Так что, комиссар, мы и вправду должны рыть носом землю или достаточно только изображать кипучую деятельность?
Тотчас в лице его произошла разительная перемена, и он стал похож на свирепого пса, готового к броску.
– Что такое? Что вы сказали, инспектор? Я не понял вашего вопроса. Разве хоть раз в нашем комиссариате и под моим началом кто-нибудь “изображал кипучую деятельность”? Будьте уверены: если такое и случалось, то я об этом не знал.
– Это я… неудачно выразилась.
– Впредь постарайтесь выражаться поудачнее. Здесь мы всегда роем землю – носом, лопатой, грызем ее зубами, дерем ногтями – и будем рыть, пока не сдохнем. Так вот, я хочу, чтобы вы все свои силы, весь свой опыт употребили на поиски того, кто убил убийцу Адольфо Сигуана. Сегодня, как никогда прежде, поставлена на кон честь нашего комиссариата. Мало кому дается шанс исправить совершенные в прошлом ошибки.
– Слушаюсь, сеньор комиссар, не беспокойтесь, сеньор комиссар, все будет исполнено! – выкрикнула я почти по-военному.
– И нечего тут изображать из себя морского пехотинца, черт возьми! Вы что, издеваться надо мной вздумали? И вообще, вы, Петра Деликадо, обладаете редкой способностью портить мне настроение.
Наверное, я и вправду немного разозлила его, но ведь Коронас и так уже был в дурном расположении духа, когда я зашла к нему в кабинет. В глубине души причину я понимала, и мне даже было его чуть-чуть жалко: ему пришлось выделять на это дело двух сотрудников, когда работы у всех и так по горло, к тому же наверняка придется отвечать за ошибки пятилетней давности. Он ведь уже служил здесь, когда велось то расследование. Но это меня совершенно не касалось, пусть с прошлыми ошибками комиссар разбирается как-нибудь сам.
Если взглянуть на нынешнюю ситуацию под оптимистическим углом зрения, то легко прийти к такому выводу: расследование вновь открытых дел имеет свои безусловные плюсы – как с точки зрения теории, так и с точки зрения полицейской практики. Нет никакой нужды разрываться на части, стараясь в срочном порядке сделать и то и се, что непременно требуется, если преступление совершено только что. Не приходится обрабатывать свидетелей, парализованных либо страхом, либо какими-нибудь другими, не менее сильными, чувствами. Нет давления со стороны журналистов… Отчасти это похоже на полезную лекцию в Академии и дает отличный повод хладнокровно пустить в ход свои дедуктивные способности. Понятно, что, как и при решении всякой серьезной задачи, проблема коренится в подводке, иначе говоря, в вопросе: с чего начать? Когда я поделилась своими методологическими сомнениями с Гарсоном, он минут пять чесал свой небрежно выбритый подбородок. И наконец изрек:
– Думаю, инспектор, нам хорошо было бы попросить совета у кого-нибудь из тех коллег, кто уже занимался возобновленными делами. Глядишь, и подскажут, как заваривают такого рода кашу, если, само собой, ваша профессиональная гордость вам это позволяет.
– О гордости я окончательно и бесповоротно забыла в тот день, когда мне впервые пришлось просить помощи, чтобы поменять колесо у машины.
– А у самой что, не получилось? Вот уж никогда бы не поверил! Чтобы такая самостоятельная женщина…
– Притормозите, Фермин! Я ведь сказала, что забыла о гордости, но мой скверный характер остался при мне.
– Очень своевременное разъяснение.
– Может быть, мы наконец и о деле поговорим? Ваше предложение посоветоваться с кем-нибудь из коллег я принимаю. А с кем именно? Кого бы можно было сейчас найти?
– С Бонильей. Инспектор Бонилья в прошлом году расследовал убийство, совершенное тремя годами раньше. Одну девушку изнасиловали, а потом прикончили. Дело было закрыто из-за недостатка улик. Ну, родственники девушки продолжали подозревать ее парня. И не отставали от судьи, пока он не возобновил расследования. Убийцей оказался-таки тот самый молодой человек.
– И как до этого докопались, не помните?
– Парень к тому времени бросил очередную девушку – за эту ниточку Бонилья и потянул. Долго разводил с ней разговоры, пока она не сболтнула, что кавалер-то, оказывается, иногда вел себя довольно странно: у него, например, случались приступы ярости. Ну, его задержали. Надавили как следует, и через несколько дней он во всем сознался.
– К сожалению, нам с вами пока не на кого как следует надавить, но лиха беда начало. Ладно, сперва надавим на Бонилью, а потом – как бог даст.
Даниэль Бонилья был гораздо моложе меня. Он принадлежал к новому поколению полицейских – очень хорошо обученных, с блестящими способностями, выбравших эту службу исключительно по призванию. Мне до сих пор не доводилось беседовать с ним, однако нравилось, что он ходит с таким видом, будто служит в неправительственной организации альтернативного типа. В нашем комиссариате, между прочим, утвердилось мнение: он думает в первую очередь не о карьере, а о том, чтобы хорошо выполнить порученную работу.
Бонилья встретил нас очень любезно, и услышанные от него советы оказались и до сих пор кажутся мне весьма толковыми и здравыми.
– Не мне вас учить делу, – начал он. – С уверенностью могу сказать только одно: чтобы расследовать давнее преступление, надо до какой-то степени изменить собственный образ мыслей, само отношение к этой работе. Торопиться тут незачем, потому что убийца не может скрыться. Наоборот, надо двигаться вперед потихоньку, черепашьим шагом – именно потому, что убийца уже и так скрылся. Главное – детали, мелочи. Для начала придется очень много всего перечитать – все бумаги, все предписания, исходящие от судьи, все протоколы и отчеты тех, кто вел расследование в те времена. Читать, перечитывать, анализировать… Любые сомнения облекать в форму конкретных вопросов, собирать воедино и подвергать, в свою очередь, сомнению выводы, которые покажутся вам поспешными.
– А кто вел тогда это дело? – поинтересовалась я.
– Хуан Альварес, – тотчас ответил Гарсон. – Потом он подал рапорт с просьбой о переводе в Касерес, откуда родом его жена, – добавил он, удивив меня своей осведомленностью в жизненных обстоятельствах бывшего сотрудника нашего комиссариата.
– Полагаю, что провал расследования тоже сыграл тут свою роль. Сами знаете, как люди такое переживают. Но нет никакой необходимости говорить лично с ним. Все самое важное содержится в материалах дела. Да, и еще: возьмите за правило иметь под рукой все бумаги, чтобы в любой момент можно было туда заглянуть. И хотя спешить вам некуда, настройте себя так, словно преступление было совершено недавно, – это снимает ощущение, будто вы просто из любопытства просматриваете какие-то архивы. Сами видите: я проговариваю общеизвестные вещи, и мои советы вряд ли вам всерьез помогут, но в случае чего всегда на меня рассчитывайте.
Что ж, начало было вроде бы положено, дан старт в новой гонке, хотя Бонилья и советовал нам не столько бежать, сколько идти размеренным – а то и черепашьим – шагом.
– Ну что, куда направимся? Ко мне домой или к вам? – спросила я.
– Амуры будем крутить?
– Очень смешно! Или вы считаете, что будет лучше, если мы станем перемалывать всю эту груду бумаг каждый по отдельности? Мне кажется, куда удобнее делать это вместе и по ходу записывать, что кому взбредет в голову. Времени это, конечно, займет уйму, и вряд ли мы уложимся с такой работой в служебные часы. Так что придется пожертвовать личным досугом.
– Хорошенькое начало. Ладно, давайте так: один день у вас, другой у меня. Идет?
– Гениально. И никакого пива! Как и прочих алкогольных напитков, разумеется.
– Ага, простенько и без затей. Только работа.
– Как и положено.
У меня дома найти нужные для такой задачи условия было нетрудно. Как я помнила, на этой неделе дети моего мужа Маркоса, Марина, Уго и Тео, не собирались к нам в гости, так что тишина и рабочая обстановка были гарантированы. С Маркосом тоже проблем не будет, просто я попрошу его, чтобы он читал свои газеты не в гостиной, а у себя в мастерской. К назначенному часу я приготовила кое-что для перекуса – бутерброды и безалкогольное пиво, – потому что, когда имеешь дело с Гарсоном, без этого никак не обойтись.
Ровно в девять утра он уже стоял у дверей моего дома. Он притащил с собой документы из полицейского архива, а все бумаги, исходившие от судьи, уже лежали передо мной. Маркос, естественно, захотел поздороваться с Гарсоном, так что пришлось подождать, пока он выйдет к нам и они не без удовольствия исполнят весь положенный ритуал приветствий. Затем мы перешли в гостиную, где я расчистила стол, поставила на него ноутбук и разложила уже скопированные документы. Мой помощник гордо принес с собой новенький ноутбук – подарок жены на день рождения. Он, кстати сказать, уже научился весьма ловко с ним обращаться. Мы расселись и приступили к обсуждению порядка работы.
– Я купила пару блокнотов – каждому по штуке. Так вот: если что-то из прочитанного зацепит ваше внимание, тотчас записывайте. Под конец мы сопоставим и обсудим наши заметки. Согласны?
– А если мне захочется что-нибудь спросить по ходу чтения?
– Все-таки лучше не прерываться, но если вы вдруг сочтете, что необходимо обсудить что-то немедленно… Только учтите, всякие шуточки и прибауточки начисто исключаются.
Мы погрузились в чтение, при этом каждый читал свою порцию документов. Внимательно изучая позицию судьи, я время от времени закуривала. Гарсон начинал беспокойно ерзать на своем стуле всякий раз, когда до него доходил ароматный дым моих английских сигарет. По настоянию жены, трепетно относившейся к его здоровью, он недавно бросил курить. Я старалась не обращать внимания на его телодвижения. По мере чтения для меня начинали проясняться обстоятельства этого давнего преступления, которое нам предстояло раскрыть.
Адольфо Сигуан Местре был хозяином текстильной фабрики, это было семейное предприятие, которое он унаследовал, а затем умело им управлял – модернизировал и расширил, наладив поставки продукции за границу. В свое время фабрика производила традиционные ткани для мужской одежды, но затем Сигуан существенно изменил ассортимент, и это позволило предприятию не потонуть во время кризиса, поразившего текстильную отрасль у нас в Каталонии. Он сумел отозваться на новые тенденции моды, стал производить ткани еще и для женской одежды, и в результате в числе его клиентов появились самые известные кутюрье, и не только испанские, но также французские и итальянские. Сигуан сделал ставку на дорогие, качественные ткани, отказавшись от всего того, что пользовалось спросом у менее разборчивых покупателей. Создавалось впечатление, что фабрика всегда работала успешно, но за пару лет до гибели хозяина начались финансовые проблемы, о которых судья говорил лишь в общих чертах. Я взяла пока еще чистый блокнот и написала:
1. Выяснить точные причины спада производства на фабрике.
2. Изучить бухгалтерские отчеты фабрики и поискать связь между ними и убийством Сигуана.
Гарсон следил, как я делаю записи, и после робкого покашливания, на которое я постаралась не обращать внимания, не выдержал и подал голос:
– Что вы там записали, инспектор?
– Мы договорились не прерывать работы.
– Да, но мне как-то неловко оттого, что я-то все никак не найду, что записать.
Я пристально на него посмотрела. Хотя он уже давно переступил порог зрелости, в его поведении по-прежнему проглядывало что-то детское. Должна признать: в глубине души мне это нравилось, вот почему я, вместо того чтобы послать его ко всем чертям, сказала:
– Я пометила, что нужно выяснить, почему на фабрике, которой удалось вписаться в новые времена и на которой дела вроде бы шли лучше некуда, вдруг все полетело кувырком. А еще надо узнать, что случилось с этой треклятой фабрикой после убийства ее хозяина.
– Вот ведь какая светлая у вас голова, инспектор! А я вот об этом даже и не задумался.
– Ну что, я могу продолжать работать?
Он снова сосредоточил все свое внимание на компьютере, но, пожалуй, слишком близко наклонил лицо к экрану, словно ученик, который желает всем вокруг продемонстрировать свое прилежание. Вскоре я краем глаза заметила, что он тоже берет ручку, и решила, что наконец-то Гарсон оставит меня в покое.
У Сигуана было три дочери от первого брака, потом, за несколько лет до убийства, жена его умерла от рака, и он женился вторично. Именно эта вторая жена – звали ее Росалия Пиньейро – и подала судье прошение о возобновлении расследования. Я стала искать в бумагах какие-нибудь сведения о ней, но их нашлось совсем мало. Там значилось только следующее: она была на тридцать восемь лет моложе своего мужа, нигде не работала, и они прожили в браке семь лет – до его гибели. Во время предыдущего расследования ни на кого из членов старой или новой семьи Сигуана не пало и тени подозрения. Все они были допрошены в качестве свидетелей и отпущены без каких-либо последствий для них.
Сигуан, как стало известно после его смерти, любил проводить время в компании молодой проститутки по имени Джульетта Лопес. Не могу не признаться, что шекспировское звучание этого имени заставило меня усмехнуться. Джульетту никак нельзя было назвать роскошной проституткой. Да о чем тут говорить! У нее даже комнаты, куда можно было бы приводить клиентов, не имелось. Она была простой шлюшкой с улицы Раваль, шлюшкой из самых последних. Работала на панели, и был у нее любовник, исполнявший и роль сутенера. Но они с ним набили руку еще в одном дельце, с проституцией связанном лишь косвенно. Тут меня опять отвлек мой помощник.
– Ну, что теперь, Гарсон? – спросила я таким тоном, словно готова была его придушить, и это было не слишком далеко от истины.
– Не хотелось бы выглядеть в ваших глазах невоспитанным, инспектор, но, зная ваше великодушие, отважусь спросить: а не найдется ли у вас чего-нибудь поклевать? Я что-то проголодался, а голод, как давно доказано практикой, снижает мою способность сосредоточиться.
– Поклевать, поклевать… Да вы меня саму уже заклевали, Фермин. Неужели нельзя немного подождать? Я как раз собиралась прочесть, что за преступление совершили наши Ромео и Джульетта.
– Охотно вам расскажу. Кстати, этого Ромео звали Абелардо Киньонес – такое вот у него было имечко, самое что ни на есть простецкое, даже скорее деревенское. Так вот, девушка специализировалась на старичках – чем старше, тем лучше. Обслужив одного такого несколько раз и втершись к нему в доверие, она выпытывала, не живет ли он один, и если да, напрашивалась, так сказать, в гости. Попав в дом, просила угостить ее выпивкой, а когда старикан отворачивался или шел в уборную, кидала ему в бокал несколько таблеток рогипнола. Клиент плыл, и тут наступала очередь кавалера Джульетты, который следовал за ними по пятам до самого места любовной встречи. Она звонила ему по телефону, отпирала дверь – и теперь они уже оба хватали все, что под руку попадалось: деньги, драгоценности, компьютер… И с хорошей добычей давали деру. Этим чрезвычайно выгодным видом спорта они занимались почти два года, и знаете, сколько заявлений поступило в полицию? Ни одного! Кто бы мог подумать, правда?
Я слушала его, широко раскрыв глаза, и даже ни разу не моргнула. Тут он от души расхохотался и продолжил:
– Это даже любопытно! Преступления совершаются только потому, что мы, люди, именно такие, какие мы есть. Ну сами подумайте, какой идиот попрется в полицию, чтобы всему свету стало известно, что он развратничал и его обобрали до нитки, проведя как мальчишку. Представьте себе, сидят его внуки и обсуждают: “Наш-то дедуля решил было поблудить, так дамочка вместе со своим котом стырили у него все – вплоть до вставной челюсти”.
Я решительно одернула его:
– Могли бы обойтись и без столь живописных картинок, Фермин, и вообще, говорите потише!
– Сами же сказали, что детей Маркоса здесь сегодня нет!
– Но я-то здесь! И подобные отвлечения вряд ли свидетельствуют о вашем хорошем вкусе.
Но моему помощнику было плевать на мои эстетические принципы, он продолжал смеяться, словно ничего смешнее этой истории в жизни не слыхал. Однако меня он окончательно сбил с толку: контраст между юридическим языком документов, которые я перед этим читала, и манерой выражаться Гарсона, не слишком пристойной, мешали мне уловить нить событий.
– А почему этот далеко не бедный фабрикант пользовался услугами столь жалкой девицы? – задала я риторический по сути своей вопрос.
– Ну, вы даете, инспектор! Можно подумать, из пеленок еще не выползли! Существует такая вещь – называется извращение. И есть типы, для которых половина удовольствия заключается именно в том, чтобы опуститься как можно ниже, изваляться то есть в самой что ни на есть грязи. Понятно излагаю?
– Понятно-то оно понятно! – поспешила я ответить, прежде чем он продолжит объяснение на своем более чем простом и доступном языке. – Только ведь это не объясняет, почему его убили.
– А я знаю почему, но буду молчать как рыба, пока не дадите мне чего-нибудь поесть. Хотите узнать – читайте всю эту чертову прорву бумаг, которая лежит перед вами.
Тут уж расхохоталась я. Потом встала и принесла бутерброды с овощами и безалкогольное пиво. Гарсон встретил меня с распростертыми объятиями.
– Ну вот! Теперь заморим червячка! – воскликнул он, но тут же, глянув на поднос, с подозрением поинтересовался: – А это что еще такое?
– Бутерброды с помидорами, перцем, спаржей и майонезом. Все очень легкое и питательное. Не хочу, чтобы тяжелая пища помешала нам трудиться со стопроцентной отдачей.
– Да нет, я про выпивку: безалкогольное пиво? Не хочу вас обидеть, инспектор, но безалкогольное пиво противоречит моей жизненной философии. Лучше уж выпить воды из-под крана, если на то пошло. Я отказываюсь пить кофе без кофеина, есть продукты Light , курить сигареты с низким содержание никотина… Это все равно что признаться в своем пороке и показать всем, что ты намерен исправиться! Мне это кажется туфтой, а еще – унижением, которому я не желаю подвергаться.
– Ладно, ладно, не занудствуйте, сейчас принесу нормального пива.
– Очень буду вам благодарен. Но еще вот что скажу: с каких это пор у вас стали случаться припадки благоразумия и когда это мы с вами теряли профессиональные навыки, пропустив по рюмке-другой?
– Предпочитаю не вспоминать.
– Уж как вам угодно, но я, к примеру, после одной рюмки становлюсь настоящим Шерлоком Холмсом, а после двух – еще и доктором Ватсоном в придачу. А если больше… Да чего тут считать, алкоголь для полицейского – вернейший стимулятор.
Я с улыбкой слушала, а он несся во весь опор, объясняя свои философские принципы и свои предпочтения. Потом, когда он доел все до последней крошки и прикончил пиво, последовало продолжение той истории:
– Адольфо Сигуана прихлопнули случайно. Он, по всей видимости, был физически крепким, и рогипнол не подействовал на него так, как на других. Короче, когда явился наш Ромео и они с Джульеттой на пару принялись обыскивать карманы старикана и рыться в ящиках и шкафах, этот добрый человек вдруг проснулся и начал орать как резаный. Влюбленная парочка, понятное дело, перепугалась, и кавалер треснул Сигуана по башке – тут ему и конец пришел.
– Ну а что случилось потом с самим Абелардо Киньонесом?
– Его пристрелили пару месяцев спустя в Марбелье. Из парабеллума, оружие наверняка было приобретено на черном рынке, и никаких его следов обнаружить не удалось. Так и не выяснили, кто этого Киньонеса прихлопнул, но наши коллеги решили, что раз тот вел не слишком добродетельную жизнь, то убить его мог кто угодно и по какой угодно причине, не имевшей никакой связи с убийством Сигуана: сведение счетов между сутенерами, наркотики… Попробуй тут узнай!
– А девушка?
– Девушку тотчас арестовали – она-то из Барселоны не сбежала. Другая проститутка с улицы Раваль, ее же подружка, рассказала полицейским, как Джульетта облапошивала стариков. Ее нашли дня через три, и в участке она быстренько раскололась – как орешек, только скорлупки в разные стороны полетели. Но одну вещь она наотрез отказалась признать: что Сигуана убил ее напарник. Версия Джульетты звучала довольно странно: мол, в тот раз в дом старика явился вместо Киньонеса – и по уговору с последним – некий итальянец, которого она никогда прежде не видела. Этот самый итальянец и нанес Сигуану удар по голове. Такая вот жалкая попытка защитить своего любовничка.
– А что с ней было дальше?
– Я, конечно, читаю скорее, чем вы, но до этого еще не добрался.
Я стала быстро вести поиски в своем компьютере, пробивая дорогу в дебрях юридических документов, и через четверть часа узнала, как сложилась судьба Джульетты. Вот что я вслух зачитала Гарсону:
Джульетта Лопес была приговорена к небольшому сроку заключения, так как не она убила Сигуана (она физически не могла нанести удар такой силы), не имела намерения это сделать и ранее не была судима. По приговору ей предстояло провести в заключении четыре года – в тюрьме Вад-Рас, но отсидела она только три из них и была освобождена досрочно. Считается, что она перевоспиталась, так как закончила в тюрьме курсы дизайна интерьеров.
Гарсон громко расхохотался:
– Чего-чего? Дизайна интерьеров? Это надо же! В самый раз для такой девицы! Руку даю на отсечение: она увлеклась этим самым дизайном, пока обчищала квартиры стариков. Думаю, у бедолаг-то вкус был ужасный, вот она и решила помочь им исправить положение.
– Нечего издеваться! А вдруг в тюрьме хоть раз кого-то и вправду удалось перевоспитать?
– Еще бы! О чем и я толкую. А нашу Джульетту, надо полагать, взяли на работу в королевский дворец – чтобы она занималась там комнатами маленьких инфант.
– Может, хватит чушь молоть?
– По-моему, так чушь – это верить, что такая птичка, как Джульетта Лопес, проведя три года за решеткой, переменила и образ жизни, и образ мыслей.
– Мало же вы верите в род человеческий.
– А вы?
Я немного помолчала, допила свое пиво, вздохнула и наконец сказала:
– Да и я не очень-то верю, если честно. Но справедливости ради надо допустить и такую возможность. Есть ведь люди, которым судьба с самого рождения не дала никаких шансов, никаких надежд на достойную жизнь. И если вдруг они понимают, что перед ними забрезжил иной путь, что можно начать учиться, что кто-то готов помочь им… Они способны этой помощью воспользоваться, я уверена.
Гарсон пожал плечами, помолчал, подумал, несколько раз фыркнул и потом изрек:
– Кто же будет спорить.
– А как сейчас отыскать эту девушку? В бумагах нет ее нынешнего адреса.
– Адрес должны знать в тюрьме. Надо бы туда заглянуть.
Я рассматривала свои руки, взвешивая то, что собиралась произнести.
– Знаете, что я вам скажу? Тут есть чем заняться. Слишком много концов торчит отовсюду.
– А я придерживаюсь ровно противоположного мнения. Из всего прочитанного ясно: речь идет о двух преступниках не самого высокого полета. Но однажды они совершают ошибку и вынуждены убить человека. Девицу выдает подружка. Ее задерживают, а мужик, который и был фактическим убийцей, сматывает удочки, понимая, что грозит ему за такое преступление. Через два месяца у него возникают проблемы в городе, где он поселился, не зная правил тамошнего преступного мира; хотя не исключено, что пулю в голову Киньонес получает только за то, что он там чужак. Проводится тщательное расследование – безрезультатно. Дело провалено, то есть его закрывают. Точка.
– А итальянец, о котором говорила Джульетта?
– Господь с вами, инспектор, ваша наивность меня восхищает.
– Джульетта попадает под суд, потом ее отправляют в тюрьму – так зачем ей выгораживать сутенера, которого вдобавок ко всему уже нет в живых?
– Ну, она, по всей видимости, не хотела менять первоначальных показаний. Это ведь всегда вызывает у судьи недоверие. Кроме того, саму-то ее не обвиняли в убийстве. Спустился с небес некий итальянец и в одиночку сделал грязную работу. И не забывайте еще вот что: любовь, она всегда великодушна.
– Может, вы и правы, но нам предстоит подвести доказательства под все эти предположения, если, конечно, у нас получится. Нового дела тут, скорее всего, не будет, но уж работы найдется предостаточно!
– Работа никогда не пугала меня, инспектор… если только от нее есть хоть какой-то прок.
– А кто-нибудь когда-нибудь заверял вас, что от каждого шага, который мы делаем, ведя расследование, непременно будет прок?
– Нет, никто и никогда!
– Ну вот, а я уж думала, что мы опять начнем спорить.
На этом мы решили закончить. Обоим было вполне ясно, что нужно делать, зато неясным оставался порядок действий, как это обычно и бывает. В итоге мы решили, что в первую очередь должны посетить судью Муро.
Я позвала Маркоса, чтобы он попрощался с Гарсоном, и мой муж с радостью покинул свою мастерскую. Он тотчас предложил Гарсону выпить по бутылке пива, и тот, разумеется, отказываться не стал. Эх, а ведь я, кажется, могла это предвидеть! Надо было проводить его по-тихому, забыв про законы вежливости. И теперь передо мной сидели Маркос с Гарсоном, словно соединяя воедино две совсем разные части моей жизни, а это мне очень не нравилось. Я всегда исходила из того, что во мне сосуществуют две личности: жена и сотрудник полиции, поэтому я терпеть не могла, когда кто-нибудь, принадлежащий к одному из этих миров, вдруг вторгался в другой. Слишком много известно обо мне и там и там. Помню, какое-то время назад я рассказала об этой своей особенности мужу, но он отнесся к моему признанию с пренебрежением, назвав пустым вздором. По мнению Маркоса, сколько бы мы ни пыжились, доказывая обратное, каждый из нас являет собой одно целое, которое разделить невозможно. Поэтому моя попытка продолжать и дальше жить двумя параллельными жизнями, как ему виделось, без всякой нужды ломала человеческую природу, мало того – несла в себе опасность для душевного равновесия. Я же доказывала, что в своей служебной ипостаси я циничная, жесткая и даже в какой-то степени одержимая, а в частной жизни – уравновешенная, мягкая и достаточно вялая. Я помню, какое выражение появилось у него на лице, когда он услышал это самоопределение, – губы сразу скривились в иронической улыбке, и когда я потребовала объяснений, он только и сказал: “А я вот большой разницы никогда не замечал. – Правда, буквально через секунду поспешил добавить: – Вообще-то я просто уверен, что и на службе ты тоже мягкая”. Мне не стоило труда уловить в его словах сарказм – и с упрямством, достойным лучшего применения, я решила и впредь оставаться разной в каждой из двух своих жизней.
Короче, в тот вечер и мой товарищ по службе, и мой муж были явно расположены к дружескому общению. А я бдительно за ними наблюдала, ожидая, когда им прискучит обмениваться банальностями. В тот же самый миг я собиралась вмешаться в их разговор и положить конец нашему сборищу. Но не тут-то было: один бросал фразу, другой подхватывал, и все новые и новые слова то разлетались по гостиной, словно комары над болотом, то расползались, словно пятна плесени в темных углах. В довершение всего Гарсон начал делиться с Маркосом некоторыми подробностями нашего нового дела. Мой муж, услышав очередную деталь, только еще шире распахивал глаза, не скрывая искреннего любопытства. Потом он порылся в памяти:
– Пять лет назад… Нет, не помню, чтобы читал что-то про это убийство. К тому же я человек рассеянный, а так как работа у меня весьма однообразная, мне трудновато сообразить, в каком году что случилось.
– Ага, потому что ты вечно занят одним и тем же – разве что при разных женах, – выпалила я с непонятной злобой.
– Вот черт, язычок у вас, инспектор, как у хамелеона, такой же длинный и быстрый! – засмеялся Гарсон, хотя и не без чувства тревоги, так как не желал присутствовать при семейной ссоре.
Маркос тем не менее словно не обратил никакого внимания на мою реплику.
– Да, тогда я был женат на Сильвии, но вряд ли это освежит мою память – мы с ней никогда не обсуждали газетные новости.
– Это дело велось по-тихому, – пояснил Гарсон.
– К тому же, насколько мне известно, в те времена газеты еще не проявляли столь нездорового интереса к подобным вещам, – вставила я.
И тут мне показалось, что настал вполне подходящий момент, чтобы завершить посиделки.
– Ну, бог с ним, с этим делом. А вы не думаете, что пора бы уже и ко сну готовиться? Завтра всем рано вставать.
– Не беспокойся, Маркос, я не такой скрытный, как твоя жена. Если тебе интересно, чем мы заняты, непременно сообщу, когда появятся какие-нибудь новости.
Я почувствовала, как лицо мое сделалось пунцовым от внезапной вспышки гнева.
– А вот как раз этого вы и не сделаете! Нынешнее наше дело требует такой же конфиденциальности, как и любое другое. И вообще, вам пора отправляться домой, завтра ровно в восемь я буду ждать вас в комиссариате.
– Будет исполнено! – выпалил Гарсон с веселой улыбкой и продолжал шутить, пока Маркос провожал его до двери.
Вернувшись, Маркос повел себя именно так, как я и ожидала, – стал выговаривать мне за мое поведение:
– Ну как ты могла так грубо обойтись с бедным Гарсоном?
– Мы с бедным Гарсоном отлично знаем друг друга, и каждый из нас понимает, где пролегает граница, которую лучше не переступать.
Маркос продолжал ворчать, пока мы не погасили свет. Но этот эпизод только укрепил меня в мысли, что я была права, желая, чтобы две сферы моей жизни, служебная и домашняя, как можно меньше соприкасались. И еще я убедилась, что это вновь открытое дело может быть для кого-то куда интересней, чем только что совершенные преступления.
Нецензурные выражения и дубли удаляются автоматически. Избегайте повторов, наш робот обожает их сжирать. Правила и причины удаления