Гарнитура: Тип 1 Тип 2 Тип 3 Тип 4 Тип 5 Тип 6 Тип 7 Тип 8
Размер: A A A A A A

Онлайн чтение книги Сталки и компания
ВПЕЧАТЛЕНИЯ

В субботу вечером четыре преподавателя зашли в кабинет капеллана покурить; три вересковые трубки и сигара мирно дымились, доказывая, что преподобный Джон Джиллетт умеет руководить коллективом. После того как была найдена кошка, Кинг был настороже, ожидая публичного позора, но ничего такого не случилось, а преподобный Джон, выступая в роли буферного государства и всеобщего друга, целую неделю трудился для достижения всеобщего взаимопонимания. Это был полный, гладко выбритый, за исключением пышных усов, человек с невозмутимым замечательным характером, а те, кто любили его значительно меньше, называли его вероломным иезуитом. Он добродушно улыбался, глядя на дело рук своих – четыре усталых мужчины доброжелательно разговаривали друг с другом.

– А теперь запомните, – сказал он, когда разговор свернул на другую тему. – Я не собираюсь никому ничего вменять. Но каждый раз, когда кто-то предпринимает какие-то действия против пятой комнаты, то сам же всегда и страдает в той или иной степени.

– Не могу согласиться с вами. Каждый раз я подвергаю сокрушительной критике Жука ради спасения его души и других вместе с ним.

– Взять хотя бы вас, Кинг. Вернитесь на пару лет назад. Вы помните, как вы с Праутом напали на их след, когда они строили шалаш и зашли на чужую территорию? Вы забыли о полковнике Дэбни?

Остальные засмеялись. Кингу не понравилось, когда ему напоминали о его карьере браконьера.

– Это один случай. И тогда, помните, когда у вас были комнаты под ними... я всегда говорил, что входить к ним в комнату – это все равно что входить в клетку со львом... и вы выгнали их оттуда.

– Потому что они устроили отвратительный шум. Послушайте, Джиллетт, не надо оправдывать...

– Я сказал только, что вы их выгнали. В тот же вечер ваш кабинет был разгромлен.

– Но Яйцекролик... он был чудовищно пьян... он был на дороге, – сказал Кинг. – Какая связь?

Но преподобный Джон продолжил:

– И, наконец, они сочли, что их оклеветали, обвинив их персонально в нечистоплотности – а для мальчиков это очень деликатная тема. Хор-рошо. Заметьте, как в каждом случае наказание соответствует преступлению. Через неделю после того как ваш корпус дразнит их «вонючками», Кинг, в вашем корпусе, не будем вдаваться в подробности, начинает вонять дохлой кошкой, которая почему-то решила умереть в таком месте, где она доставит наибольшее беспокойство. Снова удивительная цепь совпадений! Summa [74]Summa (лат.) – в итоге., вы обвиняете их в нарушении чужой территории. В результате абсурдной цепи обстоятельств (может быть, в этом их вина, а может быть и нет) вы и Праут становитесь нарушителями чужой территории. Вы выгоняете их из комнаты – и ваша комната на какое-то время становится непригодной для обитания. О последнем случае я уже говорил. Ну?

– Она лежала под полом в самом центре спальни Уайта. Там для звукоизоляции сделан двойной пол. Никто из учеников даже из моего корпуса не может отодрать доски так, чтобы не осталось следа. А Яйцекролик в ту ночь был абсолютно пьян.

– Судьба к ним необычайно благосклонна. Я всегда это говорил. Лично мне они очень нравятся, и мне кажется, я пользуюсь у них некоторым доверием. Признаюсь, мне нравится, когда меня называют «падре». Я живу с ними в мире; поэтому они не думают, что я буду обвинять их в воровстве.

– Вы имеете в виду этот случай с Мейсоном? – вяло спросил Праут. – Меня всегда поражала эта скандальная история. Мне кажется, что ректор должен был бы тщательнее разобраться с этим делом. Мейсон заблуждался, но, по крайне мере, он был абсолютно искренен, и он старается быть хорошим.

– Признаюсь, не могу согласиться с вами, Праут, – сказал преподобный Джон. – Он выдумал про них какую-то глупую историю с воровством: принял на веру показания другого мальчишки, не задавая никаких вопросов и... честно говоря, мне кажется, он заслужил то, что получил.

– Они нарочно играли на лучших чувствах Мейсона, – сказал Праут. – Если бы они сказали мне хоть слово, все можно было бы исправить. Но они предпочли заманить его, сыграть на его незнании их характеров...

– Может быть, – сказал Кинг, – но мне не нравится Мейсон. И он мне не нравится именно по той причине, по которой он нравится Прауту: он старается быть хорошим.

– Воровство не является нашей традицией... по крайней мере, в нашем кругу, – сказал Крошка Хартопп.

– Не слишком ли это смелое заявление для главы корпуса, который угнал семь голов скота у невинных домовладельцев Нортхемпшира? – сказал Макрей.

– Именно так, – ничуть не смутился Хартопп. – Именно в этом похищении дичи, мелком браконьерстве и ястребиной охоте наше спасение.

– Это наносит больший вред школе, чем... – начал было Праут.

– Чем любой замятый скандал? Может быть. Наша репутация среди фермеров сильно подпорчена. Но я скорее буду иметь дело с удивительным проступком подобного рода, чем... чем с другими нарушениями.

– Может быть, они и ничего, но они не похожи на обычных мальчиков, в них есть что-то странное и, на мой взгляд, нездоровое, – настаивал Праут. – Их поведение может проложить путь к еще большему злу. Я не могу понять, как нужно разговаривать с ними. Я мог бы их разделить.

– Конечно, могли бы, но они все шесть лет учились вместе. Вот этого я бы делать не стал, – сказал Макрей.

– Они все время говорят «мы», как в редакции газеты, – невпопад сказал Кинг. – Меня это раздражает. «Где ваше сочинение, Коркран?» «Видите ли, сэр, мы не успели его закончить. Мы сделаем это буквально через минуту» и так далее. То же самое и с другими.

– В этом «мы» есть одна замечательная вещь, – сказал Крошка Хартопп. – Вы знаете, я веду у них тригонометрию. Мактурк имеет об этом некоторое представление, но у Жука представление о синусах и косинусах примерно как у вымирающего животного. Он как ни в чем не бывало списывает все у Сталки, который, безусловно, любит математику.

– Почему вы не прекратите это? – спросил Праут.

– Это оправдывает себя на экзаменах. Потом Жук показывает пустые листы и верит, что его «английский» спасет его от провала. Мне нравится, что большую часть своего времени он проводит со мной, сочиняя стихи.

– Я бы поблагодарил небеса, если бы он часть своей энергии направил на изучение элегий, – сказал Кинг, выпрямляясь. – Он, за исключением, может быть, Сталки, самый мерзкий сочинитель «варварского гекзаметра», какого я когда-либо видел.

– Работа происходит в этом кабинете, – сказал капеллан. – Сталки делает математику, Мактурк – латынь, а Жук занимается их английским и французским. По крайней мере, когда он был в прошлом месяце в больнице...

– Симуляция, – перебил Праут.

– Вполне возможно. Я увидел, насколько хуже стали их переводы «Roman d'un jeune homme pauvre» [75]«Роман бедного молодого человека» – популярный роман французского писателя Октава Фейе (1821-1890)..

– Мне кажется, это абсолютно безнравственно, – сказал Праут. – Я всегда был против кабинетной системы обучения.

– Трудно найти кабинет, где бы мальчики не помогали друг другу, но в пятой комнате это превратилось в систему, – сказал Крошка Хартопп. – У них почти для всего разработана система.

– Они часто откровенничают со мной, – сказал преподобный Джон. – Я видел, как Мактурка загнали наверх переводить на латынь «Элегию, написанную на сельском кладбище»[76]Одно из самых знаменитых стихотворений всей английской литературы, написанное Томасом Греем (1716-1771), английским поэтом и филологом., пока Жук и Сталки гоняли мяч.

– Это приводит к систематическому списыванию, – голос Праута становился мрачнее и мрачнее.

– Да ничего подобного, – снова откликнулся Хартопп. – Нельзя научить корову играть на скрипке.

– Но все равно существует намерение списать.

– Но все, о чем мы говорим, охраняется тайной исповеди, я полагаю, – сказал преподобный Джон.

– Вы сказали, что слышали, как они пытались организовать свои занятия подобным образом, Джиллетт, – не унимался Праут.

– Святые небеса! Не делайте из меня свидетеля обвинения, мой дорогой коллега. Хартопп в равной степени виноват. И если они обнаружат, что я наябедничал, наши отношения пострадают... а я их ценю.

– Я считаю, что вы проявляете слабость в данном деле, – сказал Праут, оглядываясь по сторонам в поисках поддержки. – По-моему, было бы лучше разделить их комнату... на какое-то время...

– Их обязательно нужно разделить, – сказал Макрей. – Посмотрим, насколько справедлива теория Джиллетта.

– Будьте разумны, Праут. Оставьте их в покое или на вас обрушатся все беды, и, что гораздо важнее, они рассердятся на меня. Я, увы, слишком толстокож, чтобы меня раздражали непослушные мальчишки. Вы куда собрались?

– Ерунда! Они не посмеют... но я должен это обдумать, – сказал Праут. – Мне нужно поразмыслить. Они так и будут списывать, если я не подумаю о своем учительском долге.

– Он вполне может договориться с ними под честное слово. Наверное, это я ничего не понимаю, – преподобный Джон сокрушенно огляделся. – Я не должен забывать, что ученик – это не человек. Попомните мои слова, – сказал преподобный Джон, – грядут неприятности.

* * *

Но у желтых вод Тибра

лишь смятение и страх. [77]Из стихотворения «Гораций» Томаса Бабингтона Маколея.

Как гром среди ясного неба (они все еще радовались победе в кошачьей войне), в пятую комнату ввалился мистер Праут, прочитал им лекцию о чудовищности списывания и приказал им перебраться в классы с понедельника. Всю субботу они возмущались по отдельности и вместе. Ведь грех их заключался в том, что они ежедневно в той или иной степени изучали предметы.

– Что толку ругаться, – наконец сказал Сталки. – Все мы в одной лодке. Нужно вернуться и пообщаться с классом. У нас будет по шкафчику в классе и по койкоместу на продленке в двенадцатом номере.

Он с сожалением посмотрел на уютную комнату, которую Мактурк – их главный специалист по вопросам изящных искусств – украсил деревянными панелями, узорами и гобеленами.

– Да! Топтун шатается по классам, как старый бродячий пес, вынюхивая, не замышляем ли мы чего. Знаете, последние дни он никогда не выходит из корпуса один, – сказал Мактурк. – Ох, будет здорово!

– «Почему бы вам не пойти посмотреть игру в крикет? Мне нравятся крепкие, здоровые мальчики, не следует сидеть в душном классе. Почему вас не интересует жизнь класса?» Вот так! – процитировал Жук.

– Да, почему это нас не интересует? Давайте-ка начнем! Будем интересоваться жизнью класса. Мы будем непрестанно интересоваться жизнью класса! Он не видел нас в классе в течение года. Мы многому научились с тех пор. Этот класс станет прекрасен еще до нашего окончания! Помните этого парня не то в «Эрике», не то в «Сент-Уинифреде», Билайал какой-то там? Я буду Билайал[78]Герой книги Фредерика Вильяма Фаррара «Сент-Уинифред». Маммон и Люцифер – друзья-компаньоны из «Потерянного Рая» Мильтона (1608-1674)., – сказал Сталки с хитрой усмешкой.

– Отлично, – сказал Жук. – А я буду Маммоном. Буду давать деньги в рост... именно этим и занимаются во всех школах, по крайней мере, так пишут в «Своем журнале для мальчиков»[79]«Свой журнал для мальчиков» (Boys Own Paper), – популярный журнал, издаваемый Религиозным научным обществом в 1879-1967 гг.. Один пенс в неделю с шиллинга. Это должно потрясти слабый интеллект Топтунчика. А ты можешь быть Люцифером, Турок.

– А что мне нужно делать? – улыбнулся Турок.

– Заговор против ректора... интриги... бойкоты. Займись этими тайными интригами, о которых все время твердит Топтун. Пошли!

Класс принял их наказание с той смесью насмешек и сочувствия, которой всегда встречают мальчишек, изгнанных из своей комнаты. Изоляция этой троицы делала их более значительными в глазах остальных.

– Совсем как раньше, да? – Сталки выбрал шкафчик и швырнул туда свои книги. – Пора немного поупражняться, дорогие друзья, поскольку наш любимый преподаватель вышвырнул нас из нашей норы.

– Это научит вас уму-разуму, – сказал Оррин. – Списыватели!

– Нет, так не пойдет, – сказал Сталки. – Мы не можем поддерживать свой головокружительный престиж, да-ра-гой Оррин, если ты будешь делать такие замечания.

Они ласково обступили мальчишку, стремительно подтащили его к открытому окну и опустили ему на шею раму. Так же быстро они связали ему куском бечевки большие пальцы рук за спиной, а спустя несколько минут мистер Праут обнаружил его, гильотинированного и беспомощного, окруженного хохочущей толпой, которая никак не пыталась помочь ему.

В классе наверху Сталки собрал своих союзников в ожидании мести. И вскоре Оррин ворвался во главе абордажной команды, и в классе поднялась пыль столбом, в которой мальчишки боролись, топали, кричали и визжали. В суматохе утащили парту, сцепившиеся драчуны вкатились в класс, разломав дверную панель, окно было сломано, газовая лампа упала на пол. В общей суматохе троица выскочила в коридор, где они призывали проходящих к участию в драке и отправляли в комнату.

– На помощь, кинги! Кинги! Кинги! Класс номер двенадцать! На помощь, прауты... Прауты! На помощь, макреи! На помощь, хартоппы!

Малышня пчелиным роем летела вверх по лестнице, стуча каблуками и не задавая вопросов, и сразу же присоединялась к общему беспорядку.

– Неплохо для первого вечернего задания, – сказал Сталки, поправляя воротник. – Мне думается, Праут будет несколько раздражен. Лучше бы нам обеспечить себе алиби. – По этой причине они остались сидеть на перилах у класса Кинга до начала подготовительных занятий.

– Понимаете, – сказал Сталки, когда они поднялись в класс вместе с невежественным стадом, – когда все классы мешаются в одной общей драке – это гораздо лучше, чем если бы какой-нибудь кретин начал бы реальную стычку. Привет, Оррин, что это у нас за ошарашенность написана на лице?

– Это все ты виноват, гад! Вы все начали! Нам пришлось писать по двести строчек каждому, а Топтун ищет вас. Смотри, что эта свинья Мальпас сделал с моим глазом!

– Мне это нравится – мы начали первыми. Кто назвал нас списывателями? Неужели твой детский разум не может даже связать следствие и причину? Когда-нибудь ты поймешь, что не стоит шутить с пятой комнатой.

– А где, кстати, тот шиллинг, который ты должен мне? – неожиданно спросил Жук.

Сталки не видел за собой Праута, но тут же среагировал на намек:

– Я должен тебе только девять пенсов, ты, старый ростовщик.

– Ты забыл про процент, – сказал Мактурк. – Жук берет полпенни в неделю с шиллинга. Должно быть, ты страшно богат, Жук.

– Так, Жук дал мне в долг шесть пенсов. – Сталки сделал паузу и стал что-то считать на пальцах... Ты дал мне шесть пенсов девятнадцатого, так ведь?

– Да, но ты забыл, что не заплатил мне процент за другой шиллинг... который я дал тебе раньше.

– Но ты у меня взял часы в залог, – игра разворачивалась практически сама по себе.

– Неважно. Заплати мне процент, или я возьму с тебя процент за процент. Помни, у меня есть твоя расписка!

– Ты просто бесчувственный еврей, – простонал Сталки.

– Тихо! – очень громко крикнул Мактурк и вздрогнул, когда приблизился Праут.

– Что-то я вас не видел в этом безобразии, которое происходит сейчас в классе.

– А что такое, сэр? Мы собираемся в класс мистера Кинга, – сказал Сталки. – Сэр, скажите пожалуйста, а что делать мне с продленкой? Парту, за которую, вы мне сказали, я должен был сесть, сломали, а все сиденье залито чернилами.

– Найдите другое место... найдите другое место. Хотите, чтобы я поработал для вас уборщицей? Мне хотелось бы знать, Жук, вы, что, взяли теперь манеру ссужать деньги своим товарищам?

– Нет, сэр, я не занимаюсь этим постоянно, сэр.

– Это недостойнейшее поведение. Я-то думал, что, по крайней мере, в моем классе этого не будет. Даже при уже сложившемся о вас мнении я не думал, что это тоже входит в число ваших пороков.

– А что плохого в том, чтобы давать деньги взаймы, сэр?

– Я не собираюсь обмениваться с вами замечаниями по вопросам морали. Сколько вы одолжили Коркрану?

– Я... я не знаю точно, – сказал Жук. Ему было трудно мгновенно сымпровизировать.

– Только что вы это знали довольно неплохо.

– Мне кажется, это было два шиллинга и четыре пенса, – сказал Мактурк, насмешливо взглянув на Жука.

В комнате, безнадежно запутавшейся в своих финансах, это была именно та сумма, на которую претендовали Мактурк и Жук, поскольку это была их доля от заложенных воскресных штанов Сталки. Но Сталки в течение двух месяцев утверждал, что это были его «комиссионные» за залог, и он, конечно, их потратил на «угощенье» для обитателей комнаты.

– Итак, вам должны быть ясно. Никакой ростовщической деятельности. Вы сказали, два шиллинга и четыре пенса, Коркран?

Сталки ничего не сказал и продолжал молчать.

– Ваше дурное влияние на товарищей достаточно велико и без подкупа их. – Он пошарил у себя в карманах и (о, радость!) извлек флорин и четыре пенса. – Принесите мне то, что вы назвали распиской Коркрана и скажите спасибо, что я не пустил это дело дальше. Эти деньги мы вычтем из ваших карманных денег, Коркран. Расписку – немедленно ко мне в кабинет!

Но им уже было все равно! Два шиллинга и четыре пенса сразу стоят шести пенсов в неделю, если их поделить на голодные дни недели.

– А что такое расписка? – спросил Жук. – Я об этом только в книге читал.

– И вот теперь ты должен ее составить, – сказал Сталки.

– Да... но наши чернила темнеют только на следующий день. Думаешь он не заметит?

– Нет. Он слишком озабочен, – сказал Мактурк. – Поставь свою подпись на листе бумаги, Сталки, и напиши «Я должен тебе два шиллинга и четыре пенса». Неужели ты мне не благодарен за то, что я выудил эти деньги из Праута? Сталки бы никогда не заплатил... Зачем ты это делаешь, болван?!

Жук автоматически передал деньги Сталки как казначею их комнаты. Нелегко побороть привычку, сложившуюся за долгие годы. Праут в ответ на переданный документ подробно изложил Жуку всю чудовищность ростовщичества, которое, как и все остальные, кроме обязательного крикета, развращает классы и разрушает добрые отношения между мальчиками, делает юношей холодными и расчетливыми и открывает двери любому злу. Знает ли Жук о подобных случаях в классе? Если да, то его долгом является в качестве оправдания своей вины поставить об этом в известность своего классного руководителя. Фамилии можно не называть.

Жук не знал, по крайней мере, он в затруднении, сэр. Как можно говорить против своих же товарищей? В корпусе, конечно же, (тут он изобразил мучительность признания) ростовщичество процветает. Но он не может ничего сказать. Он никогда не встречал в этом деле открытой конкуренции, но если мистер Праут считает, что это дело затрагивает честь школы (мистер Праут именно так считал), то, может быть, старосты могут что-нибудь сказать...

Разговор растянулся до середины продленных занятий.

– Ну, – сказал доморощенный Шейлок, возвращаясь в класс и усаживаясь рядом со Сталки, – провалиться мне на этом месте, если он не считает, что весь класс погряз в этом... Я был в кабинете у мистера Праута, сэр, – это уже говорилось преподавателю. – Он сказал, что я могу сесть, куда захочу, сэр... Он просто брызжет слюной... Да, сэр, я только попросил Коркрана разрешить попользоваться его чернильницей.

После молитвы по дороге в спальни их подстерегли разъяренные Харрисон и Крей – два ретивых старосты старших классов.

– Ты что там устроил с Топтуном, Жук? Он весь вечер пилил нас.

– А чем же вы так раздражаете Его Невозмутимое Светлейшество? – спросил Мактурк.

– Тем, что Жук давал Сталки деньги взаймы, – начал Харрисон, – а потом Жук пришел и сказал, что в корпусе дают в рост любые суммы.

– Нет, это не так, – ответил Жук, сидя на корзине для обуви. – Это как раз то, что я не говорил. Я сказал ему чистую правду. Он спросил у меня, часто ли подобное происходит в классе, и я сказал, что не знаю.

– Он считает, что вы группа грязных Шейлоков, – сказал Мактурк. – Хорошо, что он не считает вас взломщиками. Но ты знаешь, из его сознательной башки трудно это вышибить.

– Он действует из лучших побуждений. Всегда старается как лучше. – Сталки с изяществом облокотился на перила. – Застрял головой вперед в трубе – полная исповедь в правом сапоге.[80]Отсылка к роману Чарльза Диккенса «Посмертные записки Пиквикского клуба». Не очень хорошо для чести школы... очень нехорошо.

– Замолчите, – сказал Харрисон. – Вы всегда так себя ведете, будто не вы виноваты, а мы.

– Вы просто большие нахалы, – сказал Крей.

– Мне кажется, что именно с вашей стороны довольно нагло вмешиваться в частное дело между мной и Жуком, после того как его уладил Праут. – Сталки весело подмигнул остальным.

– И что хуже всего в этих шустрых зубрилах, – сказал Мактурк, обращаясь к газовому рожку, – они становятся старостами, так и не научившись такту, а потом раздражают своих товарищей, которые уж точно могли бы позаботиться о чести класса.

– Ну уж по этому поводу мы вас беспокоить не будем! – с жаром воскликнул Крей.

– Тогда чего вы к нам прицепились? Вы так успешно продемонстрировали свою нерадивость в управлении классом, что Праут теперь считает класс гнездом ростовщичества. Я сказал ему, что давал деньги взаймы Сталки и больше никому. Не знаю, поверил ли он мне, но вопрос этот исчерпан. Остальное – это ваше дело.

– А теперь выясняется, – Сталки повысил голос, – что в корпусе существует тайный сговор. Насколько нам известно, малышня, судя по всему, одалживает и занимает суммы, намного превышающие их средства. Мы за это не отвечаем. Мы рядовые ученики.

– Вы удивлены, что мы не хотим иметь никаких отношений с классом? – произнес Мактурк с чувством собственного достоинства. – Мы старались существовать сами по себе у себя в комнате, пока нас не выгнали, а теперь мы оказываемся впутаны в это дело. Это просто бесчестно.

– Вы просто пытаетесь здесь, на лестнице, обидеть нас и запугать, – сказал Сталки, – а дело это целиком ваше. Вы знаете, что мы не старосты. Вы только что угрожали нам поркой, – сказал Жук, видя изумленные лица врага и нахально придумывая все на ходу. – И если вы думаете, что с таким подходом вы что-нибудь узнаете от нас, то вы жестоко ошибаетесь. Это все. Спокойной ночи.

Они поднялись по лестнице, стуча каблуками и каждым дюймом спины выражая уязвленную добродетель.

– А... а что же мы такого сделали? – удивленно спросил Харрисон у Крея.

– Не знаю. Только так всегда получается, когда начинаешь с ними говорить. У них все выглядит ужасно правдоподобно.

А мистер Праут снова вызвал мальчиков к себе в кабинет и весьма преуспел в погружении своего и их невинного сознания еще на десять саженей вглубь бездны полного непонимания. Он стал говорить о предпринимаемых действиях и мерах, о лояльности к классу и о лояльности класса, и попросил их отнестись к этому делу с тактом.

Поэтому старосты спросили у Жука, не имел ли он каких-нибудь дел с другими. Жук сразу же пошел к преподавателю и спросил, по какому праву Харрисон и Крей снова заговорили о деле, которое уже было улажено между ним и преподавателем. Никто не может превзойти Жука в изображении оскорбленной невинности.

Затем Прауту пришла в голову мысль, что, возможно, он несправедлив к нарушителю, который не пытался отрицать или умерять свою вину. Он послал за Харрисоном и Креем и очень мягко упрекнул их за тон, с которым они говорили с раскаявшимся грешником, и они вернулись в класс на грани отчаяния. После этого они устроили бессмысленное расследование и, почти доведя малышню до истерики, раскопали, ужасно гордясь собой и торжествуя, естественную и неизбежную систему мелких займов, распространенную у подростков.

– Понимаешь, Харрисон, Торнтон одолжил мне пенни в прошлое воскресенье, потому что меня оштрафовали за разбитое окно, а я потратил его в кондитерской Кейта. Я не знал, что это нехорошо. А Рей из старшего класса взял у меня в долг два пенса, когда мой дядя прислал мне денежный перевод на два шиллинга... я разменял их у Кейта... но он обещал мне вернуть все до праздников. Мы не знали, что это нехорошо.

Они часами разбирались в подобных историях, но случаев ростовщичества или чего-нибудь похожего на удивительный процент Жука, не обнаружили. Старшеклассники (в школе не было традиции с уважением относиться к старостам, если только речь не шла о спортивных играх) коротко отвечали, чтобы они занимались своими делами. И ничего они ни на каких условиях говорить не будут. Харрисон идиот, Крей еще один идиот, но самый больший идиот, говорили они, это их преподаватель.

Когда класс чем-то сильно обеспокоен, то, чтобы бы там ни было на его совести, он распадается на мелкие объединения и союзы... на мелкие собрания в сумерках, на мелкие кружки и группы, встречающиеся в кладовках и коридорах. И когда, перемещаясь от группы к группе с невероятно таинственным видом, хулиганская троица тихо подползает с криком «Cave» или шепчет «Только никому!» с последующими дурацкими сведениями, то внутри такого класса сплетается очень зыбкая атмосфера заговора и интриги.

Через несколько дней Праут понял, что он живет с непреходящим чувством тревоги. Тайны окружали его со всех сторон, предостережения бежали перед его тяжелыми ногами, какие-то тайные пароли звучали за его настороженной спиной. Мактурк и Сталки придумали много абсурдных и пустопорожних фраз... словечек, которые разносились по корпусу, как огонь по жнивью. Хорошей шуткой и единственным практическим результатом комиссии по ростовщичеству, считалась фраза, которую один ученик говорил другому с очень серьезным лицом: «Думаешь, в нашем корпусе часто такое случается?» А другой должен был ему отвечать: «Ты знаешь, невозможно быть все время настороже». Можно себе представить, как все это отразилось на гуманно мыслящем и добронамеренном преподавателе. Опять же, человеку, искренне посвятившему себя тому, чтобы его деяния достойно оценили, не очень понравится даже издали слышать, как угрюмый, нахмуренный, язвительный кельт называет его «прославленный Праут». И такого человека тревожил слух о том, что в классах между занятиями мальчик, который не в силах хранить тайну, рассказывает истории – необычные истории, и даже осторожное и заботливое обращение – именно так взрослые обычно говорят со смущенным ребенком и именно такую атмосферу создавал Сталки вокруг Праута – не вернуло ему покоя.

– Мне кажется, дух класса изменился... и изменился к худшему, – сообщил Праут Харрисону и Крею. – Вы заметили? Я ни в коем случае не хочу сказать, что...

Он никогда ничего не хотел сказать, но, с другой стороны, он никогда ничего и не делал, и даже с самыми добрыми намерениями он привел старост класса в состояние настолько близкое к нервному срыву, насколько это вообще возможно для здоровых ребят. Хуже всего, что им иногда приходила в голову мысль: а может быть, действительно, прав Сталки с компанией в своих часто повторяющихся замечаниях, что Праут угрюмый осел.

– Вы знаете, что я не тот человек, который верит всему, что слышит. Я знаю, что класс может найти свое самостоятельное решение... безусловно, когда бразды правления находятся в светлых руках. Но я чувствую ощутимое падение уважения... мрачные интонации в разговоре о делах, которые касаются чести класса, какая-то грубость.

Ах, Праут благородный!

Ах, Праут благородный!

Топтун наш благородный!

Он сделал много дел.

Иначе б популярности,

По-попу-попу-лярности,

Безумной популярности

Добиться б не сумел!

Дверь класса была приоткрыта, и оттуда неслась песня – двадцать голосов выкрикивали ее в свое удовольствие. Малышне больше нравилась мелодия – слова написал Жук.

– Конечно, здравый человек не будет возражать против этого, – сказал Праут, криво улыбнувшись, – но вы знаете, что каждая соломинка знает, откуда ветер дует. Вы можете проследить, откуда это идет? Я говорю с вами как с руководителями класса.

– В этом нет ни малейшего сомнения, сэр, – сердито сказал Харрисон. – Я понимаю, что вы имеете в виду, сэр. Это все началось после того, как в классе появилась пятая комната. Не имеет смысла закрывать на это глаза, Крей. Тебе ведь тоже это известно.

– Иногда нам из-за них очень трудно, сэр, – сказал Крей. – Это, скорее, их манера поведения, чем что-то еще, вот что Харрисон имеет в виду.

– Значит, они мешают вам выполнять ваши обязанности?

– Нет, сэр. Они только смотрят и ухмыляются... и, как обычно, задирают нос.

– Да, – сочувственно произнес Праут.

– Мне кажется, сэр, – сказал Крей, смело включаясь в обсуждение, – было бы намного лучше, если бы их отправили назад в их комнату... так было бы лучше для всего корпуса. Они уже слишком взрослые, чтобы болтаться по классам.

– Они моложе Оррина и Флинта и еще дюжины других учеников.

– Да, сэр, но это что-то другое. Они имеют большое влияние. Они умеют так тихо и незаметно все развалить, что их невозможно поймать. По крайней мере, если один из них...

– И вы думаете, что было бы лучше опять отправить их в комнату?

Харрисон и Крей твердо придерживались этого мнения. Позже Харрисон сказал Крею:

– Они подорвали наш авторитет. Они слишком взрослые, чтобы их пороть, они выставили нас на посмешище в этом деле с ростовщичеством, и теперь над нами ржет вся школа. Я в следующем семестре ухожу. (Подразумевалась военная академия в Сэндхерсте.) Я написал почти половину задания, а теперь они совершенно сбили меня с толку своими... своими глупостями. Если они вернутся в свою комнату, будет спокойней.

– Привет, Харрисон! – Мактурк вприпрыжку выскочил из-за угла и быстро огляделся. – Держишься, старина? Молодец. Искупай, искупай свою вину!

– О чем ты говоришь?

– Ты, похоже, немного расстроен, – сказал Мактурк. – Непростая работа – следить за поддержанием чести класса, да? Ну что, разбираете весь этот кавардак?

– Послушай, – сказал Харрисон, надеясь на сиюминутную похвалу. – Мы посоветовали Прауту вернуть вас назад в комнату.

– Вот это да! А что это вы за птицы, чтобы вмешиваться в наши отношения с преподавателем? Ей-богу, вы оба все время нам надоедаете, и надоедаете очень сильно. Конечно, мы не знаем, насколько вы злоупотребляете своим положением, чтобы настроить нас против мистера Праута, но когда вы специально останавливаете меня, чтобы сообщить, что вы договорились с Праутом... тайно... за нашей спиной... я... На самом деле даже не знаю, что мы должны делать после этого.

– Это ужасно несправедливо! – воскликнул Крей.

– Да, – длинное худое лицо Мактурка приобрело выражение необыкновенной торжественности. – Какого черта! Староста это одно, а учитель другое, но вы, кажется, решили это все объединить. Вы советуете то, вы советуете это! Вы указываете, как и когда нам вернуться в свою комнату!

– Но... но... мы думали, вы будете довольны, Турок. Мы правда так думали. Ты же знаешь, вам там намного удобнее, – Харрисон чуть не плакал.

Мактурк отвернулся, стараясь скрыть свои эмоции.

– Они готовы! – он разыскал Сталки и Жука в кладовке. – Они сломлены! Они просили Топтуна позволить нам вернуться в пятую комнату! Бедняжки! Просто бедняжки!

– Это оливковая ветвь, – прокомментировал Сталки. – Это, ей-богу, белый флаг. Подумайте, мы совершенно сбили их с панталыку.

В этот день, сразу же после чаепития, Праут послал за ними, чтобы сообщить, что если они решили погубить свое будущее пренебрежительным отношением к учебе, то это полностью их личное дело. Однако он хотел бы, чтобы они поняли, что он ни одного часа не намерен терпеть их в классе. Лично он и думать не хочет о том, сколько времени ему понадобится, чтобы уничтожить следы их пагубного влияния. Насколько далеко Жук зашел в потакании порочным юношеским фантазиям, он выяснит позже, и Жук может быть уверен, что если Праут обнаружит последствия разъедающего души порока...

– Последствия чего? – спросил Жук на этот раз действительно искренне удивленный, и Мактурк тихо пнул его по лодыжке, чтобы Жук не втягивался в разговор с Праутом.

А Жук, продолжал педагог, прекрасно понимает, что имеется в виду. Дурным и недолгими оказалось то время, когда они были под его присмотром, и поскольку он является in loco parentis для их еще не затронутых разложением товарищей, то он обязан предостеречь их. Возврат ключа от комнаты завершил церемонию.

– А что это за «последствия разъедающего души порока»? – спросил Жук на лестнице.

– Я еще не встречал такого болвана как ты: с чего ты стал оправдываться? – сказал Мактурк. – Надеюсь, что я хорошо тебя пнул. Почему ты позволяешь любому человеку втянуть себя в чужие проблемы?

– Плевать на это! Я каким-то образом его задел, сам того не зная. Если бы я догадался раньше, я, может быть, говорил бы не так. Теперь уже слишком поздно. Как жаль. «Порочные юношеские фантазии». О чем это он говорил?

– Не обращай внимания, – сказал Сталки. – Я знал, что мы можем повеселить класс. Помнишь, я так сказал... но клянусь, не думал, что мы сумеем это сделать так быстро.

* * *

– Нет, – твердо сказал Праут в учительской. – Я утверждаю что Джиллетт неправ. Действительно, я позволил им вернуться обратно в комнату.

– Несмотря на ваши взгляды на списывание? – тихо промурлыкал Крошка Хартопп. – Какой аморальный компромисс!

– Минуточку, – сказал преподобный Джон. – Я... мы... все мы за последние десять дней имели, к несчастью, право действовать как нам угодно. Теперь мы хотим знать, признайтесь... Была ли у вас хотя бы одна спокойная минута с тех пор...

– Что касается моего корпуса, то нет, – ответил Праут. – Но вы абсолютно неправы в оценке этих ребят. Чтобы это было справедливо по отношению к другим и с точки зрения собственной защиты...

– Ха! Я говорил, что так будет, – пробормотал преподобный Джон.

– ...мне пришлось отправить их обратно. Их моральное влияние оказалось чудовищным... просто чудовищным.

И постепенно он рассказал всю историю, начиная с ростовщичества Жука и кончая просьбой старост.

– Жук в роли Шейлока – это для меня новость, – сказал Кинг, искривив рот. – До меня доходили слухи...

– Раньше? – спросил Праут.

– Нет, после того, как вы взялись за них, но я был осторожен и не расспрашивал. Я никогда не вмешиваюсь...

– Я бы сам, – сказал Хартопп, – с удовольствием дал бы ему пять шиллингов, если бы он смог вычислить общий процент с них, не сделав трех грубых ошибок.

– Во... Во... Вот это да! – заикаясь, воскликнул Мейсон, преподаватель математики, страшно радуясь. – Я бы поступил... точно так же!

– Ну, и вы провели расследование? – голос Крошки Хартоппа заглушил голос Мейсона прежде, чем Праут ухватил суть сказанного.

– Мальчик сам намекнул на возможность того, что такое может происходить в школе, – сказал Праут.

– Он специалист по этой части, – сказал капеллан. – Но в том, что касается чести класса...

– Они разрушили все за неделю. Я годами стремился поднять ее на должный уровень. Даже мои собственные старосты, а мальчишки не любят жаловаться друг на друга, попросили меня избавиться от них. Вы говорите, они вам доверяют, Джиллетт, они, может быть, рассказывают вам совершенно другое. Что касается меня, то пусть они идут к дьяволу своим собственным путем. Мне надоело, и я устал от них, – с горечью сказал Праут.

Но именно преподобный Джон с улыбкой на улице направился к дьяволу сразу же после того, как пятая комната разделалась с очень приятным угощением (стоимостью два шиллинга и четыре пенса) и стала готовиться к продленке.

– Заходите, падре, заходите, – сказал Сталки, выдвигая лучший стул. – За последние десять дней мы встречались только официально.

– Вы были осуждены. Я не общаюсь с преступниками.

– Да, но нас восстановили в правах, – ответил Мактурк. – Мистер Праут смягчился.

– Ни единого пятна на нашей репутации, – сказал Жук. – Все это было неприятно, падре, очень неприятно.

– А теперь сосредоточьтесь и подумайте над тем, что я скажу, mes enfants [81]Mes enfants (фр.) – дети мои.. Именно ваша репутация и привела меня сюда. Выражаясь языком малышни, что вы там нафигачили в классе мистера Праута? Тут не над чем смеяться. Он говорит, что вы настолько снизили моральный уровень класса, что ему пришлось отправить вас назад в комнату. Это правда?

– Все правда до единого слова, падре.

– Не дерзи, Турок. Послушайте. Я говорил вам очень часто, что никто в школе не имеет такого влияния, хорошего или дурного, как вы. Вы знаете, я не веду разговоры о моральных и этических нормах, потому что я не верю, что молодой представитель человеческой породы не может удержаться в их рамках. Все равно, я не хочу думать, будто вы развращаете малолеток. Не перебивай, Жук. Послушайте, мистер Праут получил сигнал, что вы каким-то образом развращаете своих товарищей.

– Мистеру Прауту поступает так много сигналов, падре, – устало ответил Жук. – Этот был о чем?

– Так, он говорит, что слышал, как ты шепотом рассказывал какую-то историю в темном классе. А Оррин, приоткрыв дверь сказал: «Замолчи, Жук, это отвратительно». Ну?

– Помните книгу «Осажденный город» Маргарет Олифант[82]Маргарет Олифант Сефтон (1828-1897) – популярная английская писательница, «Осажденный город» (1880) – мистический роман, в котором ожившие мертвецы захватывают город., которую вы мне давали почитать в прошлом семестре? – спросил Жук.

Падре кивнул.

– Я кое-что пересказывал оттуда. Только вместо города я взял колледж, в тумане... осажденный призраками мертвых детей, которые вытаскивают учеников из кроватей. Все имена реальны. Ты произносишь их шепотом, ну, вы понимаете, с именами. Оррину это очень не понравилось. Никто не дал мне рассказать все до конца. А в конце становится просто ужасно.

– Но почему же ты не объяснил все это мистеру Прауту, чтобы у него не было впечатления...

– Падре-сахиб, – сказал Мактурк, – нет ни малейшего смысла объяснять что-либо мистеру Прауту. Если у него не сложилось одно впечатление, то тут же сложится другое.

– Он делает это из лучших побуждений. Он ведь in loco parentis , – пробормотал Сталки.

– Вот черти! – ответил преподобный Джон. – А я правильно понимаю, что... ростовщичество – это еще одно из впечатлений преподавателя?

– Ну... тут мы немножко помогли, – сказал Сталки. – Я действительно должен Жуку два шиллинга и четыре пенса, по крайней мере, Жук говорит, что я должен, но я и не собирался ему отдавать. Потом мы слегка поспорили на лестнице, а тут... тут неожиданно подскочил мистер Праут. Вот как оно было, падре. Он дал мне деньги широким жестом (хотя все равно вычел их из моих карманных расходов), а Жук дал ему долговую расписку. Я не знаю, что произошло потом.

– Я был чересчур откровенен, – сказал Жук. – У меня всегда так. Понимаете, падре, у него сложилось некоторое впечатление, и, наверное, мне следовало бы это впечатление исправить, но разве я мог быть абсолютно уверен в том, что в его корпусе никто не дает деньги взаймы? Я подумал, что старосты должны знать об этом больше, чем я. Это их дело. Они являются оплотом частных школ.

– Они и узнали... к тому времени, когда все закончили, – сказал Мактурк. – Как сознательные, добропорядочные, благонадежные, честные, чистые душой ребята, с которыми вы бы с удовольствием встретились, падре. Они перевернули весь корпус вверх дном... Харрисон и Крей... конечно, из самых лучших побуждений.

– Так они сказали. И очень громко говорили, кричали из последних сил...[83]Льюис Кэррол «Алиса в Зазеркалье», гл. VI

– А у меня складывается впечатление, что все вы, безусловно, кончите на виселице.

– Да мы же ничего не делали, – ответил Мактурк. – Это все мистер Праут. Вы не читали книгу о японских борцах? Мой дядя... он служит во флоте, как-то показывал мне.

– Не пытайся сменить тему, Турок.

– Я не пытаюсь, сэр. Я просто пытаюсь привести пример, как в проповеди. У этих борцов есть такой трюк, когда все задуманное выполняется другим. Борцы сходятся, и тот, другой, проигрывает в результате собственных действий. Это называется «шибувичи» или «токонома»[84]Мактурк, очевидно, имеет в виду джиу-джитсу., что-то в этом роде. Вот мистер Праут и есть «шибувичер». Это не наша вина.

– Вы считаете, что мы специально ходили по классам, пытаясь развратить юные умы? – спросил Жук. – Начнем с того, что он у них отсутствует, а даже если и есть, то он уже давно развращен. Я тоже учился в младшем классе, падре.

– Вообще-то мне казалось, что я знаю границы ваших выходок, но если вы прикладываете такие усилия для того, чтобы нагромоздить кучу свидетельских показаний против самих себя, то вы не можете никого винить за то...

– Мы никого не виним, падре. Мы разве сказали хоть слово против мистера Праута? – Сталки посмотрел на остальных. – Мы любим его. Он даже не знает, как мы любим его.

– Ха! Вы, видимо, хорошо скрываете свою любовь. Вы когда-нибудь задумывались о том, кто первоначально решил выселить вас из комнаты?

– Нас выселил из комнаты мистер Праут, – сказал Сталки со значением.

– Так вот, это был я. Я не хотел этого, но боюсь, что по некоторым моим словам у мистера Праута сложилось впечатление...

Пятая комната дружно рассмеялась.

– Видите, с вами происходит то же самое, падре, – сказал Мактурк. – У него моментально складывается впечатление, да? Но вы не должны думать, что мы его не любим, потому что мы любим его. Мы не держим на него абсолютно никакого зла.

В дверь два раза постучали.

– Ректор желает немедленно видеть Пятую комнату в своем кабинете, – послышался голос Фокси, школьного сержанта.

– Ого! – сказал преподобный Джон. – Мне кажется, что у некоторых будут крупные неприятности.

– Готов поспорить, Праут побежал и нажаловался ректору, – сказал Сталки. – У него раздвоение морали. Это нечестно – втягивать ректора в склоку в корпусе.

– Я бы посоветовал взять тетрадку гм... для... безопасности и записи некоторых деталей, – сказал бесстрастно преподобный Джон.

– Ха! Он ласково стелет да жестко спать, – сказал Жук. – Спокойной ночи, падре. Мы пошли.

И снова они – Билайал, Маммон и Люцифер – стояли перед ректором. Но им уже приходилось иметь дело с этим человеком, который был искушеннее всех троих, вместе взятых. До этого, после получасовой беседы с подавленным, расстроенным Праутом, ректор понял то, чего не заметил преподаватель.

– Вы побеспокоили мистера Праута, – сказал он задумчиво. – Мальчики не должны беспокоить преподавателей сверх необходимости. Мне не нравится, когда меня беспокоят подобными вещами. А вы меня побеспокоили. Это очень серьезный проступок... Понимаете?

– Да, сэр.

– Теперь я намереваюсь побеспокоить вас, индивидуально и в частном порядке, поскольку вы нарушили мой график. Вы слишком взрослые для порки, поэтому я должен выразить свое неудовольствие каким-то иным способом. Скажем, каждому написать по тысяче строк, неделя без выхода за территорию и что-нибудь еще в том же роде. Вы ведь уже слишком взрослые для порки?

– Нет, нет, сэр, что вы! – бодро воскликнул Сталки, потому что неделя без выхода во время летнего семестра – это серьезно.

– Оч-чень хорошо. Тогда сделаем то, что сможем. Желаю вам больше не беспокоить меня.

Это было честное и справедливое наказание, сопровождавшееся замечаниями, но больше всего они ощущали паузы, которые он делал между наказаниями. Например:

– Выходцев... из более младших классов я мог бы обвинить... в оскорблении. Вы недостаточно благодарны за... имеющиеся у вас привилегии. Но есть и границы... они определяется опытом, Жук... за пределами которых личная вендетта всегда опасна, потому что... не двигайся... рано или поздно сталкиваешься... с более высоким авторитетом, который изучал поведение животных. Et ego ... пожалуйста, Мактурк... in Arcadia vixi [85]Et ego... in Arcadia vixi (лат.) – «Я тоже жил в Аркадии» – распространенная надпись на могильной плите. Ректор имеет в виду, что он тоже когда-то был молодым и помнит, чему его учили.. Вот вам вопиющая несправедливость, которая связана с вашим... характером. И все! Скажете своему преподавателю, что я официально наказал вас розгами.

– Вот отвечаю! – воскликнул Мактурк, все время поводя лопатками, пока они шли по коридору. – Это правильно! Наш Прусак Бейтс[86]Кормел Прайс, преподаватель Киплинга, прообраз ректора Бейтса, давал когда-то уроки одному из представителей русской аристократии. Его прозвище Русак Киплинг переделывает в Прусак. все видит насквозь.

– Хитро я придумал, выбрав порку, вместо того чтобы писать эти упражнения? – спросил Сталки.

– Ерунда! Мы были обречены на это с самого начала. Я видел это по глазам старика, – сказал Жук. – Чуть не подавился от смеха.

– А мне-то как раз было не до смеха, – признался Сталки. – Пойдем в туалет, посмотрим на наши раны. Один из нас может держать зеркало, а другой смотреть на себя.

В течение десяти минут они проделывали эти упражнения. Полосы от розог были очень красные и очень ровные. И ни одного из них невозможно было отличить от другого по тщательности, насыщенности и определенной четкости линий, что всегда характеризует работу настоящего художника.

– Что вы здесь делаете? – Мистер Праут, привлеченный плеском воды, появился на лестнице, ведущей в туалет.

– Мы получили порцию розог от ректора, сэр, и мы смывали кровь. Ректор сказал, что мы должны сообщить об этом вам. Мы собирались сделать это через минуту, сэр. ( Sotto voce [87]Sotto voce (ит.) – вполголоса..) Топтун увеличивает счет!

– Он заслужил эти очки, бедняга! – сказал Мактурк, надевая рубашку. – Он даже похудел с тех пор, как связался с нами.

– Послушай! А почему мы не злимся на ректора? Он сам сказал, что это вопиющая несправедливость. Так оно и есть! – сказал Жук.

– Хороший человек, – сказал Мактурк, но дальнейшего ответа Жука не удостоил.

Только Сталки вдруг начал хохотать так, что ему пришлось уцепится за край рукомойника.

– Ты чего, веселый ослик? Что случилось?

– Я... я думаю о вопиющей несправедливости!

Читать далее

Добавить комментарий

Нецензурные выражения и дубли удаляются автоматически. Избегайте повторов, наш робот обожает их сжирать. правила

Скрыть