Гарнитура: Тип 1 Тип 2 Тип 3 Тип 4 Тип 5 Тип 6 Тип 7 Тип 8
Размер: A A A A A A

Онлайн чтение книги Стамбульский экспресс Stamboul Train (Orient Express)
ЧАСТЬ V. КОНСТАНТИНОПОЛЬ

— Алло, алло. Мистер Карлтон Майетт уже приехал?

Маленький юркий армянин с цветком в петлице ответил на таком же аккуратном и хорошо подогнанном английском языке, как и его визитка:

— Нет. К сожалению, нет. Что-нибудь передать?

— Поезд, конечно, прибыл?

— Нет. Опаздывает на три часа. Кажется, паровоз вышел из строя около Белграда.

— Скажите ему, что мистер Джойс…

— А теперь, что мне посоветовать вам обеим, леди, на сегодня после полудня? — сказал юркий армянин, занимающийся прибывшими, перегнувшись через барьер и доверительно обращаясь к двум молодым американкам, которые восхищенно смотрели на него полуоткрыв рот и подняв красиво выщипанные брови. — Вам нужно было бы взять гида, он показал бы вам базары.

— Может быть, вы, мистер Калебджян? — произнесли они почти в один голос; их большие, полные любопытства наивные глаза следили за ним, пока он поворачивался, направляясь к телефону.

— Алло, алло. Международный персональный вызов? Хорошо. Нет, мистер Карлтон Майетт еще не приехал. Мы ждем его с минуты на минуту. Что-нибудь передать? Вы снова позвоните в шесть. Спасибо. Ах, если бы я мог, — сказал он американкам, — я бы с огромным удовольствием. Но мои обязанности держат меня здесь. Правда, у меня есть троюродный брат, мы договоримся, он встретится с вами тут завтра утром и свезет вас на базары. А сегодня после полудня советую вам взять такси до Голубой мечети и проехать через Ипподром, а потом посетить Римские колодцы. Затем, если вы выпьете чаю в русском ресторане в «Пера» и вернетесь сюда к ужину, я посоветовал бы вам вечером пойти в театр. А теперь, если это вас устраивает, я закажу вам такси из надежного гаража на вторую половину дня.

Обе одновременно открыли рот и сказали:

— Это будет шикарно, мистер Калебджян. — И, пока он звонил в гараж своему троюродному брату в Пера, они подошли через холл к грязному ларьку со сластями и стали раздумывать, не купить ли ему коробку конфет.

Большой ослепительный отель с кафельными полами, с интернациональным обслуживающим персоналом и с рестораном, отделанным в стиле Голубой мечети, был построен еще до войны; теперь, когда правительство уехало в Анкару, а Константинополь ощущал соперничество Пирей, репутация отеля во всем мире стала хуже. Персонал урезали, и можно было бродить по большому пустому холлу, не встретив ни одного рассыльного, да и звонки упорно не звонили. Но в бюро обслуживания, как всегда, элегантный Калебджян не поддавался общему упадку.

— Мистер Карлтон Майетт приехал, Калебджян?

— Нет, поезд опаздывает. Может быть, подождете?

— А у него номер с гостиной?

— О, конечно! Рассыльный, проводи господина в номер мистера Майетта.

— Передайте ему мою визитную карточку, когда он приедет.

Американки решили не дарить Калебджяну коробку с турецкими сластями, но он был такой любезный и милый, что им хотелось чем-нибудь отблагодарить его. Они стояли раздумывая, пока он неожиданно не появился возле них.

— Ваше такси прибыло, леди. Я дам шоферу все указания, вы увидите, он в высшей степени надежный.

Калебджян проводил их на улицу и проследил, чтобы они благополучно отбыли. Неторопливое уличное движение и суета, подобная оседающей всюду пыли, не утихали; Калебджян вернулся в безмолвный холл. На миг отель показался ему почти таким же, как в былые времена в разгар сезона.

В течение четверти часа никто не появлялся; ранняя муха, захваченная холодом, умирая, с шумом билась об оконное стекло. Калебджян позвонил наверх, в комнату экономки, проверить, включено ли в номерах отопление, потом сел, сжав руки между коленями, ни о чем не думая и ничего не делая.

Вращающиеся двери завертелись — вошла группа людей. Майетт появился первым. Джанет Пардоу и Сейвори следовали за ним; три носильщика несли багаж. Майетт блаженствовал. Он чувствовал себя в своей стихии, международный отель, хоть и сильно поблекший, был привычный для него оазис. Кошмар в Суботице потускнел и стал призрачным, когда он увидел, что Калебджян спешит к нему навстречу. Он был доволен, что Джанет Пардоу видит, как его принимают в лучших заморских отелях.

— Как поживаете, мистер Карлтон Майетт? Мы бесконечно счастливы.

Калебджян пожал Майетту руку, низко поклонился, его ослепительно белые зубы сверкали неподдельным удовольствием.

— Рад видеть вас, Калебджян. Управляющий, как всегда, отсутствует? Это мои друзья, мисс Пардоу и мистер Сейвори. Весь отель держится на Калебджяне, — объяснил он им. — Вы нас удобно устроите? Проследите, чтобы в комнате мисс Пардоу была коробка сластей.

— Меня встречает дядя… — неуверенно начала Джанет Пардоу, но Майетт отверг ее возражения:

— Может и подождать один день. Сегодня вечером вы будете здесь моей гостьей.

Он снова начал распускать павлиний хвост, черпая уверенность в пальмах, колоннах и в почтительности Калебджяна.

— Вам дважды звонили, мистер Карлтон Майетт, и какой-то джентльмен ожидает вас в вашем номере.

— Хорошо. Дайте мне его карточку. Позаботьтесь о моих друзьях. У меня мой обычный номер?

Он быстро прошел к лифту, растянув губы в веселую улыбку. Ведь за последние дни случилось слишком много такого, что вызывало сомнения и было трудно понять, а теперь он снова занялся своим делом. «Наверное, это Экман», — подумал он, не дав себе труда посмотреть на карточку, и вдруг твердо решил, что он ему скажет. Лифт тяжело поднялся на второй этаж, посыльный повел Майетта по пыльному коридору и отворил дверь. Солнце заливало комнату, в открытое окно до него доносились гудки автомобилей. С дивана поднялся приземистый блондин в твидовом костюме.

— Мистер Карлтон Майетт? — спросил он.

Майетт удивился. Он никогда не видел этого человека. Посмотрев на визитную карточку, он прочел: «Мистер Лео Стейн».

— А, мистер Стейн.

— Удивились, увидев меня? Надеюсь, вы не считаете меня совсем уж безрассудным?

Он казался очень добродушным и сердечным. «Совсем как истый англичанин», — подумал Майетт, но незнакомца выдавал нос, нос со шрамом, ставший прямым после операции.

Враждебность между евреем, не скрывающим своей национальности, и евреем, маскирующим ее, сразу же выразилась в обворожительных улыбках, сердечных рукопожатиях, в отведенных друг от друга глазах.

— Я ожидал увидеть нашего агента.

— Ах, бедный Экман, бедный Экман, — вздохнул Стейн, покачав белокурой головой.

— Что вы имеете в виду?

— То, зачем я пришел. Попросить вас пойти повидать миссис Экман. Я очень беспокоюсь за нее.

— Вы хотите сказать, он умер?

— Исчез. Не вернулся домой вчера вечером. Очень странно.

Было холодно. Майетт закрыл окно и, засунув руки в карманы шубы, зашагал взад и вперед по комнате: три шага в одну сторону, три в другую.

— Ничего удивительного. Думаю, он не смог бы держать ответ передо мной, — медленно произнес он.

— Несколько дней назад он признался мне, что чувствует ваше недоверие к нему. Он был обижен, очень обижен.

— Я никогда не доверяю еврею, ставшему христианином. — медленно, тщательно подбирая слова, сказал Майетт.

— Ну, послушайте, мистер Майетт, ведь это несколько категорично, — возразил Стейн, испытывая некоторую неловкость.

— Допускаю, что, может быть, он в своих переговорах пошел дальше, чем поставил меня в известность, — сказал Майетт, остановившись посреди комнаты спиной к Стейну, но так, что ему была видна вся фигура Стейна, до колен отраженная в зеркале с позолоченной рамой.

— О, переговоры, — отражение Стейна в зеркале было не столь невозмутимым, как его голос, — они ведь закончены.

— Он сообщил вам, что мы не будем покупать?

— Но он купил.

Майетт кивнул. Он не удивился. За исчезновением Экмана должно было скрываться многое.

— Я в самом деле беспокоюсь о бедном Экмане. Мысль, что он, возможно, покончил с собой, для меня невыносима, — медленно сказал Стейн.

— Думаю, вам не надо беспокоиться. Наверно, он просто ушел от дел. Немного слишком поспешно.

— Понимаете, он был встревожен.

— Встревожен?

— Ну, у него появилось такое чувство, что вы ему не доверяете. А потом, у него не было детей. Он очень хотел детей. Много поводов для тревог. Надо быть милосердным.

— Но я же не христианин, мистер Стейн. Я не верю, что милосердие — основная добродетель. Могу я взглянуть на документ, который он подписал?

— Конечно.

Мистер Стейн вытащил из кармана твидового пиджака длинный конверт, сложенный пополам. Майетт сел за стол, разложил на нем листы и стал внимательно читать. Он не делал никаких замечаний, лицо его ничего не выражало. Трудно было представить, как он был счастлив, вернувшись к цифрам, — в них он разбирался, и они не испытывали никаких чувств. Окончив чтение, он откинулся на спинку стула и стал разглядывать ногти; перед выездом из Лондона он сделал маникюр, но они уже снова требовали к себе внимания.

— Как прошло ваше путешествие? Надеюсь, беспорядки в Белграде вас не коснулись? — спокойно спросил Стейн.

— Нет, — рассеянно ответил Майетт.

Это была правда. Все то непонятное, что произошло в Суботице, казалось ему нереальным. Очень скоро он обо всем забудет, — ведь все это не связано с обычной жизнью, да и необъяснимо.

— Вы, конечно, понимаете, что мы можем найти лазейку и расторгнуть это соглашение?

— Не думаю. Бедняга Экман был вашим доверенным лицом. Вы дали ему право вести переговоры.

— Он не получал полномочий подписывать соглашение. Нет, мистер Стейн, боюсь, вам от этого не будет никакой пользы.

Стейн сел на диван и скрестил ноги. От его твидового костюма пахло трубочным табаком.

— Я не хочу вам ничего навязывать. Мой девиз: никогда не подводить своего собрата дельца. Я бы тут же расторгнул соглашение, мистер Майетт, если бы это было справедливо. Но, видите ли, раз уж бедняга Экман подписал этот документ, фирма Моулта отказалась от переговоров. Теперь они уже не повторят свое предложение.

— Но мне-то известно, насколько Моулты заинтересованы в изюме.

— Ну, видите ли, при таких обстоятельствах, скажу вам по-дружески, мистер Майетт: если вы расторгнете это соглашение, мне придется за него побороться. Можно закурить?

— Возьмите сигару.

— А можно, я закурю трубку?

Он начал набивать трубку светлым мягким табаком.

— Я полагаю, Экман получил за это комиссионные?

— Ах, бедняга Экман! Я и вправду хотел бы, чтобы вы навестили миссис Экман. Она очень обеспокоена, — неопределенно ответил Стейн.

— Ей нечего беспокоиться, если он получил достаточно крупные комиссионные.

Стейн улыбнулся и закурил трубку. Майетт стал перечитывать соглашение. Действительно, его можно было расторгнуть, но суды — дело неверное. Хороший адвокат может доставить массу неприятностей. Некоторые цифры не хотелось бы опубликовывать. В конце концов, дело Стейна представляло известную ценность для фирмы. Но ему не нравилась цена и то, что пост директора оставался за Стейном. Даже с ценой можно было смириться, но Майетт не хотел вторжения постороннего в семейную фирму.

— Вот что я сделаю. Мы разорвем это и сделаем вам новое предложение.

Стейн покачал головой:

— Послушайте, мистер Майетт, пожалуй, это будет не совсем справедливо по отношению ко мне?

Майетт решил, как поступить. Не стоит тревожить отца судебным процессом. Он примет соглашение при условии, если Стейн откажется от директорства. Но ему пока еще не хотелось раскрывать свои карты. Стейн мог заупрямиться.

— Не думайте об этом, мистер Стейн, отложите решение на денек.

— Ну хорошо. Но я сомневаюсь, будет ли у меня время подумать. Насколько я знаю современных девиц, то нет. Сегодня после полудня я встречаю здесь племянницу. Она ехала в вашем поезде от Кельна. Это дочь бедняги Пардоу, — весело сказал Стейн.

Майетт вынул портсигар и, пока выбирал и подрезал сигару, решил, что ему делать. Он уже начал презирать Стейна. Тот был слишком многословен и сообщал ненужные сведения. Неудивительно, что его дело пришло в упадок. В то же время смутное влечение Майетта к племяннице Стейна укреплялось. Узнав, что ее мать была еврейкой, он вдруг почувствовал в ней своего человека. Она становилась доступной, и он стыдился того, что прошлым вечером держался так натянуто. После его возвращения из Суботицы они ужинали вместе в поезде, и он все время старался вести себя как можно естественнее.

— О да, я встречал мисс Пардоу в поезде. Она сейчас здесь, внизу. Мы вместе ехали с вокзала, — медленно сказал он.

Настала очередь Стейна обдумывать слова. То, что он сообщал, имело скрытый смысл.

— Бедная девочка, у нее нет родителей. Жена решила, что мы должны пригласить ее пожить у нас. Я, видите ли, ее опекун.

Они сидели друг против друга, их разделял стол. На нем лежало соглашение, подписанное Экманом. Они не упоминали о нем; дело, казалось, было отложено в сторону, но и Стейн и Майетт сознавали, что их спор остался нерешенным. Каждый угадывал мысли другого, но оба выражались намеками.

— Ваша сестра, наверное, была прелестной женщиной.

— Она унаследовала внешность отца.

Ни один из них не признавался, что имел в виду красоту Джанет Пардоу. Даже об ее дедушке и бабушке упомянули прежде, чем о ней.

— Ваша семья из Лейпцига? — спросил Майетт.

— Правильно. Но мой отец перевел наше дело сюда.

— Вы считаете это ошибкой?

— Ну, послушайте, мистер Майетт, вы же видели цифры. Дела шли не так уж плохо. Но я хочу продать фирму и уйти на покой, пока еще могу наслаждаться жизнью.

— Что вы имеете в виду? Как наслаждаться жизнью? — с любопытством спросил Майетт.

— Ну, я не очень интересуюсь делами.

— Не интересуетесь делами? — изумленно повторил Майетт.

— Гольф и небольшой загородный домик — вот о чем я мечтаю.

Изумление Майетта прошло, и он опять заметил, что Стейн выбалтывает слишком много сведений о себе. Экспансивность Стейна была ему на руку, он снова вернулся к разговору о соглашении.

— Тогда зачем вам нужно быть директором? Думаю, мы могли бы столковаться с вами в вопросе о деньгах, если бы вы отказались от директорства.

— Мне-то неважно, быть директором или нет, — объяснил Стейн, попыхивая трубкой в промежутках между фразами и искоса поглядывая на все удлиняющийся пепел сигары Майетта. — Но, знаете ли, ради соблюдения традиции мне хочется, чтобы кто-нибудь из членов моей семьи входил в правление. — Он долго и простодушно хихикал. — А у меня нет сына. Нет даже и племянника.

— Вам надо вдохновить на это племянницу, — задумчиво сказал Майетт.

Оба засмеялись, а потом спустились вниз. Джанет Пардоу нигде не было видно.

— Мисс Пардоу ушла? — спросил он у Калебджяна.

— Нет, мистер Майетт. Мисс Пардоу только что прошла в ресторан с мистером Сейвори.

— Попросите их подождать с завтраком двадцать минут, и мы с мистером Стейном присоединимся к ним.

Они слегка поспорили о том, кому первому пройти через вращающуюся дверь; дружба между Майеттом и Стейном быстро крепла.

Когда они сидели в такси на пути к квартире миссис Экман, Стейн начал разговор:

— А этот Сейвори, кто он?

— Просто писатель.

— Он что, ухаживает за Джанет?

— Дружески расположен. Они познакомились в поезде. — Майетт сложил руки на коленях и сидел молча, серьезно обдумывая вопрос о женитьбе. «Она прелестная, утонченная, может стать хорошей хозяйкой дома, она полуеврейка», — думал он.

— Я ее опекун, — продолжал Стейн. — Может быть, мне с ним поговорить?

— Он очень состоятельный.

— Да, но он писатель. Мне это не нравится. У них все зависит от удачи. Я бы хотел, чтобы она вышла за человека, занимающего надежное положение в деловом мире.

— Кажется, их познакомила та женщина, с которой она жила в Кёльне.

— О да. Она сама зарабатывала себе на жизнь с тех пор, как умерли ее несчастные родители, — смущенно сказал Стейн. — Я в это не вмешивался. Это полезно для девушки, но жена решила, что мы должны узнать ее поближе, и я пригласил ее сюда. Подумали, может, мы найдем ей работу получше и недалеко от нас.

Они обогнули миниатюрного полицейского, который стоял на ящике и регулировал движение транспорта, и поднялись на холм. Внизу между высоким непримечательным жилым домом и телеграфным столбом купола Голубой мечети плавали в воздухе, словно пучок лазурных Мыльных пузырей.

Стейн все еще испытывал некоторую неловкость.

— Это полезно для девушки, — повторил он. — И в последние годы фирма отнимала у меня все мое время. Но когда с этой продажей будет покончено, — весело добавил он, — я назначу ей кое-какую ренту.

Такси въехало в маленький темный дворик, где стояла одинокая урна для мусора, но длинную лестницу, по которой они поднялись, освещали большие окна, и весь Стамбул словно вздымался перед ними. Им были видны собор Святой Софии, и Пожарная каланча, и длинная полоса воды к западу от Золотого Рога по направлению к Эйюбу.

— Замечательное место. Лучшей квартиры в Константинополе не найти, — сказал Стейн и нажал кнопку звонка.

А Майетт прикидывал, какова ее стоимость и сколько их фирма вкладывала в оплату вида из квартиры Экмана.

Дверь отворилась. Стейн не счел нужным назвать свое имя горничной, и они пошли по светлому, обшитому панелями коридору, который ловил в капкан между окнами солнце, словно какого-то рыжего зверя.

— Вы друг семьи?

— Да, мы с беднягой Экманом в последнее время были в самых близких отношениях, — сказал Стейн, широко раскрывая дверь в большую холодную гостиную, где рояль, букет цветов и несколько металлических стульев словно плавали в весеннем бледно-желтом воздухе.

— Ну вот, Эмма, я привел к вам мистера Карлтона Майетта, он хотел навестить вас.

В комнате не было темных углов, негде было укрыться от потока мягкого щедрого света, и миссис Экман не нашла ничего лучшего, как спрятаться за рояль, который простирался между ними, словно полированный пол. Она была маленькая, седая и модно одетая, но ее одежда не шла к ней. Она напомнила Майетту горничную в их доме, носившую платья, отданные ей хозяйкой. Под мышкой у нее было какое-то шитье. Она тонким голосом приветствовала гостей, не сходя с того места, где стояла, словно не решаясь выйти на залитый солнечным светом пол.

— Ну как, Эмма, есть у вас известия от мужа?

— Нет. Нет еще. Нет, — ответила она и добавила с несчастной улыбкой. — Он так не любит писать.

Она предложила им сесть и начала прятать иголки, нитки, клубки шерсти и куски фланели в большой мешок для рукоделия. Стейн неуверенно поглядывал то на один, то на другой металлический стул.

— Не могу понять, зачем бедняга Экман купил всю эту дрянь, — шепнул он Майетту.

— Вам не следует беспокоиться, миссис Экман. Я убежден, что сегодня ваш муж даст о себе знать, — сказал Майетт.

Она прекратила складывать рукоделие и стала следить за губами Майетта.

— Да, Эмма, как только бедняга Экман узнает, как хорошо мы поладили с мистером Майеттом, он поторопится домой.

— О, пусть он даже не вернется сюда, — с отчаянием прошептала миссис Экман из своего угла, удаленного от сияющего пола. — Я бы поехала к нему куда угодно. Разве это дом! — взволнованно воскликнула она, махнув рукой и уронив иголку и две перламутровые пуговицы.

— Да, согласен, — заметил Стейн и глубоко вздохнул. — Не понимаю, почему вашему мужу нравится вся эта металлическая дрянь. Я бы предпочел несколько вещей красного дерева и пару кресел, в которых человек может вздремнуть.

— Но у моего мужа очень хороший вкус, — с отчаянием прошептала миссис Экман; она смотрела из-под модной шляпки, словно мышь, заблудившаяся в шкафу.

— Так вот, я убежден, что вам совсем не к чему беспокоиться о муже. Он расстроился из-за дел — вот и все. Нет никаких поводов думать, что он… что с ним что-нибудь случилось, — нетерпеливо вмешался Майетт.

Миссис Экман выскользнула из-за рояля и прошла по комнате, взволнованно ломая руки.

— Я не этого боюсь, — сказала она, встав между ними, а затем повернулась и быстро пошла обратно в свой угол.

Майетт был поражен.

— А чего же вы тогда боитесь?

Она мотнула головой, указав на светлую комнату с металлической мебелью.

— Мой муж такой современный, — сказала она со страхом и гордостью. Потом гордость покинула ее, и, спрятав руки в корзинку для рукоделия, полную пуговиц и клубков шерсти, она продолжала: — Может быть, он не захочет вернуться за мной.

— Итак, что вы об этом думаете? — спросил Стейн, когда они спускались по лестнице.

— Бедная женщина.

— Да, да, бедная женщина, — повторил Стейн с непритворно взволнованным видом и поднес к носу платок.

Ему хотелось есть, но Майетту надо было еще кое-что сделать до завтрака, а Стейн не отставал от него. Он чувствовал, что в каждом такси, в котором они ехали, их близость крепла, и совершенно независимо от их планов относительно Джанет Пардоу, близость с Майеттом могла принести Стейну несколько тысяч фунтов в год. Такси с грохотом спустилось по мощеной булыжником улице и выехало на забитую народом площадь у главного почтамта, а потом вниз по холму снова к Галате и к докам. По грязной лестнице они поднялись в маленькую контору, набитую картотеками и папками для документов, с единственным окном, выходившим на глухую стену и торчащую за ней пароходную трубу. На подоконнике лежал толстый слой пыли. В этой комнате Экман вел дела, в результате чего появилась его большая холодная гостиная. Это было подобно тому, как пожилая еврейка производит на свет своего последнего ребенка, а тот оказывается замечательным художником. Напольные часы, вместе с письменным столом занимавшие большую часть оставшегося места, пробили два раза, но Джойс был уже здесь. Машинистка ускользнула в нечто похожее на шкафчик для хранения багажа в глубине комнаты.

— Есть известия от Экмана?

— Нет, сэр, — ответил Джойс.

Майетт просмотрел несколько писем, а затем оставил Джойса, как верного пса, принюхиваться к письменному столу Экмана и к его грехам.

— А теперь завтракать, — предложил Майетт. Стейн облизал губы. — Проголодались?

— Я рано ел утром, — ответил Стейн без упрека в голосе.

Но Джанет Пардоу и Сейвори не стали их дожидаться. Они уже пили кофе с ликером в выложенном плитками ресторане, когда вновь пришедшие присоединились к ним и начали громко радоваться тому, что Майетт и племянница Стейна встретились в поезде и стали друзьями. Джанет Пардоу помолчала, она безмятежно посмотрела на Стейна и улыбнулась Майетту. Ему показалось, что она хотела сказать: «Как мало он о нас знает», и он улыбнулся ей в ответ, прежде чем вспомнил, что знать-то, собственно, нечего.

— Значит, вы двое составляли друг другу компанию всю дорогу от Кёльна, — сказал Стейн.

— Ну, я думаю, ваша племянница больше виделась со мной, — вмешался в разговор Сейвори.

Но Стейн продолжал, не обращая на него внимания:

— Хорошо узнали друг друга, а?

Джанет Пардоу слегка раскрыла мягко очерченные губы и тихонько сказала:

— О, у мистера Майетта была другая подружка, он знал ее лучше, чем меня.

Майетт отвернулся, чтобы заказать завтрак, а когда снова стал прислушиваться к ее словам, она говорила с прелестным нежным лукавством:

— О, знаете ли, она была его любовницей.

Стейн добродушно рассмеялся.

— Вот шалун! Посмотрите на него, он покраснел.

— Представляете себе, она ведь от него убежала, — продолжала Джанет Пардоу.

— Убежала? Он что, бил ее?

— Ну, если вы его спросите, он постарается окутать это тайной. Когда паровоз сломался, он поехал на машине назад до предыдущей станции и там искал ее. Отсутствовал целую вечность. А уж какую тайну из этого сделал! Он помог кому-то сбежать от таможенников.

— Ну а девушка? — спросил Стейн, игриво посматривая на Майетта.

— Она убежала с доктором, — вставил Сейвори.

— Он ни за что не признается в этом, — сказала Джанет Пардоу, кивнув в сторону Майетта.

— Да, я в самом деле из-за этого чувствую себя немного неловко, — согласился Майетт. — Позвоню консулу в Белград.

— Позвоните своей бабушке! — весело воскликнул Сейвори и беспокойно посмотрел на того и на другого.

У него была такая привычка: если он вполне доверял своим собеседникам, то выдавал какое-нибудь умиротворяющее просторечье — в прошлом это помогало ему за прилавком магазина и в общежитии приказчиков. Он до сих пор порой упивался тем, что получил признание, что живет в лучшем отеле, разговаривает на равных с людьми, с которыми когда-то и не осмеливался общаться, разве что через прилавок поверх рулонов шелка или груды оберточной бумаги. Важные дамы, приглашавшие его на свои литературные вечера, приходили в восторг от его манеры выражаться. Какой смысл было разыгрывать роль писателя, возвысившегося от торгового прилавка, если не сохранять чуть заметных черт своих предков, не напоминать, что когда-то проводил распродажи?

Стейн сердито посмотрел на него.

— Думаю, вы совершенно правильно поступите, — сказал он Майетту.

Сейвори сконфузился. Эти люди принадлежали к тому меньшинству, которое никогда не читало его книг, не знало, что он претендует на внимание к себе. Они просто считали его вульгарным. Он сел поглубже в кресло и спросил Джанет Пардоу:

— А доктор? Разве ваша приятельница не интересовалась доктором?

Но Джанет видела, что остальные относятся к нему неодобрительно, и не захотела вспоминать длинную скучную историю, которую мисс Уоррен ей рассказала. Она резко оборвала его:

— Я не могу вести учет всех, кем интересовалась Мейбл. Ничего не помню об этом докторе.

Стейн был только против вульгарных выражений Сейвори. Ему очень нравилась легкая, в рамках приличий, болтовня о какой-то девушке. Она укрепляла важную для него дружбу с Майеттом. Когда первое блюдо было уже подано, он вернулся к этому разговору:

— А теперь расскажите нам поподробнее, что там замышлял мистер Майетт.

— Она очень хорошенькая, — сказала Джанет Пардоу, стараясь быть великодушной.

Сейвори взглянул на Майетта, не обиделся ли тот. Но Майетт был слишком голоден, он наслаждался своим поздним завтраком.

— Она подвизается на сцене, правда? — спросил его Стейн.

— Да. Варьете.

— Я же сказала, она из варьете, — заметила Джанет Пардоу. — Слегка простоватая. Вы ее и раньше знали?

— Нет, нет, — поспешил ответить Майетт. — Чисто случайная встреча.

— Такое постоянно происходит в дальних поездах! — с облегчением воскликнул Стейн. — А дорого она вам стоила?

Он поймал взгляд племянницы и подмигнул ей. Когда она в ответ улыбнулась ему, он обрадовался. Как было бы скучно, окажись она одной из тех старомодных девиц, при которых нельзя говорить все, что хочешь; больше всего он любил легкие непристойности в обществе женщин, но, конечно, при условии, чтобы все было совершенно в рамках приличий. Он с неодобрением взглянул на Сейвори.

— Десять фунтов, — сказал Майетт, кивнув официанту.

— Ох, боже, как дорого! — воскликнула Джанет Пардоу и посмотрела на него с уважением.

— Я шучу, — ответил Майетт. — Я не давал ей никаких денег. Купил ей билет. Да и вообще мы просто подружились. Она хороший человек.

— Ха-ха, — засмеялся Стейн.

Майетт осушил свой бокал. По голубым плиткам к ним приближался официант со столиком на колесах.

— Здесь очень хорошо кормят, — заметил Сейвори.

Майетт наслаждался непринужденной атмосферой и легким ароматом разных блюд; в одном из соседних залов играли концерт Рахманинова. Можно было подумать, что находишься в Лондоне. Звуки музыки навевали воспоминания: люди высовывали головы из окон, они смеялись, разговаривали, зло подшучивая над скрипачом.

— Она была в меня влюблена, — задумчиво сказал Майетт.

Он никогда не предполагал, что произнесет эти слова вслух в пустом голубом ресторане, он был растерян и слегка потерян, когда понял, что громко произнес их; эти слова прозвучали хвастливо, а он совсем не хотел хвастаться, да и чем тут хвастаться, если тебя любит девушка из варьете. Он покраснел, когда все стали над ним подсмеиваться.

— Ах уж эти девушки, — сказал Стейн, покачивая головой. — Знают, как окрутить мужчину. Это все обаяние сцены. Помню, когда я был молодым парнем, часами ждал у артистического подъезда, чтобы только увидеть какую-нибудь потаскушку, танцевавшую в первом ряду. Шоколад. Ужины. — Он на мгновение остановился, увидев грудку дикой утки у себя на тарелке. А потом добавил: — Огни Лондона.

— Раз зашел разговор о театре, Джанет, хотите сегодня вечером сходить со мной куда-нибудь? — спросил Майетт.

Он назвал ее по имени, чувствуя себя с ней непринужденно после того, как узнал, что ее мать была еврейка, а дядя у него в руках.

— С удовольствием пошла бы, но я обещала мистеру Сейвори пообедать с ним.

— Мы могли бы пойти в ночное кабаре.

Но он не собирался позволять ей обедать с Сейвори. Весь день он был слишком занят и не мог побыть с ней; ему пришлось провести в конторе много часов, распутывая все дела, которые Экман так искусно запутал; да еще нужно было нанести кое-кому визиты. В половине четвертого, проезжая на машине через Ипподром, он увидел, как окруженный детьми Сейвори фотографирует; он снимал быстро, успел три раза нажать грушу, пока такси проезжало мимо, и всякий раз дети потешались над ним. Только в половине седьмого Майетт вернулся в отель.

— Мисс Пардоу у себя, Калебджян?

Калебджян знал все, что происходило в отеле, Его полная осведомленность объяснялась только непоседливостью: он вдруг нырял куда-то из пустынного холла, с шумом носился вверх и вниз по лестницам, проникал в отдаленные гостиные, а потом возвращался к своей конторке и сидел без дела, зажав руки между коленями.

— Мисс Пардоу переодевается к обеду, мистер Карлтон Майетт.

Однажды, когда один из членов правительства останавливался в отеле, Калебджян огорошил дотошного сотрудника британского посольства, позвонившего по телефону: «Его превосходительство в уборной. Но он пробудет там еще не больше трех минут». Калебджян рысцой бегал по коридорам, подслушивал у дверей ванных, затем возвращался к своей конторке, где ему нечего было делать, кроме как раскладывать в голове по полочкам крохи полученных сведений. В этом была вся жизнь Калебджяна.

Майетт постучал в дверь номера Джанет Пардоу.

— Кто там?

— Можно войти?

— Дверь не заперта.

Джанет Пардоу почти кончила переодеваться. Ее вечернее платье лежало поперек кровати, а она сидела перед туалетом и пудрила себе руки.

— Вы и в самом деле собираетесь обедать с Сейвори?

— Так ведь я обещала!

— Мы могли бы пообедать в «Пера-Палас», а потом пойти в «Пти Шан».

— Вот было бы чудесно! — сказала Джанет Пардоу и принялась красить ресницы.

— Кто это? — Майетт указал на большую фотографию в складной рамке: женщина с квадратным лицом. Волосы круто завиты; фотограф попытался заретушировать резкие очертания ее подбородка.

— Это Мейбл. Она ехала со мной в поезде до Вены.

— Я вроде бы ее не видел.

— Теперь она коротко подстрижена. Это старая фотография. Мейбл не любит сниматься.

— Она выглядит мрачно.

— Я поставила здесь ее фото на случай, если стану гадко себя вести. Она пишет стихи. На обратной стороне написаны какие-то. По-моему, очень плохие. Я ничего не понимаю в поэзии.

— Можно я прочту?

— Конечно. Вам, наверное, кажется забавным, что кто-то посвящает мне стихи. — Джанет Пардоу посмотрелась в зеркало.

Майетт перевернул фотографию и прочел:


Стройна, скромна, но, как вода, прохладна

И недоступна, хоть и ненаглядна.

Русалка, знаю я твою беду.

Стремишься в море, а живешь в пруду.

Здесь затхлый омут, потерпи чуть-чуть.

Отправишься ты в море, в дальний путь.


— Оно нерифмованное. Или рифмованное? А все-таки, что оно означает?

— Я думаю, оно звучит как комплимент, — ответила Джанет Пардоу, полируя себе ногти.

Майетт сел на край кровати и стал рассматривать Джанет. «Что бы она сделала, если бы я попытался соблазнить ее?» — подумал он. Ответ он знал: она бы рассмеялась. Смех — лучшая защита целомудрия.

— Вы не будете обедать с Сейвори. У меня такие люди вызывают отвращение. Выскочка из-за прилавка.

— Дорогой, я же обещала. А кроме того, он ведь гений.

— Вы сейчас спуститесь со мной вниз, быстро сядете в такси и будете обедать в «Пера-Палас».

— Бедняга, он никогда не простит мне этого. А было бы забавно.

«Вот так-то, — подумал Майетт, поправляя черный галстук. — Все теперь просто, когда я знаю, что ее мать была еврейкой». Было так легко без умолку разговаривать с ней во время обеда и вести ее под руку, когда они шли пешком от «Пера-Палас» к «Пти Шан», расположенному возле английского посольства. Ночь была теплая, ветер утих; все столики в саду были заняты. Суботица стала еще более нереальной, когда он вспомнил, как снег бил ему в лицо. На сцене француженка в смокинге важно расхаживала с тростью под мышкой и пела песенку о «моей тетушке» — благодаря Спинелли эта песенка стала популярной в Париже лет пять тому назад. Турки смеялись и болтали, как горластые домашние птицы, потягивая кофе и качая маленькими, словно покрытыми перьями головами, а их жены, с одутловатыми тупыми лицами, лишь недавно освобожденные от чадры, сидели и молча глазели на певицу. Майетт и Джанет Пардоу шли вдоль сада в поисках свободного столика, пока француженка пронзительно кричала, смеялась и вышагивала, безнадежно предлагая свои непристойности безразличным и невеселым зрителям. Пера круто спускалась вниз, у их ног огни рыбачьих лодок на Золотом Роге вспыхивали, как карманные фонарики; официанты сновали вокруг, подавая кофе.

— Вряд ли мы найдем столик. Придется войти вовнутрь театра.

Какой-то толстяк помахал им рукой и улыбнулся.

— Вы его знаете?

Майетт немного подумал и потом ответил:

— Да, кажется… Его фамилия Грюнлих.

Он ясно видел этого человека только дважды: один раз, когда тот влезал в машину, и второй раз, когда он вылезал из нее, намереваясь сесть в стоявший на станции освещенный поезд. Его воспоминания об этом человеке были смутны, казалось, он знал его когда-то ближе, но было это давно и в другой стране. Едва они миновали его столик, Майетт сразу забыл о нем.

— Вон там свободный столик.

Под столом их ноги коснулись одна другой. Француженка, качая бедрами, исчезла, а из-за кулис по сцене колесом прошелся мужчина. Он встал на ноги, снял шляпу и сказал что-то по-турецки, отчего все засмеялись.

— Что он сказал?

— Я не расслышал.

Мужчина бросил в воздух шляпу, поймал ее, поклонился, почти согнувшись пополам, и выкрикнул одно только слово. Все турки опять захохотали, и даже их жены с одутловатыми лицами заулыбались.

— Что он сказал?

— Это, должно быть, диалект. Я не понял.

— Я хотела бы что-нибудь трогательное. Слишком много выпила за обедом и стала сентиментальной.

— Здесь хорошо кормят, правда? — с гордостью сказал Майетт.

— Почему вы не останавливаетесь здесь? Говорят, это лучший отель.

— Ну, знаете, наш тоже очень хороший, и мне нравится Калебджян. Он всегда действует на меня успокаивающе.

— А все-таки, лучшая публика…

На сцене танцевала группа девушек в шортах и в гвардейских шапках. На шее у них висели свистки, но сидевшие за столиками турки не понимали значения всего — они не привыкли видеть гвардейцев в шортах.

— Думаю, это английские девушки, — сказал Майетт и вдруг наклонился вперед.

— Вы знакомы с кем-нибудь из них?

— Я думал… надеялся… — Но он, пожалуй, испугался при появлении «Девочек Данна». Корал не говорила ему, что собирается танцевать в «Пти Шан», но, скорее всего, она еще и сама этого не знала. Он вспомнил, как она, храбрясь, растерянно вглядывалась в полную разных звуков темноту.

— Мне нравится «Пера-Палас».

— Да, я как-то здесь останавливался. Но со мной случилась одна неприятность. Поэтому я никогда больше тут не жил.

— Расскажите мне какая. Ну, не ломайтесь, расскажите же.

— Так вот. Со мной была подружка. Казалось, очень милое юное существо.

— Из варьете?

«Девочки Данна» запели:


Так волнует сердце, если молод,

Когда тебя бросает в жар и в холод.


— Нет, нет. Она была секретарем моего друга. Торговый флот.

— «Идите сюда, к нам. Идите сюда», — пели «девочки Данна». Несколько английских моряков, сидевших в конце сада, захлопали и закричали:

— Подождите нас. Мы идем.

Один моряк начал пробираться между столиками к сцене.


Что чувствуешь, скажи?

Но только честно!

В гостинице один,

А номер твой двухместный!


Моряк упал на спину, и все засмеялись: он был совершенно пьян.

— Это было ужасно, — продолжал Майетт. — Она вдруг помешалась около двух часов ночи. Кричала и била все вокруг себя. Ночной портье поднялся наверх, и все постояльцы вышли в коридор. Они подумали, я с ней что-то делал дурное.

— А вы делали?

— Нет. Я крепко спал. Это было ужасно. С тех пор я даже на одну ночь не останавливаюсь здесь.

«Идите сюда. Идите сюда».

— Какая она была?

— Я ничего не могу о ней вспомнить.

— Вы не представляете, как я устала жить с женщиной, — тихо произнесла Джанет Пардоу.

Их руки случайно встретились на столе и так и остались рядом. Волшебные фонарики, висевшие в кустах, отражались в ее ожерелье; в самом конце сада, за ее плечом, Майетт увидел Стейна, пробиравшегося между столиками с трубкой в руке. Это была массированная атака. Ему стоило лишь нагнуться к ней и предложить ей выйти за него замуж, и тогда будет устроена не только его семейная жизнь, но и нечто большее: он купит фирму Стейна за назначенную им цену, и тот будет удовлетворен, — ведь его племянница войдет в правление. Стейн подошел ближе и помахал трубкой; ему пришлось обойти лежащего на земле пьяницу, и во время этой минутной передышки у Майетта не возникло никакой мысли, которая шла бы вразрез с его будущей безмятежной оседлой жизнью. Он вспомнил Корал и их неожиданную странную встречу; тогда он думал, что все так же обычно, как дым сигареты, но ее лицо он помнил смутно, может быть потому, что в поезде было почти темно. Она была блондинка, она была тоненькая, но он не мог вспомнить черты ее лица. «Я сделал для нее все, что мог, — уверял он себя, — и, во всяком случае, мы расстались бы через несколько недель. А мне ведь пора обзаводиться семьей».

Стейн опять помахал трубкой, а «Девочки Данна» топнули ножками и засвистели в свистки.


Помню, как мы на вокзале

Нашу тетушку встречали,

Фью, фью, фью!


— Не возвращайтесь к ней. Оставайтесь со мной, — сказал Майетт.


Подошел экспресс Стамбульский.

Нам навстречу шляпки, блузки,

Фью, фью, фью!


Она кивнула головой, и руки их соединились. «Интересно, контракт уже в кармане у Стейна?» — подумал Майетт.


Читать далее

Добавить комментарий

Нецензурные выражения и дубли удаляются автоматически. Избегайте повторов, наш робот обожает их сжирать. правила

Скрыть