Были когда-то такие стишки:
Это дело так же ново,
Как фамилия Смирнова.
Может быть, я их несколько перевираю — неважно. Но клянусь честью, я действительно не могу понять, что во мне интересного и что я должен рассказывать. А вещей, которые мне самому непонятны, я взял за правило не делать. Вот так. Если вам угодно — задавайте вопросы.
И Смирнов даже поклонился со старомодной грацией, так не вязавшейся с его синей спецовкой, испачканной смазочными маслами всех марок.
— Извольте, — повторил он тоном графа из пролеткультовской пьесы. — Я вас слушаю.
Но все это было стариковское кокетство. Ему страшно Хотелось говорить. Когда потом я пытался вставить хоть словечко, он умоляюще хватал меня за руку и кричал:
— Минуточку!
Удивительно красивый старик. Тут тянет писать банальности: «сереброголовый орел, сивый рыцарь, глаза, молодо сверкающие под кустистыми бровями» и т. д. Ему семьдесят лет. Природа, раздумья и труды имели достаточно времени, чтобы обточить замечательное лицо — четкое и живое.
Николай Алексеевич Смирнов усадил меня на лавку под вопиющим плакатом: «Тов. Баландин! Со слезами просим убрать отвалы!!!» Сел рядом, но тотчас же вскочил и воскликнул:
— Вы спрашиваете: почему я на восьмом десятке не пенсионер? Почему я хожу тут среди атомов и прочего, а не содействую домоуправлению, не выращиваю гладиолусы и не пишу ехидных писем поэтам? — Мол, не является ли, товарищ поэт, ваше стихотворение «Усталая лошадь» клеветой на нашу славную конницу?
Он говорил все это с жестокостью мальчика, не верящего, что сам когда-нибудь будет стариком. С жестокостью здоровяка, считающего, что все болезни — придурь.
— Вы спрашиваете, почему я здесь? (Я ни о чем не спрашивал.) Очень хорошо, я вам отвечу!
Нет, Смирнов не собирается рассказывать свою биографию: длинно и не к чему! Всю жизнь по стройкам. Теперь уже на географическую карту смотрит, как на семейную фотокарточку, — все знакомо, все свое: и Владивосток — свой, и Пенза — своя, и какой-нибудь Алексин — тоже свой. Поработал, понаставил котлов — сам сбивается со счета. Но для монтажника такая биография — ничего выдающегося. «В границах нормы», как выражаются эскулапы (он, увы, теперь знает, как выражаются эскулапы!).
Свой рассказ он начнет с 1955 года. Он тогда работал в Монголии, в Улан-Баторе. Монтировал котел на промкомбинате. Небольшой, но важный. И еще кое-чему учил местных ребят. Так что его там уважали.
Монголы прекрасные, добрые люди. И у него там жизнь была прекрасная. После работы — на «виллис». Степь как стол ровная. Гонишь без дороги со скоростью 120 километров. Ш-ш-ш — только шуршит. Потом озера. Ружьишко подхватил — и бац, бац, бац! Там турпаны — птицы такие. Водоплавающие. Неземной красоты. А ты их бац, бац! Честью клянусь.
Но в конце концов скрутило там Николая Алексеевича. Климат тяжелый. Он похудел на десять кило.
С сердцем какая-то гадость началась: застучит-застучит, потом вдруг остановится. Смирнов вздохнул и сказал почти весело:
— Мы матросы, мы вспоминаем о боге, когда летим вниз головой с бом-брам-реи. Никогда ведь раньше не болел. Я испугался и сразу собрался домой, в Москву. Оформил все, что нужно, купил чемодан (в Монголии очень хорошие изделия из кожи). Купил и сам подумал: не трепыхайся, Коля, кажется, прошло твое время эксплуатировать чемоданы.
Уже билет в кармане, отъезд через два дня. И тут меня приглашает сам посол.
Разговор с послом был такой: надо выручать советскую школу в Улан-Баторе. Там прогорел котел. Местные специалисты чинить не берутся, а скоро холода. Вся надежда на такого гроссмейстера, как уважаемый Николай Алексеевич.
— Да, — ответил Николай Алексеевич, — я уважаемый и все такое прочее, но я по личным обстоятельствам остаться не могу.
— Очень жаль, — сказал посол. — Всего доброго. Счастливого вам пути, Николай Алексеевич.
— Но надо посмотреть котел, — сказал Смирнов.
Словом, он остался, потому что котел «Лешапель» был старый и дрянной. И теперешние мастера могли только смеяться над таким динозавром. А он, Смирнов, мог не только смеяться, он в начале века сплошь с такой рухлядью возился. Например, монтировал электростанцию Стахеева. Был такой фабрикант Стахеев, богатый человек. Так он не доверял городу или просто дурил и завел себе домашнюю электростанцию.
— Перебрал котел по косточке. Сам был и за прораба, и за монтажника, и за грузчика. Вы же сами знаете, как у нас водится: видят, что человек везет, так на него еще наваливают. Но не обращайте внимания, это я от дурного характера говорю. У них в самом деле с людьми было туго.
Работаю себе, худею. На детишек посматриваю без особой сентиментальности: надо ж вам было мерзнуть! Будь на вашем месте взрослые, я бы, ей богу, плюнул на этот котел «Лешапель» и давно бы уехал.
И тут вдруг письмо из Москвы. От моей Натальи Николаевны. У нас там в Москве квартиру обворовали. Начисто. Письмо отчаяннейшее. Потому что у нас действительно было много хороших вещей. Я ведь иногда большие деньги зарабатывал, а живем с Наташей вдвоем.
Только не смейтесь. Для меня, сами понимаете, не бог весть какая трагедия. Ружья, правда, жалко (бельгийское было ружье, пятизарядное, фирмы «Браунинг»). Но для Наташи действительно трагедия, крушение эмирата. Ее тоже можно понять. Ведь она у меня не работала, и детей не было, так что для нее эти вещи имели исключительное значение. Она их с большим вкусом подбирала, очень любила, она прямо расплавилась, когда все разом пропало.
Мне хорошо, я стою на деле: чтоб меня расплавить, нужна по меньшей мере атомная война. А Наташа что...
Очень мне было ее жалко. Представлю себе, как она, бедная, плачет в пустой комнате, и уже ни о чем не могу думать. А тут лежит котел в полуразобранном состоянии, и скоро морозы. Конфликт между любовью и долгом, как у вас говорится. И я уже работал как сумасшедший, очень спешил. И надорвался: получил ко всем своим делам еще паховую грыжу. Последние дни там я уже не работал, только давал указания. Есть ведь люди, которые всю жизнь так. Но я вот попробовал и не позавидовал им. Нет, клянусь честью!
В Москву прибыл на аэроплане. И прямо в институт Склифосовского, под нож. Полежал сколько полагалось и вышел с художественно составленной бумагой, в которой описывались разные медицинские ужасы.
Словом, все ясно. Какой-то небесный бухгалтер с просиженными крыльями уже поставил птичку против фамилии «Смирнов». В книге «Исходящие». Весьма грустно, сами понимаете, молодой человек.
В тресте проявили чуткость. Дали новую работу, легкую. На постройке большой ТЭЦ. И стал я заниматься снабжением. Так сказать, попробовал силы на несвойственной мне работе. Но победы не одержал.
Он засмеялся, показав все тридцать два стальных зуба.
— Вы пасьянсами не развлекаетесь? Есть такой пасьянс «Честный интендант». Очень трудный. Редко выходит. Но это так, просто к слову.
Я на ТЭЦ вот как назывался: помощник начальника по материально-техническому снабжению. Работа была сложная и нервная. Номенклатура большая — и металл, и лес, и смазочные материалы, и ты, господи, знаешь, что еще.
Например, турбинистам срочно понадобилась какая-то аверина мазь. Узнал, что это такое. Это мазь против вшей, она в войну употреблялась. Один старик был, Мироненко, моих лет, — очень знающий турбинист. Так он эту аверину мазь вместе с олифой, спиртом, суриком и свиным салом употреблял для мастики. Это был его личный способ приготовления мастики.
Хорошие турбинисты фабричной не пользуются — они сами ее готовят. А мастика — это очень важная вещь. Ею смазывают соприкасающиеся части поверхностей разъема. Ну, чтоб вам было понятно, верхней и нижней части цилиндров турбины.
Так вот, аверина мазь. А ее нету. Вши-то давно вывелись.
— Это фантазия, бзик, — сказал турбинистам начальник участка. — Обойдемся.
Но я такие бзики уважаю, я сам их имел, когда был прорабом. Я достал-таки аверину мазь. Через органы здравоохранения. Я бы все доставал, даже самое редкое, даже самое невообразимое. С любовью и охотой! Но ловчить, как положено у снабженцев (напишите «у некоторых», а то редакция не пропустит), ловчить я ни за что не хотел. И из-за этого в значительной мере страдало наше техническое обеспечение.
Начальник участка — прекрасный человек — очень мне сочувствовал, но говорил: «Будьте, Николай Алексеевич, более гибким, в каждой игре есть свои правила». Правила были противные. Все инстанции, к которым ты обращаешься, заранее предполагают, что ты жулик или ловчила. И делают на это научно установленную поправку. Мне, скажем, нужна тонна электродов. Вещь дефицитная. Я и пишу: «Прошу отпустить электродов одну тонну». Начальство пишет резолюцию: «Отпустить четыреста килограммов». Вот если бы я попросил две с половиной тонны — дали, бы тонну. У них там поправочный коэффициент. Можно сказать — официальный. Я кричу: что же вы, люди, делаете? Это же сумасшествие какое-то! Цепная реакция вранья. Смеются: учиться, папаша, никогда не поздно.
Я не наивная барышня и знаю, что на свете бывает. Но я как-то далек был от таких вещей. Я подобную подлость не мог принять. Однако что тут делать? Когда мы сидели без металла и наши монтажники от меня отворачивались, потому что у них горели сроки и заработок горел, я купил в магазине на свои деньги литр водки. И поехал к завбазой. Он мне давно намекал: мол, в вашем распоряжении спирт для технических нужд. А это и есть техническая нужда. Я спустился к нему в холодный подвал, и меня прямо зазнобило. Я достал из-за пазухи бутылки, завернутые в газету «Советская Россия» (там еще заголовок был «К новым подвигам, молодые патриоты!»), поставил бутылки на стол.
— Ага, — смеется тот. — Очень приятно, значит, у вас и «Столичная» есть для технических нужд... Сейчас сообразим стаканчики.
— Пейте сами, — говорю, — раз вы такая сволочь. А нам без металла зарез!
А завбазой обиделся.
— Вот какой у вас подход, товарищ Смирнов. По-хорошему я бы вам все сделал. А так, забирайте вашу водку — ничего не будет.
Я забрал — пусть хорошие люди выпьют — и ушел с этой поганой базы. Поздно мне учиться такому.
Звоню ему по делу через неделю. «Он занят, — отвечают. — На партбюро». И я себе вдруг представил, как он там встает и читает людям мораль: выполнение, семилетка, вперед. Очень живо себе представил. И меня прямо перевернуло. Доказать про него ничего не мог, но набить ему морду мне очень хотелось.
Как это получается? Рядом же с ним работают монтажники. Правильные люди. Друзья, товарищи и братья.
Работа пыльная и не денежная. На высоте. Если оттуда полетишь, то — «прощай, друг, вечная тебе память!». Жизнь цыганская — нынче здесь, завтра там. И все по доброй воле, все с открытым сердцем. А рядом существует вот такая мразь. Ведь существует.
Стал я пробивать все, что надо, в более высоких сферах. Там начальники были почему-то очень похожи друг на друга. Видно, какой-то главный начальник снабжения подбирал их по своему образу и подобию. Они были полные, но квадратные, со спокойными такими, властными лицами. Они носили длинные пальто с серыми каракулевыми воротниками и каракулевые ушанки с кожаным верхом. Они мне говорили:
— Не обобщайте. Давайте конкретно, что вам надо.
Потом большие начальники говорили: «Хорошо, я подскажу товарищам», а небольшие: «Хорошо, я дам команду». В общем, что мне требовалось — я как-то вырывал.
Но в принципе ничего не менялось. Только мне становилось хуже. Каждую ночь меня будило сердце. Проснусь, пососу валидола и уже до самого утра заснуть не могу. Лежу в темноте и сочиняю речи. Блестящие, надо вам сказать, речи, тонкие, остроумные, разящие наповал. Но, к сожалению, когда приходило время их произносить, получалось гораздо хуже, просто плохо получалось. В кабинетах я терялся перед толстозадым спокойствием и просто кричал разные лозунги. А лучшие свои сарказмы вспоминал потом, уже на обратном пути. Склероз!
Словом, я не победил. И ушел на пенсию. Монтажники прекрасно меня проводили. Подарили палехскую шкатулку «Иван-дурак и царь-девица». И еще серебряный кубок из магазина «Спорттовары», прямо как какому-нибудь многоборцу. И говорили прекрасные теплые речи, которые-простите мою самонадеянность — показались мне в общем искренними. Кажется, в самом деле они мне отвечали взаимностью...
... Часа полтора мы со Смирновым просидели в красном уголке. Потом нас спугнули ребята, притащившие еще два плаката: «Тов. Баландин! Комсомольский штаб предупреждает...» и «Тов. Баландин! Наше терпение лопнуло!» На другой день мы долго гуляли у речки, разговаривали — вернее, Смирнов рассказывал. Потом я побывал у него в гостях на временной поселковой квартире {пустая комната, на полу гора книг, хороший приемник «ВЭФ» и походная кровать, к стене пришпилена открытка. — Ренуар «Актриса Самари»), Потом мы встречались еще раз двадцать — то на площадке, то в конторе «Энергомонтажа», то в столовой. И он каждый раз что-нибудь вспоминал.
Старые монтажники тоже рассказали мне много интересного — как он в 42-м году за два месяца смонтировал котел на Урале, и как он в 29-м году переспорил всемирную фирму «Бабкок-Вилкокс», и сколько героев и лауреатов он выучил. Но, честно говоря, все эти героические факты ничего не могли прибавить к тому, что я уже понял о Смирнове. Пусть опять говорит он.
— Ах, пенсия, пенсия. Какие дубы она валила. Война не могла, самая адовая работа не могла, а пенсия — рраз, и все!
Это легко понять. Что значит мастеру — если он в самом деле мастер — оставить работу? Это то же самое, что аэроплану остановиться в воздухе. Рухнет аэроплан.
(Вы только это не от себя пишите, ссылайтесь на меня. Не сердите пенсионеров.) Так вот, очутился я на пенсии. Что делать? Я решил не отдаваться на самотек. И пошел к опытному пенсионеру Мише Фадееву. Это мой старый товарищ. Мы с ним вместе лет тридцать работали, и ордена Ленина по одному Указу получили, и в ополчение в сорок первом году в одном взводе ушли.
И я пошел к Мише, чтобы почерпнуть у него передовой опыт в новом для меня деле. Но ничего путного я не узнал. Миша только вздыхал и расспрашивал, что там за щенок работает на его месте. И немножко расстроился, когда я сказал, что щенок ничего, справляется.
А потом Миша долго читал мне стихи собственного сочинения. Поэму «За серп и за молот сражаясь». Там что-то такое рифмуется «отчизна-мать» и «побеждать». Совсем неважные стишки. И это мне было особенно грустно, потому что всегда все, что делал Миша, было наивысшего класса.
Что же было дальше? Пришлось жить по собственной программе. Оказалось — жить можно. Я записался в две библиотеки и еще накупил тысячи на полторы художественной литературы. Мы не из тех пенсионеров, которые ничего, кроме своей сберкнижки, не читают. Купил новый аккордеон (старый тогда украли) и каждый два часа играл по слуху «Турецкий марш» Моцарта. На охоту ездил, пока был сезон. Наташа была очень довольна. А в августе пятьдесят седьмого года Московский всемирный фестиваль молодежи.
Я в фестивальные дни, как мальчишка, бегал по улицам. Общался. С французами познакомился, с итальянскими ребятами из города Чивиттавекиа. С чилийцами в одном автобусе проехался, научился петь «Катюшу» по-испански. «Пор ла рибера иба Катилина». Пять часов в давке выстоял, чтобы попасть в Зеленый театр на вечер Африки. И так далее.
Меня с детства тревожило, что ли, что мир такой огромный и разный. Я еще весной восьмого года сбежал с велосипедного завода «Дукс». Чтобы путешествовать. Завербовался через агентство «Гербе» (было такое в Риге) на строительство Панамского канала. Потом брат Андрей — он на Николаевской железной дороге работал — принес мне газетку «Эхо Австралии». Кто-то в вагоне забыл. Ее эту газетку издавали на русском языке эмигранты в городе Бризбейне.
Австралия, кенгуру, бумеранги. Я туда — бух — письмо: «Хочу к вам». Ответ пришел довольно скоро. Нежно-голубой такой, прозрачный конверт, с водяными знаками. На марке кенгуру. «Г-ну Смирнову Н.А. В собственные руки».
Письмо было короткое: условия жизни здесь очень хорошие, даже не имея специальности, можно зарабатывать столько-то фунтов, но «без самой крайней (три раза подчеркнуто) нужды родину не покидайте. Заклинаю вас, молодой человек. Петр Уткин, секретарь редакции.»
Я не испугался. Махнул для начала на Дальний Восток, оттуда ближе. Шестнадцать суток тащился четвертым классом до Владивостока. Потом плавал на «Киеве», был такой пароход добровольного флота. В Нагасаки нарочно отстал. Жил там в бордингхаузе. А дальше Шанхай, Сингапур, мало ли что еще было. Но я отвлекся. Склероз!
Прошел фестиваль — опять книжки, охота, «Турецкий марш» и приятные покупки. (Наташа со своим тонким вкусом умела находить в магазинах красивые вещи.) А жизни нет. Что-то главное вынуто. Как сказано у Полонского (только по другому поводу):
Но нет любви,
И гаснет жизнь,
И дни текут как дым.
Соберемся с другими пенсионерами на бульваре, знаете, напротив Камерного театра, и беседуем. Что там сказал премьер Икада редактору газеты «Пуркуа па». А сам думаешь: вот раньше я не знал, кто в Японии премьер, и не догадывался, что есть газета «Пуркуа па». А все-таки я оказывал какое-то влияние на международное положение. А сейчас никакого.
С каждым днем становится хуже. И я уже, знаете, с грустью отметил, что магазин похоронных принадлежностей на Новослободской торгует с одиннадцати до девятнадцати часов. Без выходных и без перерыва на обед.
И характер у меня стал портиться. Прочитал в журнале «Техника — молодежи» описание самодельной лодки. И сразу настрочил склочное письмо редактору: «Уважаемый тов. редактор, Вам следовало бы более вдумчиво подбирать авторов, ибо дилетантский проект лодки, опубликованный в вашем уважаемом журнале, компрометирует...» — и так далее. Сейчас самому смешно.
Но по-настоящему глубину бездны я измерил, когда пришел к соседу. В карты играть. Собрался свой брат пенсионер. Распечатали колоду. И вот сосед вынимает из ящика синьку и раскладывает ее на столе. А я всю жизнь чертежи в синьках получал. И что-то во мне задрожало, как у водовозного коняги при виде бочки. Но это был вовсе не чертеж. Это соседу в тресте по знакомству напечатали бланк для преферанса. На синьке. Я вам его опишу. Все как положено: горка, ставка, время, пулька. А во всех четырех углах набор изречений: «Злейшие враги преферанса — жена, скатерть и шум», «Не выигрывай каждый раз — потеряешь партнеров», «Приглашен в темную — береги длинную масть» и «Валет фигура, но дамой бьется».
И меня вдруг охватил ужас. Больший, чем от похоронного бюро. Неужели, Коля, это чертеж твоей дальнейшей жизни? «Валет фигура, но дамой бьется». Бр-р-р!
Но вот однажды вечером, часов в одиннадцать, звонок. Телеграмма. У меня сердце оборвалось. Что-то, думаю, с братом. Других вестей быть не могло. Но читаю: «Просим зайти трест».
Всю ночь я уговаривал себя, что ерунда, какое-нибудь чествование ветеранов или просто кампания по выявлению чуткости. К девяти прибежал в трест. Секретарша новая, спрашивает: «По какому вопросу?» Не знаю.
Оказалось, меня на работу сватают. Надо принять склад оборудования на атомной электростанции. Номенклатура там несколько тысяч названий — сам черт ногу сломит. Нужен старый монтажный волк. Вот так. Некому, говорят, кроме вас. Это, конечно, самая беспардонная лесть, но я на нее поддался. Даже с радостью. «Да, да, да, — кричу, — согласен!»
Но вижу, главный инженер как-то мнется. Уж не знаю, говорит, как к этому подступиться, к материальной стороне вопроса. У вас пенсия какая? Девяносто пять рублей? Вздохнул. Вот, говорит, а оклад там сто десять, да еще вычеты. Так что, выходит, вам фактически придется работать за пять или шесть рублей в месяц. За одну бутылку коньяка «КВ». Но учтите, говорит, вы ведь первым будете в таком деле. Христофором Колумбом! Атомная же станция!
Я согласился. Вы только правильно поймите: это не из какого-нибудь там бескорыстия или высоких чувств. Просто я очень хотел.
После разговора с моей Натальей Николаевной (не стоит вдаваться в подробности) я уехал на место. Действительно, работа любительская! Оборудование на десятки миллионов, тысячи и тысячи прекрасных вещей, от приборчика весом в двести граммов до корпуса реактора весом в двести тонн. Штат у меня десять человек: восемь такелажников — просто львы ребята — и две дульцинеи — уборщица и техник.
Техник — Черняшкина Лида. Честью клянусь, это великая девушка. С кругозором, с великолепной памятью. И я с грустью вижу, что в тресте просто перестраховались, что она лучше меня ориентируется. Я, конечно, до сих пор себя обманываю, утешаю: мол, ничего, превзойду с течением времени. Но в мои годы невесело думать о течении времени...
Его насмешливое лицо стало вдруг печальным и беззащитным.
— Лучше не будем об этом... Ну вот, хожу я по площадке, по реакторному залу, по складу — разглядываю разные марсианские орудия. И думаю: что будет, то будет, а все-таки хорошо, что я сподобился под занавес жизни такую работу получить.
Ведь какая ситуация! Вы прочувствуйте! Человек из прошлого века, появившийся на свет, когда еще аэропланов не было, и кино не было, и чугунка была чудом техники, — и вот работает по атомному делу.
И тут испортили, сволочи, песню. Прибегает ко мне Черняшкина. Эта великая девушка. И говорит: «Я докопалась, я разобралась, на барабанах цифры фальшивые». А у нас были такие большущие барабаны с алюминиевым проводом АС. Люди помнят, что их прибыло семь, а стоят только шесть. И чтоб не замечена была пропажа, указатели веса на барабанах переправлены (провод только по весу учитывается).
Значит, полтонны драгоценного провода утекло. Но я даже не потому так расстроился. Я три недели раскапывал бумаги, потом поехал в прокуратуру и сказал:
«Найдите этого негодяя, который на атомной, на передовой позиции такую подлость сделал!» И следователь, отличный и дельный молодой человек, сразу все понял.
«Дело ясное, — говорит. — Кто-то из ваших коллег загнал этот дефицитный провод колхозным деятелям. Они, знаете, фондов не получают и вынуждены ловчить».
Я три раза к следователю ездил. Нажимал. Считал: не имею морального права снова не победить, как тогда на ТЭЦ. Через месяц пришел ко мне некий Семенов. Пьянее вина. И печальный.
«Вот, — говорит, — не поймали, не доказали, что продано. Просто буду платить за недостачу, как материально ответственное лицо. Но я за другим пришел. Я хочу понять, почему люди такие волки? Вот вы, старый человек, вам бороться за существование уже нет необходимости. Почему же вы меня закопать хотели? Почему вам спать не дает, что другой человек старается жить получше? Тем более, что у меня дети».
Я человека не закопаю. На меня в тридцать седьмом году уполномоченный НКВД кулаком стучал: покажи, что Федоров и Ривкин вредители. Никогда не забуду: он орал и матерился, а лицо у него было совершенно безразличое. Я потом не раз встречал такое: человек кричит — все равно, матерщину или лозунги, — а лицо у него безразличное. Но я тогда уполномоченному ответил: ничего плохого о них не знаю. «Понятно, — кричит, — почему вы не хотите помочь разоблачению врагов народа. Поговорим по-другому». Ну, думаю, все. Но знаете, больше меня почему-то не таскали. Может, не хотели возиться, может опасались испортить цельную картину следствия. А то бы, конечно, все.
Но я опять отвлекся. Так вот, я говорю этому жулику Семенову: «Нет, я не хочу тебя закопать. Но ты мне враг. И себе враг. Еще больший». А у меня к нему не злоба, а жалость какая-то. Вот прожил человек полжизни, почти уже сорок лет, — и ничего не понял. Что значит жить получше. Что значит счастье и несчастье? Не попался — счастье, попался — несчастье. И ничего душе, ничего людям. Он же не человек, хоть у него и дети есть.
Я, откровенно говоря, больно переживаю, что у нас с Наташей нет детей. И много думаю об этом. Но иногда мне кажется: вот было в моей жизни что-то такое, что приравнивается к рождению ребенка. Такое у меня ощущение...
... Все это понемногу, в разное время, рассказал мне Смирнов. Простите, что я свел все воедино.
Последняя наша встреча была совсем короткой. Он сказал:
— Вот я сейчас читаю Франса...
Но тут прибежала мордастенькая рыжая дивчина в застиранной кофте и сатиновых шароварах. Она взяла Николая Алексеевича за руку и увела. А мне крикнула:
— Извините! Мы, правда, очень спешим.
Наверно, это была великая девушка Черняшкина.
Нецензурные выражения и дубли удаляются автоматически. Избегайте повторов, наш робот обожает их сжирать. Правила и причины удаления