Гарнитура: Тип 1 Тип 2 Тип 3 Тип 4 Тип 5 Тип 6 Тип 7 Тип 8
Размер: A A A A A A

Онлайн чтение книги Они стояли насмерть
Глава пятнадцатая. ЗА ВОЛГОЙ ДЛЯ НАС ЗЕМЛИ НЕТ!

Много дней прошло с той памятной для Пестикова ночи. Давно пришлось покинуть гостеприимную балку, прихватив с собой дозорного, давно кончились запасы продовольствия, а отряд все ходил и ходил вдоль по Дону, то по воле пробираясь мимо постов охранения, то уходя от берега в степь.

Многое было пережито за это время, многое могли бы рассказать матросы, да некому. Только коршуны, разные полевые зверьки видели отряд и на отдыхе и в походе, а фашистам, несмотря на их желание, не довелось.

Кажется, где можно спрятаться в степи? На много десятков километров раскинулась она, ровная, гладкая. Все заметно на ней. Вон, далеко на горизонте показалась пара волов. Медленно, покачивая рогатыми головами и помахивая хвостами, идут они по просторному шляху, и пыль чуть заметными столбиками поднимается из-под их широких копыт. Скрипят давно не мазанные колеса, а волы все идут, идут…

Их видел фашистский летчик ещё рано утром, впервые вылетая на поиск матросского отряда, видит он их и сейчас в предвечерних сумерках. Все видит летчик, а вот отряд будто сквозь землю провалился или перешел на другой участок.

Однако еще сегодня ночью взлетела в воздух переправа и долго с воды неслись крики о помощи. Не могли матросы уйди далеко, и летчик высматривает их с воздуха, а на земле — узкомордые овчарки с высунутыми языками рвут поводки из рук, мечутся из стороны в сторону и, виновато поджав хвосты, садятся у ног проводников.

И так продолжается несколько дней.

Ни на следующий день, ни после никто не напоминал Пестикову о его трусости. Никто не говорил с ним о той ночи, но стоило ему подсесть к любой группе матросов, как разговор неизменно переключался на фашистов, на отдельные случаи из работы в их тылу. Пестиков прислушивался, многому сначала не верил, а потом, незаметно даже для себя, стал запоминать отдельные детали. «Может, и пригодится», — думал он.

А верить приходилось: матросы поступками доказывали правоту своих слов. К примеру, матросы уверяют, что не так просто поймать отряд диверсантов, если в нем хорошая дисциплина и организация. Трудно было поверить, но ведь это факт! Ищут их — и не могут найти! Из ба-лочки в балочку, от дерева к дереву, то застывая бесформенными кучками, то извиваясь между кустами, пробираются моряки вперед, — к очередной цели.

Или возьмут в руки тяжелые камни, в рот — срезанный камыш и… исчез отряд! Его ищут, а он сидит в камышах и лишь несколько трубочек с косыми срезами на концах выдают его присутствие. Трудно заметить их среди золотистой, вечно колеблющейся заросли. Да фашисты обычно на такие «мелочи» и внимания не обращали. Порежут камыш пулями из автоматов и пулеметов, ну и довольны.

Умышленно или нет, но командир назначил Пестикова в группу по уничтожению вражеских часовых, и пришлось ему бок о бок работать с Никишиным, Крамаревым и K°-пыловым. Первые дни сердце замирало в груди и отнимались ноги, как только начинали приближаться к часовому, но потом привык.

И, может быть, сам страх вылечил Пестикова. Пестикову страшно приближаться к часовому, но отставать от товарищей, нарушить святое товарищество, клятву Родине — еще страшнее, и он полз вслед, подражая их осторожным движениям, невольно видел все, осознавал — и становился спокойнее, увереннее.

А сегодня Пестиков ползет вместе со всеми к складу, Ему не страшно. Есть только одно желание: поскорее снять часового. Перед лицом Пестикова мелькает черная от грязи, огрубевшая ступня Крамарева: его ботинки давно развалились, но надеть немецкие бутсы он отказался наотрез.

— Терпеть не могу! Нога как в колодке! — ответил он на предложение старшины.

Залегли в густых зарослях бурьяна и крапивы. Крапива старая, с толстыми стеблями. Ожоги слабые. Пестиков осторожно раздвинул стебли и осмотрелся. Склад—большая землянка. Лунный свет падает на площадку перед складом и тропинку, ведущую к караульному помещению. За тропинкой и наблюдает Пестиков. Он должен предупредить товарищей, если по ней пойдут люди.

Склад и его окрестности моряки осмотрели еще днем, изучили подходы и решили, что нападать лучше всего здесь. С противоположной стороны — вплотную подходят другие склады, и пойди моряки там — пришлось бы иметь дело не с одним, а с несколькими часовыми.

На этот раз часовой оказался с большим опытом. Он не уходил, как другие, из освещенного луной сектора. Даже больше того: прохаживался все время около двери, оставляя ее за спиной, и не снимал рук с автомата, направленного в темноту. Ярко горели звезды, от артиллерийских залпов полыхали на востоке облака, но часовой не замечал этого и осторожно всматривался в ночь, вздрагивая при каждом шорохе.

Пестиков, понял, что нападать сейчас нельзя. Остается одно — ждать.

«Хоть бы авиация налетела», — подумал он, но самолетов не было, луна спокойно лила ровный свет, а часовой по-прежнему топтался у двери.

На хуторе за речкой закричал петух. Часовой вздрогнул, вскинул автомат, но потом опомнился и взглянул на часы, поднеся их к глазам.

Ночь проходит. Как длинна она сейчас для часового и коротка для матросов! Они дорожат каждой минутой, даже долей ее. Не случайно подошли они к этому складу. Здесь хранятся противотанковые мины, и они нужны отряду: фугасов давно нет, взрывчатого вещества — тоже. Задание выполнено, отряд, конечно, может вернуться к своим, но кто уйдет, если враг восстановил переправу и по ней снова движется к Сталинграду?

— Отдам весь свой паек за килограмм тола! — в сердцах сказал Норкин еще вчера вечером.

И хотя такое обещаний он мог давать, ничем не рискуя, потому, что давно был съеден последний сухарь, его поняли. Не хлеб, а взрывчатое вещество решало дальнейшую судьбу отряда.

Пискнула полевая мышь. Это Никишин известил товарищей о том, что он готов, но не знает, что делать.

Никто не ответил ему. Значит, готовы все и тоже не видят возможности напасть на часового. И тогда, немного выждав, Пестиков прижался к земле и запищал так жалобно и протяжно, что даже часовой посмотрел в его сторону.

Осторожно перевалившись на бок, Пестиков торопливо вынул из кармана большие серебряные часы и сжал их в руке. Больше всего берег он эти часы. Они напоминали ему о том вечере, когда комбайнер Пестиков поднялся на сцену колхозного клуба и принял из рук председателя райисполкома переходящее Красное знамя. Тогда и премировали его часами.

Берег он их все время, а теперь сжал в руке и ждал.

Далеко на севере заметались по небу прожекторы. Часовой взглянул в их сторону, и Пестикову хватило времени. Он быстро вытянул вперед руку, и часы мягко упали на траву около самой тропинки.

Часовой долго не замечал часов, но потом их блеск привлек его внимание. Он вдруг остановился и стал всматриваться. Его длинная шея с большим кадыком вытянулась до предела, но часы от этого ближе не стали. Они по-прежнему блестели в траве, звали, притягивали к себе. Может быть, часовой слышал их мерный ход, а может быть, и нет, но Пестиков потом уверял всех, что часы тикали так сильно, что не слышать их было просто невозможно.

Часовой долго переминался с ноги на ногу, стоя около двери и не спуская глаз с часов. О чем он думал? Трудно сказать. Лицо его передергивалось, он морщился, кадык судорожно двигался под воротником. Боролись жадность и трусость. Что победит?

Победила жадность: воровато оглянувшись по сторонам, часовой сделал первый шаг, другой и замер, прислушиваясь. Его ноздри вздрагивали, словно он принюхивался, как собака, почувствовавшая дичь.

Сзади него чуть шевельнулся бурьян.

Сжав автомат правой рукой, часовой подбежал к часам, схватил их и быстро попятился назад, по-звериному оскалив зубы и поводя перед собой автоматом.

Несколько секунд часового не было у двери, но к ней уже метнулась черная тень, и две сильные руки сжали горло часового, как только он приблизился к складу; кто-то вырвал автомат, а еще через секунду — призывно закричала ночная птица.

Дальше все произошло просто: дверь склада приоткрыли, и туда проскользнули несколько человек.

Скоро затих последний шорох. Уткнувшись лицом в крапиву, лежал часовой.

И когда моряки уже отошли километров на пять, к Пе-стикову подошел Крамарев и протянул часы.

— На.

Вот и все, что сказал он, но до сих пор Пестиков и не предполагал, что голос Крамарева может быть таким ласковым, теплым, душевным.


— Очень хорошо! — сказал адмирал и остановился против Норкина, рассматривая его, словно видел впервые.

Перед ним стоял тот же старший лейтенант. Правда, щеки его ввалились, нос заострился, волосы нависли на уши, подошва сапога была подкручена колючей проволокой, а брюки на коленях висели причудливой бахромой, но все-таки это был он. Даже улыбка та же!

— Значит, трижды взорвал переправу, утопил паром и разрушил узел связи?

— Так точно.

— Потерь не имеешь?

— Никак нет.

— Где твои люди? Веди! — и адмирал, взяв фуражку, пошел к выходу из палатки.

Небо было по-осеннему прозрачным. Плыли по воздуху серебряные нити, люди и деревья были опутаны ими, словно канителью во время большего праздника. Шуршали под ногами желто-красные листья кленов и дубов. Так было из года в год, только теперь под ветвями деревьев темнели входы в землянки, стояли в паутине телефонных проводов деревья, а в кустах, закрытые маскировочными сетями, притаились пушки и машины.

Встречные приветствовали адмирала. Он торопливо подносил руку к фуражке и почти бежал к поляне, где темнели матросские бушлаты.

— Встать! — крикнул Никишин, но адмирал жестом руки остановил его.

Никишин не отдал рапорта, однако матросы за его спиной быстро построились в две шеренги и подравнялись.

«Дисциплина хорошая», — отметил адмирал и прошелся вдоль строя.

Щетина бород, изорванные обувь и обмундирование, а глаза веселые, не видно уныния, не слышно жалоб и вздохов.

— Садитесь, товарищи, — и адмирал опустился на ближайший пенек. — Вот невежа! Забыл от радости и поздороваться. Здравствуйте, товарищи!

Матросы еще усаживались, и ответ прозвучал недружно, словно не кадровые матросы, а новобранцы были перед адмиралом.

Сразу видно, что в тылу у фашистов работали, — пошутил адмирал. — Небось, громко на разговаривали? Не разговаривали?

— Всяко бывало!

— Другой раз и кричали! — ответило несколько голосов, и легкий смешок всколыхнул людей.

— Ну, что смешного? — смеясь, спросил адмирал и, как бы ожидая ответа, посмотрел на Крамарева.

Тот поднялся, поправил отогнувшийся воротник бушлата и ответил:

— Другой раз, товарищ адмирал, когда налетишь на них, такой крик подымешь, что и сто человек так не кричат.

— А часто вы на них налетали?

— Бывало, — уклончиво ответил Крамарев и покосился на командира.

Тот опустил веки, и Крамарев продолжал:

— Вышли продукты. Тогда у фашистов брали, ну… значит, и кричать приходилось.

— А как продукты доставали?

— Как? — Крамарев задумался, словно припоминая. — Обыкновенно. Есть надо, а работу не бросишь. Значит, часть отряда в сторону… Выследишь фашистов… Там гарнизон или еще что, ну и, конечно, возьмешь продуктов.

— Подробнее.

— Не могу товарищ адмирал! Мне легче еще раз пойти и продуктов достать, чем рассказывать! — Крамарев замолчал и, вытерев рукавом капельки пота, покрывшие лоб, посмотрел по сторонам в поисках помощи. Но кругом были только сочувствующие, а желающих заменить его Крамарев не нашел. — Ну, значит, выследишь. Налетишь и бьешь, как полагается, ножом, пулей, гранатой. Другой раз и кулаком двинешь. — И торопливо добавил: — Вроде все.

— Отпускаю душу на покаяние. Садись… А что у тебя с рукой?

— Это? — Крамарев засучил рукав. — Бинт.

— Ранен?

— Чирей… От сырости.

— Приходилось сутками в сырой одежде быть, и кое у кого фурункулы появились, — пояснил Норкин.

Адмирал снова заговорил с матросами. Постепенно завязалась оживленная беседа. Адмирал расспрашивал обо всех, даже мелких деталях операции и в заключение вдруг спросил:

— А говоря откровенно, были такие, у которых слабина обнаружилась?

Наступила тишина. Норкин бросил взгляд на Пести-кова и увидел, как налилось кровью его лицо, потом побледнело.

— Не было, товарищ адмирал! — сказал Никишин. — Откуда им взяться? — добавил Крамарев. Адмирал посмотрел на Норкина. Он ждал, что скажет командир. А Норкин молчал. Он хорошо знал события первой ночи на Дону, знал и про часы но сейчас перед его глазами вставала другая картина.

Вечер. Матросы сидят в камышах. Все с нетерпением ждут разведку, которая еще вчера ушла на боевое задание. Наконец, заколыхался тростник, матросы схватились было за оружие, но три раза плеснула крупная рыба, и все вздохнули облегченно: вернулись свои.

Однако радость была несколько омрачена: не пришел Пестиков.

— Он там… С паромом, — сказал Крамарев и отвернулся. Он волновался и от этого говорил еще менее связно, чем обычно.

Случилось так, что на обратном пути разведчики заметили у берега паром, на который, урча моторами, всходили немецкие танки. Пестиков, не говоря ни слова, отделился от отряда и, поправив бескозырку, вошел в воду. Около парома вода непрерывно серебрилась от бороздящих небо ракет. На секунду Крамареву показалось, что видит Пестикова, но напрасно смотрели матросы: ничто не темнело над водной гладью.

Поднялся последний танк, натянулась проволока, и паром отошел от берега.

«Не успел Пестиков», — решили моряки. Но едва паром достиг середины реки, как из него вырвался столб огня, и Дон забурлил, поглотив навсегда фашистские танки.

Весь день отряд ждал Пестикова. Он не вернулся.

Прошли сутки. Норкин был в землянке, когда вдруг раздались чьи-то радостные возгласы.

Норкин выскочил на улицу. Среди шумной толпы матросов стоял Пестиков, живой, невредимый. Его дружески хлопали по спине, совали ему папиросы, а он, смущенно улыбаясь, переминался на месте.

Из его немногословного рассказа Норкин узнал, что после взрыва Пестиков, контуженный взрывной волной, с трудом доплыл до берега. Хотел сразу вернуться к отряду, но за ним увязался фашист, и Пестиков стал уводить его в сторону. Только заманив врага в камыш и прикончив, матрос переправился через реку.

Все это вспомнил Норкин и, смотря адмиралу прямо в глаза, ответил громко, четко произнося каждое слово:

— У нас трусов нет.

Отряд одобрительно загудел.

— Верю, — просто сказал адмирал. — Сейчас, товарищ старший лейтенант, ведите своих людей на базу Чернышева, получите обмундирование и отдыхайте трое суток. А потом за работу! Время горячее.

Адмирал обещал трое суток отдыха, но приказ о назначении Норкина командиром отряда тральщиков пришел в этот же день, а ночью впервые после длительного перерыва Михаил пошел в Сталинград. Обстановка для него была новая, несколько необычная, и первый свой рейс он решил проделать на катере Мараговского, который с момента прорыва в Сталинград бессменно работал на переправах. Пулеметные очереди выхлестали стекла из иллюминаторов, борта катера стали пегими от свежих заплат и пробоин.

Левый берег исчез в темноте, ничего не было видно, но Мараговский не говорил почти ни одного слова рулевому — тот и сам безошибочно находил путь. Сталинград было видно издали: его выдавали зарницы артиллерийских залпов и трассирующие пули, сверлившие темную чашу неба. Пожаров уже не было. Все, что могло гореть, — давно сгорело.

Волга пенилась, морщилась, и ее волны с силой бились о борта катера. Брызги долетали до рубки. Потоки воды стекали с ее стенок на палубу. Десантники сидели в кубриках, на палубе и даже на надстройке около пулемета. И что особенно понравилось Норкину — они вели себя не как пассажиры, а как члены команды катера: их пулеметы, минометы и винтовки смотрели в сторону берега, занятого врагом. Скажи командир слово — и солдаты откроют огонь.

Перегруженный катер плохо слушался руля, при резких поворотах угрожающе кренился, и порой казалось, что вот-вот вода вскарабкается на его палубу и хлынет в открытые люки кубриков.

Едва катер вышел из-за острова, как фашисты открыли по нему огонь. Мины и снаряды осторожно, крадучись, подбирались к нему, замыкая кольцо всплесков. После одного из разрывов на катере кто-то вскрикнул.

— Опять доставим туда половину раненых, — проворчал Мараговский.

Норкин пожал плечами. Что он мог сделать?

Пока он с отрядом был на Дону, Сталинградская битва привлекла к себе внимание всего мира. История еще не знала таких ожесточенных, упорных боев. Здесь дрались не только за улицы, кварталы, но и за каждый дом, квартиру, комнату, пролет лестницы. Еще подъезжая к Волге, Михаил обратил внимание на надписи у дороги. Мелом, краской, химическими чернилами или просто углем, везде было написано одно и тоже: «За Волгой для нас земли нет!».

А фашисты перли напролом. Они, как говорится, были бы рады вылезти из кожи, лишь бы сломить сопротивление защитников города, отрезать их от левого берега. Несколько часов пробыл Норкин на берегу, а уже знал из рассказов других, что работа на переправах требует упорства, смелости. Здесь не убежишь в сторону, не будешь на перегруженном катере кружиться среди всплесков как волчок. Определенными курсами ходили катера. К одному и тому же месту приставали они.

Катер несколько раз вздрогнул от близких взрывов и рыскнул к середине реки.

— Перебит штуртрос! — крикнул Романов.

— Перейти на запасное управление, — ответил Мара-говский.

И по тому, как были сказаны эти слова, и по тому, что Романов убежал из рубки, не дождавшись их, Норкин понял, что на катерах привыкли ко всему, что каждый знает свои обязанности точно и командиру нужно только быть в курсе событий и следить за самым главным.

Нос катера приподнялся, вылезая на берег, а десантники уже спрыгнули на звенящую гальку. Когда последний из них еще бежал по катеру, на палубу поднялся первый раненый. Все это делалось молча, быстро.

Норкин скомандовал было отходить, как вдруг солдат с белой шапкой бинта на голове спрыгнул на берег.

— Эй! Куда? Отходим! — крикнул Норкин. Солдат оглянулся и махнул рукой:

— Давай!

— Здесь сибиряки стоят, — пояснил Мараговский. — У них только лежачие на тот берег переправляются.

Снова идет катер по Волге. Трещит от осколков его обшивка.

Ни одного фашиста не убили матросы с тральщиков в эту ночь, но несколько сотен защитников получил город, несколько десятков тони боезапаса и продовольствия сгрузили с катера на правом берегу. Катер встречали теплорадостно, как старого хорошего знакомого. Только во время последнего рейса командир батальона сибиряков обругал Норкина.

— Что привез? — крикнул он, подбегая к катеру.

— Консервы, пшено…

— Иди ты к чертовой матери со своим пшеном! Патронов давай! Пшеном я, что ли, стрелять буду!?

— Солдат накормишь…

— Родился ты дураком — дураком и умрешь! С патронами я еду всегда достану! — И, плюнув на мешок с пшеном, комбат убежал.

За работой не заметили, как наступило утро и рассвет застал катер на обратном пути к базе. Фашисты теперь хорошо видели его и стреляли точно. Одна из мин разорвалась у самого борта. Взрывной волной с Норкина сорвало фуражку. Но фуражка мелочь: на катере появились убитые, а раненых и не считали.

И когда начало казаться, что тральщику не дотянуть до острова, что не успеет он спрятаться за его высоким берегом, рядом появился бронекатер. Он догнал тральщика, прижался к нему бортом и прикрыл от осколков и пуль. Было слышно, как они барабанили по его броне.

— Молодец, Чигарев, выручил, — сказал Мараговский.

— Чигарев? А не врешь?

Мараговский не успел ответить, как дверь рубки бронекатера приоткрылась, из нее высунулся Чигарев и крикнул:

— Мараговский! Жив, бродяга? Мишка! Давай лапу! Поздравляю с возвращением домой!

Так вот и встретились Норкин с Чигаревым. Пожали друг другу руки, а поговорить-то и не пришлось. Только потом узнал Михаил, что Чигарев сильно изменился. Несколько дней после разговора с Ясеневым Владимир ходил сам не свой. Словно потерял что-то нужное и никак не мог вспомнить, когда и где это случилось. Обычно не сходил Чигарев с катера, а тут однажды, когда стояли рядом с тральщиками, вышел из каюты и спрыгнул на берег. Увидев Мараговского, он подошел к нему и сказал:

— Я должен извиниться перед вами, товарищ главстаршина. Тогда я был не прав…

Маратовский растерялся и невнятно пробормотал:

— Я тоже извиняюсь… сам виноват… бывает… Матросы впервые узнали, что губы у Мараговского тоже могут дрожать. С тех пор и началась дружба главстаршины и лейтенанта.

Выйдя из зоны обстрела, Чигарев помахал тральщику рукой и увеличил ход. Скоро белый бурун от его винта скрылся за островом. Норкин вышел из рубки. Раненый, пожилой мужчина с седыми висками, поднял на него слезящиеся глаза и спросил:

— Табачком не богат, земляк?

Норкин поспешно достал из кармана кисет и вывернул его над ладонью раненого.

— Себе-то оставь.

— Найду, бери.

— Спасибочко.

Норкин зажег спичку и, дав раненому прикурить, спросил:

— Как там?

— Плохо… Одну комнату из семнадцатой квартиры седни оставили…

В голосе солдата боль и обида. Он искренне сожалеет о том, что фашисты захватили те несколько квадратных метров.

На базе Норкин составил донесение о работе за ночь и хотел лечь спать, но к нему прибежал матрос.

— Разрешите обратиться, товарищ капитан-лейтенант?

— Обращайтесь… Только я старший лейтенант.

— Вас в землянку к телефону просят. Норкин нехотя пошел за матросом.

— Вот этот, — сказал дежурный связист, протягивая трубку.

— Слушаю вас.

— Норкин? Мишка? — донеслось в ответ.

— Я…

— Здорово! Селиванов говорит…

— Леньчик! Здравствуй! Ты где сейчас?

— Об этом потом. Поздравляю тебя, Миша, с повышением. Ты теперь капитан-лейтенант!

— Спасибо… А ты откуда знаешь?

— От самого хозяина. Пришел приказ, ну я и не вытерпел.

— Спасибо… Спасибо… Что нового у тебя?

— Новостей хоть отбавляй! По телефону и начинать не стану.

— А ты коротенько.

— Сегодня ночью поговорим. Говорят, что работать вместе будем.

— Ладно. Уговорил… Тогда, пока, Леня…

— Не спеши. У меня еще одна новость для тебя… Верти дырку на кителе!

«Неужели наградили?» — подумал Норкин, а спросил, стараясь казаться спокойным: — Для чего?

— За отличное выполнение задания тебя наградили орденом Красной Звезды. Еще раз поздравляю тебя!.. А теперь спи!

— Леня! Ленька!

— Ну? Чего орешь?

— Может, ошибка вышла?

— Вот чудак! Раз говорю — точно, значит, точно!

— Ты-то все это откуда знаешь?

— Эх, Мишка! Такие вести, как камень, упавший в воду. Упадет он в одном месте, а волны далеко расходятся!.. Спи, — и Селиванов положил трубку.

Легко сказать спи! Михаил осторожно положил трубку на рычаг аппарата, ушел к себе в каюту, лег, но уснуть не мог. Слишком много хорошего нахлынуло на него.


Выйдя на Волгу, фашисты попытались расширить прорыв и бросились вдоль по реке к северу и к югу, но волны наступавших разбились о стойкость войск, собранных на флангах немецкого клина. Тогда все это скопище врагов метнулось внутрь образованного их фронтом мешка и начался новый штурм города.

— Через два дня наши гренадеры пройдут торжественным маршем по улицам Сталинграда! — захлебывались от восторга немецкие дикторы.

— Сталинград долго не продержится, — с притворной скорбью говорили военные специалисты Англии и Америки.

В это время фашистские солдаты еще верили своим дикторам: город, распластавший крылья кварталов по берегу легендарной русской реки, не имел мощных укреплений, да и защитников у него было маловато.

«Им не сдержать нашего натиска», — думали фашисты, и опьяненные воем «Юнкерсов», висевших над городом и рекой, бросались в атаку, штурмовали развалины домов.

— Русс, сдавайся!

Не было перед городом укреплений, но войти в него И продвигаться по его улицам оказалось не так просто: каждый дом стал крепостью, груда кирпичей — опорным пунктом.

Мало было защитников, они не могли похвастаться обмундированием — оно выцвело, выгорело на солнце, побелело от пота, но каждый из них стоил сотен солдат, одетых в самую пеструю форму и с любыми замысловатыми гербами на касках и пилотках.

Бывало и так, что после многочасового штурма фашисты врывались в дом. Они рыскали по всем его закоулкам, искали тех, кто так долго отбивался от них, и не верили, что вот эти мертвые солдаты и мужчина в рубашке-косоворотке — весь гарнизон «укрепленного пункта», как теперь в сводках фашистов именовался этот дом.

— О, тойфель! — бормотал не один фашист и спешил отойти от грозных мертвецов.

А если дом не был взят — советские солдаты были еще страшнее. Они не признавали «законов войны» и даже окруженные не сдавались в плен. Русский, умирающий от ран, и то хотел быть полезным Родине до последней минуты. Другой, уже теряя временами сознание, полз к окну, чтобы последним взмахом руки швырнуть на улицу бутылку с зажигательной смесью или связку гранат. У советских солдат это было обычным явлением, не считалось даже за героизм. Фашисты много видели русских, лежавших грудью на подоконнике. И почти под каждым из них горел танк или громоздились кучей трупы в мундирах мышиного цвета. Пламя от танка лизало стены дома, огненные языки взлетали вверх, порой тянулись к убитому и, словно в испуге, вздрагивали и отклонялись.

Вот поэтому со временем все больше и больше сил стекалось к городу. От берегов Дона шли фашистские резервы. Их торопили: нужно было поскорей заменить солдат, уехавших «нах хаузе» с оторванными руками и ногами, нужно было попытаться вновь вернуть себе время, которым завладели русские. Фашисты хотели заставить его работать на себя.

— Форвертс! Форвертс! — покрикивали офицеры.

— Форверст! — вопили фельдфебели, и землисто-серые змеи ползли с запада к Сталинграду.

Но по левому берегу Волги тоже шли полки, дивизии, кррпуса. Тут никто не кричал: «Вперед!» Люди шли из последних сил, а когда становилось невмоготу, кто-нибудь тихонько произносил, глядя на облачко пыли, заплатой темнеющее на небе:

— Сталинград.

Крылатое слово летело по рядам от колонны к колонне. Словно свежим ветерком пахнет на людей — и усталости как не бывало. Под эту призывную песню, в которой было только одно слово, шли пехотные дивизии, танки и, покачиваясь на ухабах, катились по дорогам пушки всевозможных калибров и конструкций.

Селиванов оказался прав: ночью они работали с Нор-киным на одной переправе, перевозили в город бригаду морской пехоты. Шурша новеньким зеленым обмундированием, подошли к катерам десантники и деловито расположились на палубах и в кубриках. Все шло как обычно, но вдруг к Селиванову подбежал матрос и доложил:

— Товарищ лейтенант, десантники раздеваются.

— Как раздеваются?

— Обыкновенно. Снимают с себя зеленое, и все. Селиванов вызвал к себе командира взвода и набросился на него:

— Почему раздеваетесь? Утонуть боитесь? До вас тысячи перевезли, а тут свои моряки и…

— Чего ты меня агитируешь? — а свою очередь вспылил командир взвода. — Смертью нас не пугай! Пуганые!

— Так в чем же дело?

— Головой думать надо! На какой леший нам зеленое? Все у нас есть свое, так зачем новое обмундирование изводить? Чуешь?

— Чуять-то чую, но зачем вы тогда его получали?

— А что бы ты сделал на нашем месте? Нам так и сказали, что не видать нам фронта, как своих ушей, если не снимем робу!.. При такой постановке вопроса хоть в девичье платье залезешь! — зло закончил командир взвода.

Фашисты встретили катера шквальным огнем. Много ночей проработал Селиванов на переправах, но такого еще не видал. Не успеет осесть один водяной столб, а рядом с ним уже подымается другой. Пляшущей стеной они встали между катером и городом. Идти сквозь нее? Конечно, есть шанс проскочить, но вероятность этого так мала, что и рисковать нет смысла. Селиванов в нерешительности взялся за ручки машинного телеграфа и сбавил ход.

Из темноты вынырнул катер Норкина. Леня видел даже сутулую фигуру Михаила, который стоял перед рубкой. Норкин, видимо, тоже искал брешь в стене разрывов, так как не спускал с нее глаз.

Вот он крикнул что-то в рубку, и оттуда тотчас вылетела зеленая ракета. Не успела она упасть в воду, как появился полуглиссер. У самых всплесков он круто развернулся и понесся вниз по течению, распустив за кормой пушистый хвост дыма.

А катер Норкина уже был рядом.

— Селиванов! — крикнул Михаил. — Спускайся со своим катером ниже дыма и крой напрямик! Я обойду его с другой стороны! Ясно?

— Добро! — ответил Селиванов…

Теперь он понял замысел Михаила. Ничего сложного: дымовая завеса маскировала катера, а самое главное — приковывала к себе внимание фашистов.

«Почему я не мог принять такого решения? — подумал Селиванов и тут же успокоил себя: — У меня нет полуглиссеров».

Даже когда катер обогнул дымовую завесу, по нему не открыли плотного огня. Словно случайно упало невдалеке несколько мин, но зато перед завесой все было по-прежнему.

— Капитан-лейтенант точно рассчитал, — услышал Селиванов разговор пулеметчиков. — Поставил дым, сам ушел, а полуглиссер его и лупит сквозь дым. Панику наводит.

Действительно, временами из пелены дыма высовывался нос полуглиссера, раздавалась длинная очередь, и к берегу тянулась белая лента трассирующих пуль.

Фашисты с остервенением били по дыму, думая, что там до сих пор в нерешительности топчутся главные силы десанта.

А утром случилось несчастье. Катер намотал на винт трое и приткнулся к левому берегу в Куропаткинской Воложке.

— Не было печали, так черти накачали! — выругался Селиванов и швырнул изжеванный окурок в черную воду реки.

— Что прикажете делать, товарищ лейтенант? — спросил Крамарев, подходя к Селиванову. После возвращения с Дона он выпросился с полуглиссеров на тральщики.

— Загорать! — огрызнулся Селиванов.

— Погода неподходящая, — ответил Крамарев таким тоном, словно если бы не мелкий моросящий дождь, он бы не прочь полежать на солнце.

И Селиванов покраснел. Матрос подсказал ему, как должен вести себя командир, доказал, что нервы на время нужно спрятать, «сдать в баталерку», как говорили моряки.

— Понимаешь, Крамарев, честно тебе скажу: сам не знаю, что делать… Самосплавом, что ли, спускаться?

— Можно и самосплавом… А ежели самим попробовать трос распутать? Уж больно неохота тащиться на буксире…

— На буксире, на буксире! — снова вспылил Селиванов. — Что мы с гулянки возвращаемся? Пойдешь и на буксире!

Оно, конечно. На бесптичье и лягушка соловей… Только хлопцы говорят, что попробовать можно, а там видно будет…

— Без водолазов не получится.

— Надеть противогаз — и в воду.

Так родился новый «водолазный костюм». Селиванова уговаривать не пришлось. Он рассудил правильно, что если из этого даже ничего не получится, то катеру хуже не станет, а самосплавом спуститься всегда можно.

Первым в воду полез Крамарев. Он надел противогаз, а к его гофрированному шлангу присоединили еще несколько таких же. Поеживаясь, Крамарев ступил в воду. Селиванов видел, как судорожно втянулся его живот и, чтобы скорее привыкнуть к холодной воде, матрос окунулся. Его загорелая кожа подернулась синевой, стала шершавой, но он пошел вперед и скоро скрылся под кормой катера.

Из шланга со свистом вырывалось его дыхание. Прошло минут пять, и Крамарев вынырнул. Сорвав с себя противогаз он в несколько взмахов достиг берега, вскарабкался на него и запрыгал, заприседал, стараясь согреться.

— Стальной… Огторожно надо, — только и поняли из его выкриков.

Когда работа подходила уже к концу, показался один из катеров отряда Норкина. Он медленно шел вниз по течению, и вода плескалась почти у самых его иллюминаторов. «Ишь, как поздно возвращается, — подумал Селиванов. — Жадный Мишка до работы. Все ушли, а он еще наверняка два рейса сделал… Подзову его к себе. Чуть что — он и отбуксирует».

Но подзывать катер не пришлось Он сам развернулся и почти выбросился на песок метрах в двадцати от катера Селиванова. Едва матросы набросили петлю швартовых на пенек, как Норкин, стоявший в рубке у штурвала, убежал в машинное отделение.

Леня вошел на катер. Черная дыра зияла там, где обычно палуба прикрывала кубрик В кубрике тихо плескалась вода, а из нее торчали ноги матроса.

Так вот почему глубоко сидел катер в воде… Он весь как решето. Просто чудо, что дотянул до берега…

Из машинного отделения показался Норкин. Он сгорбился больше обычного.

— Где это тебя так разукрасили? — спросил Селиванов, протягивая руку.

— Там, — буркнул Норкин.

Глупый вопрос задал Селиванов. Любому было ясно, где разукрасили катер, но у Лени частенько получалось так, что он спрашивал невпопад.

— Тянул, тянул и еле до тебя добрался, — продолжал Норкин, прикуривая папиросу. Руки его дрожали, и сломанные спички падали на потемневшую от огня палубу катера. — А ты чего стоишь?

— На винт намотал… Скоро пойду…

— Давай рядком? У меня только три человека из команды осталось… Еле успевают воду откачивать.

Селиванов не успел ответить, как из-за леса вынырнули три бомбардировщика. Заметив катера, они перешли в пике и с воем бросились на них.

— Воздух! Укрыться в щелях! — крикнул Селиванов. Норкин один остался стоять на катере. Как подброшенное пружиной, подпрыгнуло небольшое деревце и упало, хлестнув по воде своей почти голой вершиной. Самолеты сделали только два захода и ушли дальше, решив, что большего эти малютки-катера не заслуживают. Не успел еще стихнуть гул их моторов, как с берега потянулись моряки. Некоторые из них прихрамывали.

— Чудак ты, Мишка! — набросился Селиванов, как только подошел к Норкину. — Перед кем свою смелость показываешь? Выпятил грудь с орденом и стоишь! Герой!!!

— Почему твои пулеметчики не стреляли по самолетам?

— Из чего? Из этого? — и Селиванов положил руку на кабуру. — У тебя пулемет словно корова языком слиз-йула, а у меня ни одного завалящего патронишки нет!

— Значит, довоевались сегодня мы с тобой? — криво усмехнулся Норкин. — Даже огрызнуться не можем.

— А ну тебя!.. Ты долго еще геройство показывать будешь?

— Какое геройство?

— Да торчать во весь рост на палубе во время бомбежки. Думаешь, мне тебя, дурака, жалко? Пропадай ты пропадом!.. Да ведь сейчас многие с тебя пример берут!

— Чего ты раскричался? Ну, стоял во время бомбежки, а дальше что?.. Я, Леня, жить хочу… Как никогда, жить хочу!.. Вот поэтому и остался на катере.

— Здрасте!

— Можешь не раскланиваться… Ты побежал на берег. А есть там щель? Чего молчишь?

— Ну, нет.

— А ты бежишь… Если бомбы упадут в воду, то часть их осколков и останется там, а другая будет ослаблена… На берегу — другое дело. Все осколки работают… И камни впридачу. Где безопаснее? На катере… Стою я здесь, а спина у меня катером прикрыта… Теперь разумеешь? А ложиться бесполезно. При прямом попадании так и так конец.

Все это Норкин сказал спокойно, без рисовки, и в другом свете увидел Леня своего друга.

— Так вот ты какой стал, — наконец сказал он. — Какой?

— Ученый.

Читать далее

Добавить комментарий

Нецензурные выражения и дубли удаляются автоматически. Избегайте повторов, наш робот обожает их сжирать. правила

Скрыть