Гарнитура: Тип 1 Тип 2 Тип 3 Тип 4 Тип 5 Тип 6 Тип 7 Тип 8
Размер: A A A A A A

Онлайн чтение книги Убийство в Орсивале
XXVII

Как Лекок предвидел, так все и случилось. Лоранс вовсе не умирала, ее письмо к родителям оказалось гнусной подделкой. И госпожой Вильсон, которая обитала в квартире, куда ворвались сыщик и отец Планта, была действительно она.

Она поселилась в этом неизвестном для нее доме, покойница для всех, кто ее знал, без семьи, без друзей, без единой души на всем белом свете, которая поддержала бы ее в случае нужды, и в полной зависимости от такого же, как и она, беглеца, способного завтра же разорвать хрупкие узы, которые еще связывали его с ней сегодня.

Это была она, чувствовавшая под своим сердцем ребенка, знавшая, что скоро она станет матерью, и в то же время сознававшая себя глубоко несчастной и красневшая при одной только мысли о материнстве, составляющем такую гордость для законных жен.

Тысячи воспоминаний о прошедшем наполняли все ее существо и неумолимые, как угрызения совести, доводили ее до отчаяния. Сердце ее изнывало при одной только мысли о подругах, о матери, о сестре, о тех днях, когда она была еще невинна, и о чистых радостях под родительской кровлей.

И, полулежа на диване в кабинете Гектора, она горько плакала, когда его не было.

Она оплакивала свою разбитую в двадцать лет жизнь, свою погибшую молодость, свои радостные надежды, потерянную честь, уважение к себе, которого она уже не находила вовсе.

Послышался шум, и дверь в кабинет отворилась.

Лоранс подумала, что вошел Гектор, быстро поднялась и, чтобы скрыть от него свои слезы, торопливо убрала от глаз платок.

На пороге показался незнакомый ей человек — Лекок — и почтительно ей поклонился.

Она испугалась. Уже сколько раз за эти два дня Треморель говорил ей: «Необходимо прятаться лучше, за нами следят», что, не имея за собой никакой вины, она задрожала, не зная почему.

— Кто вы? — спросила она с достоинством. — Как вы осмелились проникнуть сюда? Что вам угодно?

Вместо ответа он сделал шаг в сторону и открыл стоявшего позади него отца Планта.

Она узнала своего старого друга, громко вскрикнула и едва не лишилась чувств.

— Вы! — пробормотала она. — Это вы!..

Старик судья был взволнован еще больше, чем она. Неужели перед ним действительно была Лоранс? Горе сделало свою работу и, казалось, состарило ее. Перестав утягиваться из боязни умереть, она казалась заметно располневшей в талии.

— Зачем вам было искать меня? — обратилась она к нему. — Зачем было прибавлять к моим страданиям еще одно? Ах, я ведь говорила Гектору, что никто не поверит тому письму, которое он мне продиктовал. Есть несчастия, от которых может спасти одна только смерть.

Отец Планта хотел отвечать, но Лекок не мог допустить разговора между ними.

— Мы отыскиваем не вас, сударыня, а господина Тремореля.

— Гектора? А зачем? Разве его свободе угрожают?

Боясь поразить несчастную девушку, вся вина которой состояла лишь в том, что она поверила клятвам негодяя, Лекок помедлил.

— Треморель совершил тяжкое преступление, — сказал он.

— Он? Вы лжете! Этого не может быть!

Сыщик печально покачал головой.

— К несчастью, я прав, — отвечал он. — Треморель убил свою жену в ночь со среды на четверг. Я — агент тайной полиции и имею приказ его арестовать.

Она ужаснулась, но все еще оставалась на ногах.

— Что ж! — воскликнула она, полная энергии и вместе с тем отчаяния. — Арестуйте и меня, я его сообщница.

И она вскрикнула так, как может только вскрикнуть влюбленная женщина. Отец Планта застыл на месте, но Лекока это не удивило вовсе.

— Нет, сударыня, — возразил он, — нет, вы не сообщница этого человека. Кроме того, убийство его жены составляет еще не все его преступления. Знаете вы, почему он не мог на вас жениться? По уговору с Бертой, которая была его любовницей, он отравил Соврези, своего спасителя и лучшего друга. Мы имеем доказательства этого.

Это уже было выше сил несчастной девушки. Она зашаталась и в бессилии повалилась на кушетку.

Теперь она больше не сомневалась ни в чем. Это ужасное открытие подняло перед ее глазами завесу, которая скрывала от нее прошедшее. Да, отравление Соврези объяснило ей теперь все поведение Гектора, его положение, страхи, обещания, ложь, стыд, его беспомощное состояние, брак, бегство — одним словом, все.

Но она попыталась еще если не защитить Тремореля, то взять на себя половину его вины.

— Я знала все, — пробормотала она голосом, едва слышным от рыданий. — Мне было известно все.

Мировой судья был в отчаянии.

— Как вы его любите, бедное дитя! — воскликнул он. — Как вы в него влюблены!

Это полное горя восклицание возвратило Лоранс ее энергию, она сделала усилие над собой и поднялась. Глаза ее горели негодованием.

— Я люблю, — воскликнула она, — я!.. Ах! Вам, моему единственному другу, я могу объяснить свое поведение, потому что только вы один можете меня понять. Да, я любила его, это правда; я так любила его, что забыла свой долг, саму себя. Я ничего не знала об ужасном убийстве Соврези, но Гектор клялся мне, что его честь и жизнь находятся в руках у Берты и что она в него тоже влюблена. И я дала ему свободу, я позволила ему жениться на ней, пожертвовав для его счастья тем, что считала дороже жизни. Убежав с ним из дому, я второй раз пожертвовала собой для него. Когда я увидела, что скрывать мой позор уже больше невозможно, я хотела умереть. И если я еще жива, если я написала к матери то бесчестное письмо, если я уступила просьбам Гектора, так только потому, что он заклинал меня счастьем моего ребенка… нашего ребенка.

Лекок, чувствовавший, что время не терпит, попробовал было вставить слово, но Лоранс не обратила на него внимания.

— Но что же делать! — продолжала она. — Я его любила и последовала за ним. Теперь я его. Верность ему — вот единственное извинение моего греха. Я исполню свой долг. Я не могу быть невиновной, когда мой любовник совершил преступление. Я требую для себя половины наказаний.

Она говорила это с таким возбуждением, что сыщик стал уже отчаиваться в том, что когда-нибудь ее успокоит, как вдруг два протяжных свистка донеслись до него с улицы. Это возвращался Треморель. Медлить было нельзя, и Лекок схватил Лоранс за руку.

— Все это, сударыня, — резко воскликнул он, — вы все расскажете потом судебному следователю, а данное мне приказание относится к одному только Треморелю. Вот приказ о его аресте… — Он вытащил при этих словах приказ Домини и положил его на стол.

Лоранс заставила себя быть спокойной.

— Разрешите мне, — обратилась она к Лекоку, — только пять минут поговорить с Треморелем.

Лекок задрожал от радости. Он предвидел это желание, он ожидал его.

— Только пять минут! — ответил он. — Но откажитесь, сударыня, от всякой надежды спасти преступника. Дом оцеплен со всех сторон. Посмотрите на двор и на улицу, и вы увидите в засаде моих людей. Кроме того, я сам останусь здесь, в соседней комнате.

Уже слышны были на лестнице шаги графа.

И когда Лекок и отец Планта выходили из комнаты, она произнесла тихо, так что сыщик не мог ее услышать:

— Будьте покойны, мы не убежим.

Она задернула за ними портьеру, и вовремя, потому что Гектор выходил. Он был бледен как смерть, а выражение глаз у него было как у сумасшедшего.

— Мы погибли, — сказал он. — Нас преследуют. Смотри, вот письмо, которое я получил, но оно подписано вовсе не тем лицом, от кого пришло. Реш сам сказал мне это. Собирайся, бежим, бросим эту квартиру…

Лоранс измерила его взглядом, полным негодования и стыда.

— Поздно, — сказала она.

Выражение ее лица и голос, несмотря на волнение, поразили Тремореля.

— Что случилось? — спросил он.

— Все известно. Все уже знают, что ты убил свою жену.

— Это ложь.

Она пожала плечами.

— Ну что ж? Да, это правда! — воскликнул он. — Но я сделал это потому, что безумно тебя любил!..

— Неужели? Не из любви ли ко мне ты также отравил Соврези?

Он понял, что действительно все уже открыто, и не пытался ничего отрицать.

— Но что же делать? — воскликнул он. — Что предпринять?

Лоранс притянула его к себе и тихим голосом проговорила:

— Спасай имя Треморелей. Оружие здесь!

Он отступил назад, точно увидел перед собой смерть.

— Нет, — воскликнул он, — нет! Я могу еще убежать, скрыться, я уйду один, а ты после ко мне приедешь.

— Я уже сказала тебе, что поздно. Полиция окружила весь дом. Тебе грозит каторга или эшафот.

— Можно бежать через двор.

— Там расставлена стража, можешь убедиться в этом сам.

Он подбежал к окну, увидел людей Лекока и тотчас же в ужасе отскочил на середину комнаты.

— Можно еще попытаться, — сказал он. — Стоит только еще раз переменить наружность!

— Ничего не выйдет из твоего переодевания! Вот здесь — сам агент тайной полиции, он же принес сюда приказ о твоем аресте.

Треморель понял, что погиб безвозвратно.

— В таком случае умереть! — пробормотал он.

— Да, это необходимо, но вперед изволь написать признание в совершенном тобой преступлении, чтобы не пало подозрение на невинного…

Машинально он опустился на стул, взял перо, которое подала ему Лоранс, и написал: «Готовый явиться перед лицом Всевышнего, сим объявляю, что только я один, без сообщника, отравил Соврези и убил затем свою жену, графиню Треморель».

Когда он подписал эту записку, Лоранс достала из письменного стола пистолеты. Гектор схватил один из них, она оставила другой для себя.

Он дрожал так, что каждую минуту револьвер готов был вывалиться у него из рук.

— Лоранс, дорогая моя, — обратился он к ней, — что ты намерена делать?

— Я? — отвечала она. — Я ведь поклялась тебе, что всегда и везде буду следовать за тобой. Теперь понял?

— Ах, ведь это ужасно, ведь не я отравил Соврези, это Берта, я могу доказать это; быть может, с хорошим адвокатом…

Лекок не проронил в этой ужасной сцене ни единого звука. Умышленно или нет — кто знает? — он толкнул дверь, и она заскрипела.

Лоранс подумала, что дверь отворяется, что это выходит Лекок и что Гектор живым попадает в руки полиции…

— Жалкий трус! — воскликнула она. — Спускай курок, или же я…

Он не решался. Скрип двери послышался опять.

Она выстрелила в него в упор, и Треморель, как сноп, повалился мертвый.

Быстрым движением Лоранс схватила другой револьвер и уже повернула его дулом к себе, но Лекок выскочил из засады и вырвал его у нее из рук.

— Несчастная! — воскликнул он. — Что вы хотите делать?

— Умереть. Больше мне не для чего жить.

— Нет, вы можете еще жить, — ответил сыщик. — Скажу даже более, вы должны жить.

— Я погибшая девушка.

— Нет. Вы — бедное дитя, обольщенное негодяем. Вы виновны, но вы должны жить, чтобы искупить свою вину. Тяжкие страдания, выпавшие вам на долю, имеют свою миссию, они посланы вам для самопожертвования и для милосердия. Живите, и то доброе, что будет вами совершено, привяжет вас к жизни. Вы сдались на лживые обещания преступного человека, вспомните же, вы богаты, а сколько сейчас бедных, но честных девушек, которые вынуждены продавать себя из-за куска хлеба. Идите же к этим несчастным, протяните им руку помощи, и их честное имя возвратит честь и вам.

Лекок все время не спускал глаз с Лоранс и заметил, что его слова задели ее за живое.

— Кроме того, — продолжал он, — ваша жизнь принадлежит не вам одной, ведь вы — мать.

— Э, — отвечала она, — для моего ребенка было бы гораздо лучше, если бы я умерла сейчас. Все равно мне придется умереть со стыда, когда он спросит у меня, кто его отец…

— И вы ответите ему, указав на честного человека — вашего старого друга господина Планта, который готов дать ему свое имя.

Старик судья едва стоял на ногах.

— Лоранс, — едва имел он сил произнести, — дорогая моя, клянусь вам в этом, согласитесь…

Эти простые слова, произнесенные с бесконечной нежностью, убедили наконец молодую женщину, и она решилась. Она была спасена.

Лекок тотчас же набросил на плечи Лоранс шаль, лежавшую на кресле, и вложил ее руку в руку Планта.

— Отправляйтесь отсюда, — обратился он к судье, — уходите. Мои люди уже предупреждены, они пропустят вас, а у Пало приготовлена для вас карета.

— Куда же нам идти?

— В Орсиваль. Куртуа уже извещен, что его дочь жива, и он ее поджидает. Идите же! Скорее!

И они вышли.

Оставшись один, Лекок прислушался, как отъехала карета с Лоранс и Планта, и, постояв немного у трупа Тремореля, бегом побежал к лестнице и стал сзывать своих людей.

— Вот, — сказал он им, — негодяй, которого мне не удалось арестовать и предать суду. Это я его убил. Имел ли я на это право? Нет, но моя совесть нисколько не упрекает меня.

Читать далее

Добавить комментарий

Нецензурные выражения и дубли удаляются автоматически. Избегайте повторов, наш робот обожает их сжирать. правила

Скрыть