Read Manga Dorama TV Libre Book Find Anime Self Manga GroupLe
Гарнитура: Тип 1 Тип 2 Тип 3 Тип 4 Тип 5 Тип 6 Тип 7 Тип 8 Размер: A A A A A A

Онлайн чтение книги Факелоносцы The Lantern Bearers
4. Уллас-фьорд

Начиная с полудня две ладьи пробирались по мелководью между отмелями широкого залива. Солнце уже начало клониться к закату, и молочно-зеленые тени свирепых драконов, торчавших на корабельных носах, падали вперед, на яркую поверхность воды, как будто ладьи почуяли знакомый берег и устремились к дому.

Полосатые паруса спустили, команда села на весла. «Морская змея» шла в кильватере «Штормового ветра» — большого судна, на котором плыл вождь, и из-за его высокой изящно выгнутой кормы Аквила, гребущий с остальными, видел лишь яркие лохмотья заката, расползавшегося по небу. А на этом полыхающем фоне возле рулевого весла стоял капитан Вульфнот, прямой и бдительный, и голос его доносился сверху, задавая ритм, на который гребцы и само судно отзывались как одно живое существо.

— Друж-ней! Друж-ней!

Аквиле, привыкшему к римским галерам, где сидели на веслах рабы, странным казалось, что здесь гребут свободные матросы и он среди них единственный раб. Он не сопротивлялся, когда его заставили сесть на весла. Какой смысл сопротивляться? Уж лучше хоть какое-то занятие — тогда некогда думать.

Но оказалось, что когда гребешь, то одновременно и думаешь. Аквила, к своему сожалению, обнаружил это очень скоро. И сейчас тело его раскачивалось в такт ударам весел, а мысли все время возвращались назад, к проделанному долгому и мучительному пути по холмам. Там, наверху, росли колокольчики. Забавно, что он это запомнил. Потом спуск по болотам к побережью, где их ждала небольшая темная зловещего вида ладья, притаившаяся в укромной бухте гавани Регна. Потом, уже за Вектой, они встретились в море со «Штормовым ветром» и, вместе пристав к берегу, занялись пополнением запасов. Он вспомнил полыхающие усадьбы в глубине страны, пронзительные крики людей, мычание скота, который пригнали на берег и принялись забивать. Скота было больше, чем грабители могли съесть или увезти с собой, но его все равно забили, просто так, и бросили на линии прилива. После чего «Штормовой ветер» и «Морская змея» опять расправили крылья. Все это вспоминалось как сплошной кошмар наяву. Но еще страшнее были кошмары, преследовавшие его во сне. Во сне он слышал вопль Флавии, выкрикивающей его имя в невыразимом страхе и страдании. Он видел, как она тянет к нему руки, а ее тащит, перекинув через плечо, золотоволосое чудовище, получеловек-полузверь. Изо всех сил Аквила пытается вырваться из могучих объятий огромного дерева, с хриплым гортанным хохотом обхватившего его ветвями и не отпускающего от себя.

Но никогда ему не снился отец и другие домочадцы. Быть может, потому, что для них весь ужас был позади. Для Флавии, скорее всего, тоже все кончилось, но в этом Аквила не был так твердо уверен, и именно эта мысль, что сестра жива и находится в руках варваров, отчаянно мучила его и в то же время заставляла жить.

Залив немного повернул к северу, и Аквила заметил, что команду вдруг обуяло волнение и оно с каждой минутой усиливается. Матросы то и дело бросали взгляды через плечо. Наконец ладьи обогнули низкий мыс, и тут раздался торжествующий крик. Аквила, налегая на весла, метнул взгляд назад и различил вдали множество сгрудившихся под защитой большой дамбы земляных крыш — так сбиваются в кучу под изгородью лошади, когда начинается буря. На бледном, как мясо устриц, песке чернели длинные низкие хребты лодочных навесов. Суда все приближались к берегу, и теперь стало видно, что место высадки пестрит людьми. Очевидно, лодки заметили издалека и все селение сбежалось встретить их, вернувшихся домой после летних набегов.

Команды капитана зазвучали быстрее: «Дружней! Друж-ней! Друж-ней!» «Морская змея» прянула вперед, словно почуявшая конюшню кобылица, описав широкую кривую в белой встречной струе головного судна. Теперь ладья, прорезая буруны мелководья, стремила бег прямо к берегу, и голос Вульфнота разносился над головой: «Весла внутрь! Катки наружу! Ладью на берег!»

Весла вынули из уключин и убрали под борт, длинные катки достали из-под скамей, и Морские Волки с криками попрыгали через планшир[11]Планшир — брус, проходящий поверх фальшборта. за борт и очутились почти по пояс в холодной пенящейся воде. С торжествующими криками они покатили ладью вслед за «Штормовым ветром», взбивая пенистую муть. Встречающие тоже вбежали в воду и, подставляя плечи под легкие борта ладей и подбрасывая под днища катки, помогли вкатить суда вверх по отлогому берегу как можно дальше от приливной линии, взрыв бледный песок и гальку, как до этого взбаламутили гладкую поверхность залива.

И вот уже повсюду, куда ни кинь, как показалось Аквиле, мужчины здоровались со своими женами и детишками. Те самые мужчины, чьи имена за пределами Большой Воды наводили ужас на людей и были запечатлены в их памяти огнем и мечом, сейчас громко чмокали своих желтоволосых женщин, подбрасывали в воздух визжавших ребятишек и хлопали по спине младших братьев. Под бдительным оком вождя Хунфирса, стоявшего на носу «Штормового ветра» в пламени заката, из-под палубы выгрузили добычу, перевалили через борт на гальку и потащили в глубь берега, за лодочные навесы. Аквила, до пояса мокрый, как и все остальные, стоял около «Морской змеи» на откатывающейся с долгой волной Северного моря гальке и смотрел, как урожай летнего разбоя грудами сваливают на берегу: красивое оружие и рулоны роскошных тканей, чаши и кубки из драгоценного металла, церковный крест из слоновой кости — все валялось среди бурых и рыжих морских водорослей.

Аквилу подозвал свистом Тормод: он стоял расставив ноги, гордый своим участием в набегах. Аквила продолжал стоять как вкопанный, точно не слышал этого зова. Однако бунтовать было бессмысленно. К тому же его замутило от одной мысли, что ручищи варваров схватят его, поволокут по гальке и бросят, как копну овса, к ногам золотоволосого, розовокожего юнца, который считал его своей собственностью, наподобие собаки.

Он стиснул зубы, вздернул голову и зашагал к берегу, стараясь не качнуться на шевелящейся под ногами гальке. Он остановился перед Тормодом, голый, если не считать узкой набедренной повязки, и тем не менее римлянин с головы до ног, высокомерный римлянин в руках варваров.

Рядом с Тормодом стоял, опершись на посох, очень высокий старик — согбенный гигант с ослепительно белыми, как лебединые перья, волосами и бородой, с голубыми льдинками глаз, прячущихся в глубоких морщинистых веках.

— Вот он, смотри, — сказал мальчик. — Я дарю его тебе, мой дед Бруни. Я привез его для тебя из-за этой вот штуки у него на плече.

— Очень любопытно. — Старик протянул огромную исхудалую руку и с видимым удовольствием провел пальцем по синим линиям татуировки. Аквила не шелохнулся. — Что ж, я всегда считал дельфина зверем, приносящим удачу. — Яркие, полуприкрытые глаза внимательно оглядели Аквилу. — Он был ранен. Метка на виске от твоего меча, внук?

Тормод опять вспыхнул до корней волос, как это уже случилось однажды на глазах у Аквилы.

— Нет, — ответил он неохотно. — Это чужая метка. Я его нашел, он был привязан к дереву недалеко от дома, дом сожгли другие, они пришли до нас. Но я, как увидел знак у него на плече, сразу решил, что его нарочно оставили тут, чтобы я мог привезти тебе подарок.

— Так. — Старик кивнул. — Хорошо иметь преданного внука. Но все же, когда я молодой ходил морскими тропами, мы сами добывали пленных и добычу, а не брали то, что бросили другие.

— Разве я виноват, что кто-то пришел вперед меня? — Юный Тормод протестующе дернул головой. — Пришел бы раньше я, так я бы и схватил его. Да я бы его голыми руками взял, если на то пошло.

Бруни перевел глаза с рассерженного внука на пленника, стоявшего перед ним в резком свете ветреного заката. От старика не укрылись угрюмый вид и упрямо сжатые губы римлянина. Аквила ответил ему взглядом в упор. И в глазах, прячущихся в складках кожи, блеснула суровая жесткая насмешка.

— Голыми руками? Сомневаюсь. Но могу себе представить, что ты сдуру и впрямь мог бы сунуться… Ладно, я благодарю тебя за дельфина. Он будет моим рабом вместо Гунды, того, которого убил прошлой зимой медведь.

И таким образом, Аквила, декурион римского кавалерийского отряда, стал Дельфином, рабом старого Бруни, существом, значащим меньше, чем хорошая охотничья собака. Никто не нашел нужным спросить его настоящее имя или хотя бы предположить, что оно у него есть, а он не счел нужным сообщать его. Оно принадлежало той, другой жизни, а не здешней, проходящей на этих омываемых заливом и продуваемых штормовыми ветрами берегах Западной Ютландии. Ютландия — страна ютов. Хотя Аквила, как и его соотечественники, всех живущих за Северным морем и промышляющих набегами считал саксами.

Селение Уллас-фьорд теснилось вокруг крашеного дома вождя Хунфирса. Именно на фронтоны его дома, увенчанные оленьими рогами, падали первые лучи нового дня, озарявшие вересковые пустоши, и последние вечерние лучи садящегося над заливом солнца. При каждом домике имелись скотный двор, хозяйственные постройки, соломенные ульи и даже редкие яблони с обломанными ветром ветками. За селением шли хлебные поля, каменистые пастбища, а еще дальше — лесные дебри. Жилище Бруни ничем не отличалось от других в этой деревне — длинное, как сарай, строение с высокой крышей из дерна, дающей тепло и закрепленной на случай осенних и весенних штормов толстыми жгутами из перевитого вереска толщиной с руку Аквилы. От входа, расположенного на одном конце дома, между стойлами для лошадей и скота вел проход к жилой части на другом конце дома. Там в очаге из камней, обмазанных глиной, горел огонь, и там жила, ела, спала семья — сам старый Бруни, Ауде, мать Тормода, и Торкел, его младший брат, а иногда и Тормод, хотя большей частью он спал в доме вождя с другими молодыми воинами. Рабы спали на сеновале над стойлами. Аквила лежал рядом с еще двумя рабами с фермы, вдыхая запах их немытых тел и согреваясь теплым дыханием коров.

А осень между тем сменилась зимой, и наступила темная пора.

Среди добычи, доставшейся Тормоду при дележе, была бронзовая шкатулка с затейливым и очень красивым рисунком из синей и зеленой эмали. Предполагалось, что со временем ее купит кто-нибудь из торговцев, иногда заходивших в селение, а пока ее хранили в большом сундуке, который стоял под окном и был украшен узором, напоминающим извивы драконьего хвоста. Ни Тормода, ни его родню не слишком-то заинтересовало содержимое шкатулки, с их точки зрения, ничего ценного оно не представляло. Но однажды вечером, когда бушевал осенний шторм и залив ревел как открытое море, Аквила, войдя в дом с охапкой мелкого плавника для очага, застал Бруни с внуками, склонившимися над чем-то, что держал в руках старик. Бронзовая шкатулка стояла рядом, крышка ее была откинута. Ауде стряпала вечернюю еду, состоящую из мучной похлебки, жареной трески и бобов.

Аквила, на момент задержавшийся между последними стойлами, услыхал, как Бруни с отвращением проговорил:

— Нет, тут голову сломаешь. Может, это колдовство, мне оно не нравится.

— Тогда лучше сжечь, спокойнее будет, — предложил Тормод.

Старик важно кивнул, словно вынося глубокомысленное суждение, и повернулся к очагу, чтобы бросить на пылающие березовые поленья вещь, которую держал в руках.

И в этот миг Аквила разглядел, что это такое, и, уронив на пол пропитанные солью дрова, поспешно шагнул вперед.

— Нет, нет, не бросай! Это не колдовство, это не опасно!

Бруни метнул на него взгляд из-под морщинистых век.

— Значит, ты видел такую штуку раньше?

— Я много таких видел.

— Да? Что же это такое?

— Книга. Ну, скажем так: слова, которые произносит человек, как бы ловят и заключают в длинный свиток в виде маленьких черных значков, а потом другие люди в другое время и в другом месте извлекают те слова из свитка. И намного позже, уже когда того человека, который произнес их, давно в живых нет, говорят их еще раз.

— Значит, это все-таки колдовство, — убежденно повторил младший из мальчиков. — Как наши руны.

— Не болтай глупостей, — оборвал его дед. — Руны есть руны, они не похожи ни на что другое. В них скрыто самое могущественное колдовство. Бог Один[12] О дин — верховный бог в скандинавской мифологии. добыл его для людей своими страданиями. Он девять дней провисел на дереве ради того, чтобы узнать их секрет.

— Все равно эти слова тоже вроде колдовства, — заявил Тормод, оторвав взгляд от свитка, который дед не выпускал из рук. — Но может, они и правда не причиняют вреда. Только кто в наши дни умеет читать слова мертвого человека?

— Любой, кто понимает их, — ответил Аквила.

— Ты умеешь?

— Умею.

Старый Бруни, внимательно разглядывавший волшебные значки, перевел свой хмурый взгляд на Аквилу.

— На, — он протянул свиток, — скажи нам слова, что тут нарисованы, тогда мы, может, и поверим тебе.

Аквила заколебался, все в нем вдруг взбунтовалось. С какой стати открывать сокровища духа цивилизованного мира этим варварам, которые плюют в доме на пол и едят и спят как свиньи? Но тут же он протянул руку и взял у старика этот прекрасный образец искусства римского писца. В глаза ему бросились знакомые слова: это была Девятая книга «Одиссея», и, к счастью, в латинском переводе — к счастью, ибо, несмотря на терпеливые старания его наставника Деметрия, греческий давался Аквиле с трудом. Неуверенно, запинаясь, Аквила начал вслух переводить на сакский: «Мой остров лежит далеко в открытом море, ближе к Западу, нежели к своим соседям, которые… которые обращены к восходу и к солнцу. Страна моя сурова, но она рождает крепких мужчин. И наверное, в глазах всякого человека родной край кажется лучше всех…»

Старик и мальчики нагнулись вперед и беспрерывно переводили взгляд со свитка на лицо Аквилы и обратно, словно пытаясь угадать, в чем тут секрет.

— А кто он был, который это сказал? — спросил Бруни, когда Аквила достиг конца главы.

— Человек по имени Одиссей. — Аквила решил обойтись для простоты без Гомера, вложившего свои слова в уста Одиссея. — Он был великий мореход, вечно плавал далеко от дома.

— Вот как. — Свирепый старый воин кивнул. — И поэтому он скучал по родной гавани. Так, так, нам всем знакома тоска по дому, но нам знакома и другая тоска: она начинает одолевать, когда набухают на березе почки и когда опять зовет море. — Старик уселся поудобнее и вытянул большие косолапые ноги, придвинув ступни поближе к огню. — Почитай мне еще про морехода, который чувствовал то же, что чувствовал я, когда был молодым и ходил китовыми тропами.

И Аквила, присев на корточки у огня, бросавшего дрожащие неровные отблески на папирус, стал переводить дальше: «В тот раз мне удалось бы добраться благополучно до моей отчизны, если бы не зыбь, не морские течения и северный ветер, которые объединились против меня, когда я огибал мыс Малея, и отогнали от Киферы далеко в море…»

Внезапно он услышал, как эти знакомые слова произносит густой красивый голос Деметрия; рев штормового ветра в заливе вдруг превратился в рев летнего урагана, бушевавшего в большом лесу. Он опять сидел дома, в атрии, переживая те последние, по-особенному светлые мгновения перед тем, как залаяли собаки и той жизни пришел конец. Аквила увидел, как сверкнул на отцовской руке, гладившей голову Маргариты, изумруд, увидел кроткое бледное лицо Деметрия, склоненное над свитком, Флавию, расчесывающую волосы в свете очага.

Он запнулся, пытаясь подобрать нужное слово, — и настоящее вдруг навалилось на него всей тяжестью, оглушило, как громкий стук захлопнувшейся двери в тюремной камере. Но он продолжал читать. Ничего другого не оставалось. Только к горлу подступила безнадежность, и какое-то мгновение он читал по памяти, так как перестал различать буквы.

Уже позади остались лотофаги,[13]Лотофаги (греч.)  — пожиратели лотоса. В «Одиссее» приводится миф о том, что люди, отведавшие лотоса, забывают прошлое. Одиссей с матросами уже достиг острова циклопов… и тут Ауде отвернула от огня раскрасневшееся лицо.

— Хватит рассказывать сказки. Ешьте, пока добрая пища не испортилась.

Наваждение кончилось. Аквила опустил свиток, дал ему свернуться и уложил в шкатулку с остальным добром, а хозяева принялись за дымящийся ужин.

— Когда я был молод, я был воином, и никто не мог устоять против моего меча, разящего подобно молнии, — проговорил Бруни, протягивая руку с роговой ложкой, чтобы зачерпнуть из общего котла. — Зато теперь, когда я стар и только мудрость осталась при мне, — у меня есть раб, который умеет говорить слова давно умерших, просто глядя на черные значки. Поистине я все еще большой человек среди моего народа. — Он глотнул горячей похлебки, закашлялся, неряшливо брызгая едой, и выплюнул похлебку в огонь. Затем он устремил на Аквилу пристальный суровый взгляд. — И все же, будь моя рука достаточно сильна, чтобы держать меч, и будь под ногами у меня палуба, мой раб мог бы лежать на дне моря на глубине семи галер, и я бы о нем не пожалел.

Аквила, закрывавший крышку сундука, поднял глаза. Внутри у него кипели горечь и гнев. Боль, испытанная от короткого пребывания в родном мире, сделала его безрассудным.

— Будь уверен, старый Бруни, — сказал он, и дыхание его участилось, — будь уверен, твой раб был бы рад лежать на глубине семи галер, только бы не быть твоим рабом!

Взгляды их скрестились — и они долго не отводили их — темные молодые злые глаза Аквилы и выцветшие голубые щелки в глубине морщин, а двое мальчишек и женщина наблюдали за этим поединком. Наконец старый мореход кивнул, и на его губах, прикрытых бородой, мелькнула еле уловимая жесткая улыбка. Первый раз Аквила увидел старика улыбающимся.

— Ну-ну, пламенные слова ты сказал, мой раб. Что ж, вспышка огня не вредит никому — ни рабу, ни свободному. — Он опять наклонился и поднес ко рту ложку.

С той поры редкий вечер проходил без того, чтобы старик, почти не посещавший теперь дом вождя, не призывал к себе Аквилу, выделяя его из остальных рабов, дабы тот почитал ему про скитания Одиссея. И из вечера в вечер, скрючившись у очага, Аквила под волчий вой ветра за окнами воскрешал к жизни волшебство золотых берегов и далеких морей, черных, как зрелый виноград. Сам он, как и его слушатели, не бывал в тех краях, но волшебство их было ему близко, ибо было частью его собственного утраченного мира. А старик с внуками сидели и слушали, при этом кто чинил рукоятку копья, а кто плел тетиву лука.

Однажды вечером в самом конце осени Аквила сидел на корточках на своем обычном месте и читал при свете потрескивающих березовых поленьев и красноватого тлеющего торфа про то, как Одиссей оттянул тетиву своего большого лука. Вдруг собаки вскочили, виляя хвостами от радостного ожидания, и почти бесшумно подбежали ко входу.

— Наверно, Тормод пришел, — сказал Торкел.

Старший брат в этот вечер был с воинами в доме вождя. Успевший подмерзнуть свежевыпавший снег захрустел под двумя парами ног. И вот кто-то уже затопал у входа, стряхивая снег, затем дверь отворилась, впустив струю морозного воздуха, и со стуком захлопнулась снова. Между стойлами показался Тормод, и он шел не один.

Зайдя на освещенную половину, Тормод отряхнулся, как собака.

— Глядите, кого я привел! «Морская колдунья»-то вернулась. А вот и сам Бранд Эриксон, он зашел ненадолго посидеть у нашего очага.

Гость показался Аквиле вылитым Одиссеем, только курчавые жесткие волосы — не черные, а рыжевато-седые. Он был смугл, как увядший дубовый лист, худ, как зимний волк, с выражением дерзкой отваги на хитроватом лице. Его встретили с искренней радостью, с той простотой, на какие имеет права лишь давняя дружба, видно было — он не раз сиживал у здешнего очага. Ауде отложила пряжу, встала, взяла гостевую чашу из букового дерева, отделанную серебром, и, наполнив до краев бережно хранимым напитком из меда и тутового сока, подала ему со словами:

— Выпей и будь желанным гостем.

Тот взял чашу, осушил ее до дна, присовокупив обычное «Ваше здоровье!», и отдал хозяйке. Потом он придвинул к очагу скамейку, уселся и, втирая темно-красные капли напитка в седую бороду, огляделся вокруг с важным и довольным видом.

— Хорошо опять сидеть у очага, друзья. Хорошо, когда можно до весны забыть о морских тропах.

— Что-то ты нынче поздно вернулся, видно, тебя задержали торговые дела, — проговорил старый Бруни, придвигаясь поближе к огню и кутаясь в свой волчий плащ. — А мы тебя уже и ждать перестали, решили, что Гутрум выбрал для «Морской колдуньи» другую стоянку на эту зиму.

— Нет, нет, просто торговые пути не такие надежные, как пути военных кораблей. — Гость раскинул полы своего косматого шерстяного плаща и нагнулся, чтобы потрепать по голове щенка, подкатившегося к его ногам. — Гутрум собирался сделать последнюю стоянку у Хенгеста в Норфолке и поторговать там. Но когда мы подошли к берегу, то выяснилось, что Хенгест с большей частью людей ушел далеко на юг к самым Белым Скалам, на новые охотничьи угодья, которые им отдал Рыжий Лис, — остров Танат, так называют его римляне. Вот и получилось, что наша торговля ушла вместе с ними.

Аквила, который, отодвинувшись в угол, чинил сломанное во время охоты на тюленя копье, быстро поднял голову, услышав знакомые имена и названия. Рыжий Лис… Значит, варвары тоже так зовут Вортигерна? И что означает внезапный уход Хенгеста и его дружины? Он опять опустил голову, продолжая трудиться над копьем, но каждое сказанное у очага слово исполнилось вдруг для него особым мучительным смыслом.

— Тогда и мы повернули на юг, прошли вдоль берегов острова Римлян[14]Здесь: Британия. — а в такое время года, сами знаете, это нелегко — и в конце концов добрались до Таната и там, за болотами, увидели большую серую крепость, построенную римлянами. Нас приняли хорошо, торговля была удачной, но, когда мы справились со всеми делами, уже настала поздняя пора, и многие из наших готовы были зазимовать в лагере Хенгеста. Но «Морской колдунье» не терпелось домой, на родную стоянку, поэтому-то мы поставили ее носом на северо-восток. Ох и досталось же нам! Полдороги галера шла по ветру впереди шторма, прыгая и брыкаясь, как необъезженная кобылица, а полдороги мы ничего дальше весел не видели, кроме морозной мглы. И все же сегодня Гутрум и остальные сидят у очага вождя, а я у твоего очага, и завтра я тронусь в глубь суши, в сторону моего родного дома. И это хорошо.

— Всегда хорошо сидеть у очага после того, как окончил плавание, — согласился Бруни. — Но еще лучше спуститься на берег к лодочному навесу и услышать плеск весел, когда пришла новая весна. — Бруни поднял голову, старое лицо его по-ястребиному насторожилось. — Но что за всем этим кроется? По какой причине Лис Вортигерн подарил Хенгесту новую землю?

Аквиле, низко склонившемуся над охотничьим копьем, ответ на этот вопрос пришел в голову на миг раньше, чем ответил Бранд Эриксон.

— Причина очень простая. Некие птички принесли ему весть о том, что задумали сторонники старого королевского дома: а они задумали призвать на помощь Рим и загнать Хенгеста и наш народ в море. А Танат как раз преграждает дорогу в сердце Римского острова.

— Понятно. Я вижу, тебе многое известно про эти дела.

— Весь лагерь про это знает. Но Вортигерн сполна отомстил всем, кого ему выдали.

Старик кивнул:

— Ай-ай, печально, когда находится такой человек, который предает своих братьев… Или это тоже сделали птички?

— Нет, не птички. — Гость, закинув назад голову, хрипло рассмеялся, будто закаркал. — Хотя, по слухам, предал их ловец птичек, маленький такой, тихий, мирный, с фонарем и корзиной. Ладно, кто бы он ни был, Морским Волкам пришлось как следует потрудиться. Так что там, откуда недавно пошло послание в город Рим, на месте живых остались лишь мертвецы, а на месте теплых очагов — холодные и черные трубы.

Аквила, сидевший в своем темном углу, вдруг выпрямился и с трудом перевел дыхание. И только тогда заметил, что бессознательно сжимает древко так, что побелели косточки пальцев. Он постарался незаметно разжать пальцы, однако никто не обратил внимания на раба, невидимого за ярким пламенем.

— С каких это пор мы стали наемными убийцами на службе у Рыжего Лиса? — с отвращением прорычал старый Бруни.

Гость искоса поглядел на него:

— Ну, мы ведь не только для Вортигерна старались. Разве нам самим нужно, чтобы старая римская провинция снова стала могущественной? Римский остров — богатая земля, богаче здешних голых берегов, за которые держится наш народ. По весне Хенгест бросит клич всем племенам Ютландии, да в придачу еще англам и саксам.[15]Германские племена, переселившиеся в V и VI вв. в Британию.

Глаза старика блеснули в складках век.

— Хенгест кликнет всех — по воле Вортигерна?

— Да, по воле Вортигерна или же по своей, как ему хочется думать. Хенгест у Рыжего Лиса большим человеком стал. Ух, как высоко взобрался! Сидит теперь в своем Медхолле посреди туманов и болот, а певцы поют ему хвалу, и на руке у него золотой браслет эрла.[16]Эрлы — родовая знать в Англии раннего средневековья.

Бруни презрительно фыркнул:

— А сам всего и есть, что вожак дружины!

— И все-таки, едва придет весна, с ним пойдет не только его дружина.

Тормод, который до сих пор молчал, жадно вслушиваясь в разговор старших, неожиданно вмешался. Глаза его горели от возбуждения.

— Остров Римлян поистине богат! Я убедился в этом своими глазами нынешним летом. На холмах могут пастись тучи овец, пшеница стоит густая, колосья крупные и леса много, чтобы строить корабли…

Младший, Торкел, тоже подал голос:

— Конечно, когда Хенгест бросит клич, почему же нам не присоединиться? Мы увидим большой лагерь Хенгеста и повоюем всласть…

Бруни утихомирил внуков одним движением своей большой руки, точь-в-точь как унял бы разлаявшихся собак.

— Я тоже видел изобилие Римского острова, но было это не нынче летом и даже не пятое лето назад. И я вот что вам скажу: хорошо устраивать набеги на богатый край, но не так-то просто бросить навсегда гавань, где стояли ладьи отцов наших отцов, бросить старые обжитые поселения и старые тропы.

И, не обращая больше внимания на мальчишек, которые, сгорбившись, продолжали что-то недовольно ворчать, Бруни с гостем заговорили о другом, наперебой вспоминая набеги прошлых лет, прежние плавания в поисках новых рынков. А тем временем Ауде продолжала прясть шафранно-желтую шерсть при свете очага.

Аквила перестал прислушиваться. Он сидел подперев голову руками, уставившись невидящим взором на сухую веточку прошлогоднего вереска, застрявшую в высохшем папоротнике, которым был устлан земляной пол. Ему раньше как-то не приходило в голову, что Морские Волки, убившие всех, кого он любил, превратившие его родной дом в пепелище, не были просто шайкой разбойников. Но сейчас он лучше во всем разбирался. Он понял, что все произошло далеко не случайно. Отец и остальные погибли за старый королевский дом, за будущее Британии. И погибли они потому, что их предали. Он знал теперь, кто их предал. И сейчас видел перед собой смуглую заостренную мордочку птицелова…

Этой ночью ему опять без конца снился все тот же кошмар, и каждый раз он просыпался в холодном поту, весь дрожа, задыхаясь в темноте под самой крышей, и в ушах у него даже наяву продолжали раздаваться пронзительные вопли Флавии, разрывавшие ночь.

Читать далее

Комментарии:
Написать комментарий

Комментарии

Добавить комментарий