A. Piron. Ode a Priape*
Foutre des neuf garce de Pinde
Foutre de l'amant de Daphne
Dont le flasque vit ne se guinde
Qu'a force d'etre patine;
Cest toi que j'invoque a mon aide,
Toi qui dans les cons, d'un vit roide,
Lance le foutre a gros bouillous;
Priape, soutiens mon haleine
Et pour un moment dans ma veine
Porte le feu de tes couillous.
Que tont bande, que tont s'embrasse
Accourez Putins et Ribauds
Que vois-je, ou suis-je, la douce extase
Les Cieux n'ont pas Pobjet si beaux.
Des couilles en bloc arrondies
Des cuisses fermes et bondies
Des bataillons de vits bandes
Des culs rondes sans poils et sans crottes
Des cons, des tettones et des mottes
D'un torrent des foutres inondes.
Restez adorables images,
Restez a jamais sous mes yeux
Soyez l'objet de mes hommages
Mes Legislateurs et mes Dieux,
Qu'a Priape on eleve un Temple
u jour et nuit Ton vous contemple,
Au gre des vigoreux Fouteurs
Le foutre у servira d'offrandes
Les poiles de couilles de guirlandes
Les vits de sarificateurs
Aigle, Baleine, Dromadaire,
Insecte, animal, homme, tout
Dans les Cieux, sous Геаи, sur la terre,
Tous nous annonce q'on fout;
L'on foutre tombe comme grele,
Raisonnable ou non, tout s'en mele
Le con met tout les vits en rut;
Le con du bonheur est la voie
Dans con git tout la Joie
Mais hors de con point de salut.
Quoique plus gueux qu'un Rat d'Eglise
Pourvu que mes couillous soient chauds
Et que le poil de mon cul frise
Je me fut du reste en repos.
Grandes de terre on se trompe
Si Ton croit que de votre pompe
Jamais je puisse etre jaloux
Faites grands bruit, vives au large
Quand j'enconne et que je decharge
Ai-je moins plaisir que vous.
Que Tor, que l'honneur vous chatouille
Sots avares, vains conquerans
Vivent les plaisirs de la couille
Et foutre les biens et les rangs.
Achilles aux rives du Scamandre
Pille, detruit, met tout en cendres
Cest n'est que feu, que sang, qu'horreur,
Un con paroit, passe-t-il outre?
Non, je vois bander mon jean-foutre
Le heros n'est plus qu'un Fouteur
De Fout la fable fourmille
Le Soleil fout Leucothoe
Cynire fout sa propre fille
Un Taureau fout Pasiphae
Pygmalion fout la statue
Le brave Ixion fout la nue
On ne voit que foutre couler
Le beau Narcisse pale et bleme
Brulant de se foutre lui-meme
Meurt en tachant de s'enculer.
Socrate, dires-vous: се sage
Dont on vante l'esprit divin
Socrate a vomi peste et rage
Contre le sexe feminin
Mais pour cela le bon Apotre
N'en n'a pas moins foutu qu'un autre
Intrepretons miens ses lemons,
Contre le sexe il persuade,
Mais sans le cul d'Alcibiade
Il n'eut pas tant medit des cons.
Mais voyons ce brave Cynique,
Qu'un bougre a mis an rang des chiens
Se branler gravement la pique
A la barbe des Atheniens
Rien ne l'emeut, rien ne l'etonne
L'eclair brille Jupiter tonne
Son vit n'en est point demonte
Contre le Ciel sa tete altiere
Au bout d'une courte carriere
Decharge avec tranquilite
Cependant Jupin dans l'Olympe
Perce des culs, boure des cons,
Neptune au fond des eaux у grimpe
Nymphes, Syrenes et Tritons;
L'ardent fouter de Proserpine,
Semble dans sa couille divine
Avoir tout le feu d'enfers
Amis, jouons les memes farces,
Foutons tant que les cons des Garces
Nous foute enfin Tame a l'envers.
Tysiphone, Alecto, Megere
Si Ton foutoit encore chez vous
Vous Parques, Charon et Cerbere
De mon vit vous tatierez tout.
Mait puisque par un sort barbare
On ne bande plus au Tenare,
Je veux у descendre en foutant,
La mon plus grand tourment sans doute
Sera de voir que Pluton foute
Et de ne pouvoir faire autant
Redouble done tes infortunes
Sort, foutu fort, plein de rigeur
C'est n'est qu'a des ames communes
A qui tu peux foutre malheurs.
Mais la mienne que rien n'alarme
Plus ferme que le vit d'un carme
Se rit des maus present, passe
Qu'on m'abhorre, qu'on me deteste
Que m'importe, mon vit me reste
Je bande, je fous, c'est assez.
А. Пирон. Ода Приапу*
Ебать девять парнасских шлюх,
Ебать любовника Дафны,
Чей вялый хуй не поднимется,
Пока его не вздрочат.
Только тебя зову я на помощь,
Тебя, коий посреди пизд красным хуем
Бросаешь густые пузыри заебин,
Приап! поддержи мой дух
И на миг в мои жилы
Вдохни жар твоих муд.
Пусть все встает, пусть все пылает,
Спешите, бляди и блядуны.
Что я вижу? где я? о сладкий восторг!
На небесах нет такого прекрасного предмета.
Муде, туго округлившиеся,
Ляжки, крепкие и задранные,
Полки вставших хуев,
Круглые зады, без волосков и пятен,
Пизды, титьки и секеля,
Орошенные током заебин.
Останьтесь, восхитительные картины,
Останьтесь навеки перед моим взором,
Будьте предметом моих жертвоприношений,
Моими законодателями и моими божествами.
Пусть Приапу воздвигнут храм,
Где день и ночь вас будут созерцать
По воле могучих ебак;
Заебины будут там служить приношениями,
Волосы с мудей — гирляндами,
Хуи — жрецами.
Орлы, киты, верблюды,
Насекомые, животные, люди, все
На небесах, под водой, на земле,
Все возвещает нам, что ебется.
Заебины падают, как град,
Все разумное и лишенное разума смешивается.
Пизды встречают хуи, истекая.
Пизда есть путь к счастию,
В пизде заложена вся радость,
Вне пизды нет благополучия.
Пусть я беден, как церковная мышь,
Но пока мои муде горячи,
И пока завивается волосок на заду,
Мне нет дела до остального.
Великие мира заблуждаются,
Если полагают, что их пышность
Может вызвать во мне зависть;
Поднимайте великий шум, живите роскошно,
Когда я вставляю и когда кончаю,
Получаю ли я меньше наслаждения, чем вы?
Пусть вам льстят золото и почести,
Жадные глупцы, тщеславные завоеватели.
Да здравствуют услады мудей,
И ебать богатства и чины!
Ахилл на брегах Скамандра
Рубит, уничтожает, все обращает в прах,
Кругом огонь, кровь, ужас;
Появляется пизда — проходит ли он мимо?
Нет, я вижу, вздымается ствол,
И герой превращается в ебаку.
Предание изобилует ебаками:
Солнце ебет Левкофею,
Кинир ебет свою дочь,
Бык ебет Пасифаю,
Пигмалион ебет статую,
Доблестный Иксион ебет облако,
Только заебины текут,
Прекрасный Нарцисс, бледный и потускневший,
Сгорая желанием выебать себя,
Умирает, пытаясь вставить себе в зад.
Сократ, скажете вы, этот мудрец,
В котором почитают божественный дух,
Сократ изрыгал ярость и проклятия
На женский пол,
Но при всем том добрый проповедник
Ебался не меньше других;
Давайте лучше усвоим его уроки,
Он убеждает нас против женщин,
Но без задницы Алкивиада
Он не презирал бы пизд так сильно.
Но взглянем на этого доблестного киника,
Оборванца, поставленного наравне с собаками,
Бросающего горькие насмешки
В бороды афинян.
Ничто не волнует его, ничто не удивляет,
Молния сверкает, Юпитер мечет гром,
Его хуй не поднимается,
Его надменная плешь
В конце своего короткого поприща
Извергается в небеса.
В то время как Юпитер на Олимпе
Пронзает зады, вваливается в пизды,
Нептун в глубине моря лезет туда же
Нимфам, Сиренам и Тритонам;
Пылкий ебарь Прозерпины,
Кажется, вместил в своих мудах
Все пламя ада.
Друзья, станем играть те же фарсы
И ебаться, пока пизды шлюх
Не выебут наши души наизнанку.
Тисифона, Алекто, Мегера,
Если у вас еще ебутся,
Вы, Парки, Харон и Цербер,
Все попробуете моего хуя.
Но поскольку из-за варварской судьбы
За Тенаром уже не встает,
Я хочу спускаться туда, ебясь,
Там самым большим моим мучением, без сомнения,
Будет видеть, как ебется Плутон,
И не мочь делать то же самое.
Удвой же твои удары,
Судьба, сильно выебанная и исполненная строгости,
Только обычным душам
Ты можешь причинить несчастье,
Но не моей, которую ничто не пугает,
Которая тверже хуя кармелита;
Я смеюсь над прошедшими и настоящими бедами,
Пусть мной ужасаются, пусть меня презирают,
Какое мне дело? мой хуй со мной;
Он встает, я ебу, и этого довольно.
В. Рубан. Ода в похвалу любви*
Утеха смертных и отрада,
Любовь, веселостей всех мать!
Приятность жизни и прохлада,
Тебя хочу я воспевать:
Тебе воздвигну храмы многи
И позлащенные чертоги
Созижду в честь твоих доброт,
Усыплю путь везде цветами,
И лирными тебя стихами
Почту, богиня всех красот!
Парнасски музы с Аполлоном,
Подайте мыслям столько сил,
Чтоб нежным непрерывным тоном
Я Имн любови возгласил.
Уже мой дух в восторг приходит,
Дела ее на мысль приводит
С приятностью и красотой.
Я вижу древних лет теченье,
Я зрю, в каком была почтенье
Она, когда цвел век златой.
Природа ею населяет
И все и кажду света часть,
Любовь повсюду обитает
И всех умы берет под власть;
Где взор ее ни устремится,
Свирепый Нерон усмирится,
Оставит храбрость Ахиллес,
При ней философ умолкает,
Скупой пред нею чив бывает,
И варвар льет потоки слез.
Юпитер, небо оставляя,
Снисходит для нее на дол;
И бренны виды принимая,
Влюбясь в прекрасный смертных пол,
Натуры чин преобращает,
В одну-две ночи он вмещает;
Альмина как в нем кровь зажгла:
Из бога стал Амфитрионом,
И к ней приходит в виде оном,
К чему его любовь вела.
Плутон, плененный Прозерпиной,
Идет из ада для нее:
Глубокою Нептун пучиной
Не защищен от стрел ее.
Пленивши Дафна Аполлона,
С блестящего низводит трона;
Узря ее он в первый раз,
Всю крепость сил своих теряет,
Во угожденьи мер не знает,
Возносит к ней плачевный глас.
Я зрю Ироев прежних веков,
От коих мир весь трепетал,
Зрю тех не сытых человеков,
Для коих свет казался мал:
Все были ей одной подвластны,
Щасливы ею и нещастны;
Все властию ее одной
На верьх Олимпа поднимались
И в преисподню низвергались
Ее всемощною рукой.
Чрез храбрость, мужество, иройство
Был славен древний Геркулес;
Души его велико свойство
Из многих зрим его чудес:
Его необычайна сила
Всех в страх и трепет приводила,
Пока любови он не знал:
Любовь в нем лютость утолила,
Из тигра агнцом претворила,
Омфалы пленником он стал.
Везде любви примеры зрятся,
Где только смертные живут,
Везде ей олтари курятся,
Везде ей жертвы воздают:
На Весте, Осте, Норде, Юге
И в жарком и в холодном круге
Ее зрим дивны чудеса!
Но ежели любовь прервется,
То вся природа возмятется,
Падут с землею небеса,
Стихотворения и переводы И. Баркова
Ода на всерадостный день рождения…*
Восстань, Россия, оживляйся,
Оставь в сей день печаль твою,
Отерши слезы, утешайся,
Петрово рождество пою,
Великого монарха внука;
Прочь вся сердечна боль и мука,
Дух томный, бодро воспряни,
Воздав усердный долг богине,
Которой мы лишившись ныне,
В тумане ясны видим дни.
Се зрим сияющего в славе
Героя храбра и отца,
И крепости его державе
Желаем вечной от творца;
Да будет оная толика,
Петрова милость сколь велика,
Сколь к подданным любовь ясна.
Елисавете в том подобен,
Монарх наш кроток, щедр, незлобен,
О всех печется, как она.
Великий Петр на то родился,
Чтоб, вечно славой восхищен,
Весь свет делам его чудился;
А ты, монарх, к тому рожден,
Чтоб, россов тишину с блаженством
Твоим умножив долгоденством,
Врагам был страшен, как и дед.
Благополучны мы тобою,
Хоть к вечному прешла покою
Великая Елисавет.
Подверженны пременам, твари
Живут и кончат бытие;
Но те бессмертны государи,
Которых славно житие.
Мы жизнь летящу человека
Не мерим долготою века,
Но славою полезных дел;
Коль паче славны и велики
Те чтутся на земли владыки,
О коих промысл сам радел.
Потщился бы дела представить
Петра Великого я здесь;
Но по достоинству прославить
Бессилен дух, слаб разум весь.
Вожди в войнах неустрашимы,
От древних бывши возносимы,
Прияли божескую честь;
Что, если б Петр жил в оно время,
За тяжкие труды и бремя
Какой могли б хвалой вознесть?
Истории мужей преславных
Заслуги в вечность предают;
С Петром иметь не могут равных,
Что все бесстрастно признают.
Он после дел своих чудесных
Сияет во странах небесных,
Затмив языческих богов.
В созвездии с ним дщерь едином,
Украсив небо новым чином,
Российских просветят сынов.
Щедрот храм, милости, любови
Воздвигнем оным божествам
В сердцах к Петровой верных крови,
Которые являли нам.
Ко алтарям их светозарным
С воспоминаньем благодарным
Предпримем мысленный наш путь.
Там, жертвуя душам блаженным,
Докажем сердцем сокрушенным,
Что скорбь пронзила нашу грудь.
Пронзила, обновивши раны,
Которые в слезах несли,
Как, роком горестным попранны,
К Петрову гробу мы текли.
По долгой нашей с ним разлуке
Воскрес герой в прехрабром внуке;
Ликуй, Россия, восплещи!
С весельем, юные и стары,
Приять щедрот обильны дары
Потщитесь к трону притещи.
Крепка и щедра вдруг, десница
Защитит всех и сохранит,
И око быстро не на лица,
Но на сердца людей воззрит;
Ущедрит купно и прославит,
И падших от земли восставит
Чрез милость, правоту и суд,
Даст образ правды чрез законы
И всё исполнит без препоны,
В чем принял Петр великий труд.
Премудрых дел твоих в початках
Мы образ зрим и дух Петров;
Един устав во всех порядках
Ты с ним, монарх, хранить готов.
Хранишь и делом исполняешь,
И подданных любовь питаешь,
Которою к тебе горят.
Всех мысли и сердца стремятся,
Чтоб с верностью повиноваться,
И всех уста благодарят.
Се пред исправными полками
Тебя зрю в поте и труде;
Но отягченного делами
На кротком вижу вдруг суде.
Искусства там примеры редки,
Здесь живо милосердны предки
В щедротах вобразились нам.
Отринув строгую неволю,
Влил ревность чрез счастливу долю
К усердной службе всем рабам.
Труд удивления достоин,
И милость всех честняй похвал!
Един монарх судья и воин,
Един в двух лицах просиял.
Петра великого геройством,
Щедротой, кротостью, спокойством
Являешь ты, Елисавет.
Натура чудо днесь открыла,
В тебе слиянны, два светила
Дают России больший свет.
Объятым страшной мглой печали,
Открылась ясность нам в ночи,
Когда пресветлы воссияли
От твоего венца лучи,
Весна среди зимы настала,
Заря багряна облистала
И облачный прогнала мрак.
Как после дней ненастных летом
Всё греет солнце ярким светом,
Так твой живит нас в скорби зрак.
Приятного краснейший крина
Цветет и спеет грозд младый;
С Петром найдет Екатерина
В нем все сладчайшие плоды.
Как жатель, собирая класы,
На зиму новые припасы
Готовит и питает дом, —
Россия так не оскудеет,
Доколе внук Петров владеет
С возлюбленным его плодом.
Чудяся, видит, восхищенна,
В нем быстрый ум и свет наук;
Ее надежда несомненна,
Что в Павле будет дед и внук.
Чрез остроту природы сила
В цветущей юности открыла,
Что может произвесть собой:
С наукой обще добродетель
Неложный россам есть свидетель,
Что мудрый будет он герой.
Надежда наша есть не тщетна,
В желаниях мы зрим успех;
Твоя к нам милость неисчетна,
Источник, боже, всех утех.
Сложив печали тяжко бремя,
Храни вовек Петрово племя,
Как деда с дщерию хранил.
Красуйся, Петр с Екатериной,
Что сей дражайший день причиной
Российского блаженства был!
«Не пользу сатир я хвалами возношу…»*
Не пользу сатир я хвалами возношу,
Но милостиво труд принять в покров прошу,
Когда нет ничего на свете толь худова,
В чем к пользе не было б служащего ни слова.
Находит нужное во всячине пчела,
Чтоб для себя и всех составить мед могла:
Иному польза, смех милей другому хлеба;
Двояка в сатирах содержится потреба:
Злых обличение в злонравии и смех,
В котором правда вся, без страха, без помех,
Как в зеркале, чиста представлена народу.
Дают ту сатирам все честные свободу,
У коих всё лице наруже, пятен нет;
Злонравный лишь один то дерзостью зовет.
Когда любовные стихи увеселяют,
Что в нежные сердца соблазны вкореняют,
Не могут через то противны людям быть,
о каждый похвалу тем тщится заслужить,
о двадцать раз в стихах напишет вздохи, слезы, —
не зная, что одни сто раз твердятся грезы,
Лишь только виден в них приятных слов прибор.
Хоть щеткою бы кто, хоть веником мел сор,
Но всякий бы сказал, что с полу сор сметает;
Так точно и слова любовник размножает,
А сила в множестве содержится одна.
Сатирику от муз свобода та дана,
Чтоб племя исправлял чрез умный смех развратно,
Лишь тщетно б об одном не говорил стократно.
Лишила вольности политика в наш век,
Чтоб не был укорен на имя человек,
Как в древни времена то делали пииты,
Чрез коих всякого пороки въявь открыты.
Не только ж в книгах злых значатся имена,
Но и поступка их народу знать дана,
Затем, что действом их пороки представлялись,
Дабы охотнее от оных воздержались.
Бумажка ничего не сделает у нас,
Хотя бы страсти в ней описывать сто раз,
Лишь видя в ней себя порочный, как в зерцале,
Вдруг бросит, побежит он сам смеяся дале.
Когда и строгостью нельзя глупца унять,
То может ли такой стыд с совестию знать?
Примером могут им служить такие лица,
Которых к честности вела творца десница,
Изящностию всех украсила доброт
И добродетелью прославила их род;
А милость нашея защитницы и сила
В сердцах их оную сугубо утвердила,
И, в безопасный взяв Россию всю покров,
Хранит и милует, законы вводит вновь.
Вы ж, исполнители премудрых повелений,
Даете образ, как избегнуть преступлений
И добродетельно на свете людям жить,
Чтоб общей матери могли угодны быть.
Счастливей для меня тем будут и сатиры,
Когда не презришь ты Горациевой лиры.
Его Сиятельству графу Григорью Григорьевичу Орлову…*
Монархам паче всех любезна добродетель;
Живой пример в тебе зря, всяк тому свидетель,
Которым вящще всех побуждены сердца,
Чтоб так, как милостям монаршим нет конца,
Преуспевали ввек их верность и заслуга.
Хотя ж все превзойти пекутся в них друг друга,
Но силам смертных есть и всем трудам предел;
Затем усердность чтим не меньше славных дел.
Кто храбр, тот отвратить на брани силен бедство,
А остроумный — в том подать герою средство;
Коль случая кому явить то в мире нет,
Тот долг заслуг своих усердством наведет,
Таким, каким твой дух к монархине пылает,
Какое всяк тебе подобный изъявляет.
Но прелесть ли богатств и чаянье ль честей
Заслуги матери влекут являть своей?
Любовь, щедроты, суд прав, милости едины
Долг налагают сей рабам Екатерины.
Не славой и она пленялася венца,
Искавши наших бедств с опасностью конца;
К отечеству любовь ее, тогдашня жалость
Заслуг к ней подданных доказывают малость.
Дай новы способы, великий муле, к тому,
Чтоб следовал народ примеру твоему.
Но похвалы плодить — терять напрасно речи,
И действует тут лесть, не разум человечий.
За верность честь приял ты нову вместо мзды;
Всяк да хранит твои, кто льстится тем, следы.
Сатира VIII книги первой Горация*
Пень фиговый я был сперва, болван бесплодный;
Не знал и мастер сам, к чему б я был пригодный,
И скамью ли ему построить иль божка?
Приапа сделала художная рука.
С тех пор я, став божком, воров и птиц пугаю;
Имея в правой жердь руке, тех отгоняю,
Стращаю наглых птиц лозою от плодов,
Чтоб, роя семена, не портили садов,
На Эсквилйнском [90]Эсквилами называлась гора и село в Риме, где был замок римского царя Тулла Гостилия; после на том месте погребались рабы и подлые люди, где напоследок Меценат для здравого воздуха развел сады. вновь пространстве насажденных,
Где трупов множество бывало погребенных.
На те места рабы товарищей своих,
Из хижин вынося, бросали там худых.
То было общее кладбище бедной черни:
Скончавший Номентан жизнь в мотовстве и зерни,
И Пантолав, кой был известный мот и шут [91]Сии оба, расточив имение свое, погребены в Эсквилах, которые можно по-нашему назвать убогим домом. ,
Как тот, так и другой лежат зарыты тут.
Обширность места вся на плите означалась [92]На плите означалось все пространство погребального места, которое имело в ширину тысячу, а в длину триста саженей; при том и завещание умершего.,
И вдоль и поперек в пределах заключалась,
И было сверх того иссечено на ней,
Безродный что голяк зарыт в могиле сей.
А ныне может жить в Эсквилах всяк по воле,
На холме в ясни дни гулять и ровном поле.
Печальный всюду вид дотоле зрелся там,
И кости лишь по всем валялися местам.
Не столько птицы тут досадны мне и воры,
Сколь яд волшебниц злых, шептанья, наговоры,
Которыми они тревожат дух людей.
Нельзя никак прогнать прелютой язвы сей:
Как скоро солнце зрак, скончав бег, скроет в понте,
Блудящая луна взойдет на горизонте,
Сбирают зелия и кости для вреда.
Я видел, как пришла Канидия туда [93]Канидия и Сагана, о которой ниже в сей сатире упоминает, суть имена волшебниц.,
Вся растрепав власы, в нелепости безмерной,
И препоясана была в одежде черной,
И ноги зрелися босые у нея.
Вдруг после страшного с Саганою вытья,
Являя с ужасом бледнеющие хари,
Драть землю начали ногтьми волшебны твари,
И зубом растерзав потом они овна,
На коем черная везде была волна,
Кровь в яму испущать ископанную стали,
Чтоб духи собрались и им ответы дали.
Личины ими две туда ж принесены,
Которы сделаны из воску и волны;
Последняя была сильняе первой многим,
Хотевшая карать мученьем слабу строгим.
Из воску сделанна стояла перед той,
Как рабским образом терпящая рок злой.
Едина Гекату на помощь призывала,
Другая лютую Тизйфону склоняла [94]Гекатою называлась Прозерпина; а Тизифоною одна из трех адских фурий..
Змеям подобны те и адским зрелись там,
И самая луна разделась, зря сей срам,
И скрылась, чтоб таких не видеть злодеяний.
А если лгу, глаза пусть выклюют мне враны,
И пусть достануся на всякий я позор,
Чтоб Юлий, Педиат, Воран ругался вор [95]То есть, если я говорю неправду, то пусть всякий бездельный и негодный человек мне насмехается..
Что ж все упоминать проказы злых явлений,
Как, проницательно жужжа, с Саганой тени
Плачевный делали и чуткий звук в ушах,
Который всякому навел бы сильный страх,
Как волчью морду те злодейки хоронили [96]В деревнях привешивали над дверьми волчью морду, будто тем от порчи избавлялись, так, как у нас в хлевинах лапоть вешают.,
И с нею вместе зуб змеи в земле зарыли,
Как, растопившись, воск умножил пламя вдруг
И как я, видя то, сих устрашил подруг?
Отмстил, пресекши тех с делами фурий речи:
Сколь громко лопает воловий иль овечий,
Когда надут пузырь и сильно напряжен,
Столь громко фиговый расседшись треснул пень.
Тем сделался конец волшебству их и злобе;
Канидья бросились с Саганой в город обе.
От треску выпали все зубы вон у той,
У сей спал с головы парик ее большой,
И ядовитые из рук упали травы.
Довольно было тут и смеха и забавы,
Когда б кто на сие позорище смотрел,
Премного бы, чему смеяться, тот нашел.
Стихотворения, приписываемые И. Баркову
Сатира на Самохвала*
В малой философьишке мнишь себя великим,
А чем больше мудрствуешь, становишься диким.
Бегает тебя всяк: думает, что еретик,
Что необычайны шутки делать ты обык.
Руки на лоб иногда невзначай закинешь,
Иногда закусишь перст, да вдруг же и вынешь;
Но случалось так же головой качать тебе,
Как что размышляешь иль дивишься сам себе!
Мог всяк подумать тут о тебе смотритель,
Что великий в свете ты и премудр учитель.
Мнение в народе умножаешь больше тем,
Что молчишь без меры и не говоришь ни с кем;
А когда тебя о чем люди вопрошают,
Дороги твои слова из уст вылетают:
Правда, скажешь — токмо кратка речь твоя весьма —
И то смотря косо, голову же заломя.
Тут-то глупая твоя братья все дивятся
И, в восторг пришедши, жестоко ярятся:
«Что б когда такую же голову иметь и нам,—
Истинно бы нашим свет тогда предстал очам!»
«Пронесся слух: хотят кого-то будто сжечь…»*
Пронесся слух: хотят кого-то будто сжечь;
Но время то прошло, чтоб наше мясо печь.
Безбожника сего всеместно проклинают,
И беззаконие его все люди знают:
Неизреченный вред закону и беда —
Обругана совсем честная борода!
О лютый еретик! против чего дерзаешь?
Противу бороды, и честь ее терзаешь!
Как ты сеешь яд?
Покайся, на тебя уже разверзся ад;
Оплакивай свой грех, пролей слез горьких реки,
Когда не хочешь быть ты в Тартаре вовеки.
О вы, которых он
Прогневал паче меры,
Восстав противу веры
И повредив закон!
Не думайте, что мы вам созданы на шутки;
Хоть нет у нас бород, однако есть рассудки:
Не боги ведь и вы,
А яростью своей не человеки — львы,
Которые страшней разверста адска зева.
Спаси, о боже, нас от зверского их гнева.
Забыли то они, как ближнего любить;
Лишь мыслят, как его удобней погубить,
И именем твоим стремятся только твердо
По прихотям людей разить немилосердо.
Сатира на употребление французских слов в русских разговорах*
Великость языка российского народа
Колеблет с рвением неистова погода.
Раздуты вихрями безумными голов,
Мешая худобу с красой российских слов,
Преславные глупцы хотят быть мудрецами,
Хваляся десятью французскими словцами,
И знание себе толь мало ставят в честь,
Хоть праведно и тех не знают произнесть.
Природный свой язык неважен и невкусен;
Груб всяк им кажется в речах и неискусен,
Кто точно мысль свою изображает так,
Чтоб общества в словах народного был смак;
Где слово приплетешь некстати по-французски,
Изрядно скажешь ты и собственно по-русски,
Но не пленяется приятностью сей слух,
На нежность слов таких весьма разумный глух.
Не заплетен отнюдь язык наш в мыслях трудных,
Коль громок в похвалах, толь силен в тяжбах судных.
Любовный нежно он изображает зной,
Выводит краткость въявь, закрыту темнотой.
Каким преславный Рим превозносился словом,
Такою кажет нам Россию в виде новом.
Каков был Цицерон в витийстве знаменит,
Так в слове греческом Демосфен плодовит.
Возвысили они своих отечеств славу,
Принявши честь себе слыть мудрыми по праву.
Примеру многие последуя сему,
Желают быть у нас за образец всему:
Надменны знанием бесплодныя науки,
На ветер издают слов бесполезных звуки,
Где показать в речах приятный вкус хотят,
И мудрость тем открыть безумию спешат.
Заслуги ль к отчеству геройски выхваляют,
Мериты знатные стократ усугубляют,
За склонность ли кому сей род благодарит,
Не благодетель тот ему, но фаворит.
Не дар приемлет — что ж? — дражайшие презенты,
И хвалят добрые не мысли — сантименты.
Надгробная надпись*
На сем месте, вот, лежит Авктор, знаменит добре,
Коего скосила смерть бывшего уж не в поре,
Да и потрудившись в прозе словно как в стишках.
Мимо всяк идущ здесь, дельно знай, а не в смешках,
Что глумил он юных лет во маковом цвету,
И, уж мужем ставши быть, презрил мира суету.
Кончив больно труд велик, сиречь «Аргениду»,
Возгремел, в точь как Омир, вдруг «Тилемахиду».
Скачущ дактиль, нежн хорей, ямб громк, ипостасен,
Да и самый анапест им же стал быть красен.
Распростившись с музами, скрылася его уж тень
В те места, где оныя млекотечный ждал Роллень;
Из него повыжав он древней красоты весь сок,
От того оставил нам преполезный всем кусок.
Уже ты опочил со праведными духи,
Который заглушал всех умных вздором слухи;
Но видно, что грехов избавил нас Господь,
Что глупых не видать ни басенок, ни од.
Эпиграмма на красоту чрез Баркова*
Есть главна доброта, красой что названа,
И, без сомнения, та с неба подана.
Какой она талант пред прочими имеет,
То непостыдно всяк сказать сие посмеет.
Хотя и без ружья, но бранней она всех,
Над храбрыми берет всегда она свой верх.
Разит не тело та, но ум она разит,
Невидимо стрелы жестокия перит.
Хоть ран не делает, но, муча, грудь снедает,
И острыя умы без милости терзает.
Свирепство перед ней младенцом становится
И словом уж нельзя от ней оборониться.
Закрыв разве глаза и прочь от ней бежать
И никогда ее в уме не представлять.
То можешь невредим быть телом и душею
И также пред творцем чист совестью своею.
Эпиграмма любовная чрез Баркова*
Играя мальчики желают ясна ведра,
Прекрасно дав тебе лице народа щедра,
В меня влияла страсть желать твои красы,
Те после солнца ждут прохладныя росы.
Я после как бы твой взор узрел, свет мой милы,
Тот час бы мысли все откинул прочь унылы
И милости росы твоих бы ожидал.
Но ныне знай и верь, что дух мой воспылал,
Зажженной красотой твоей, зажженной взглядом.
Как в жаркой день к ключам бежит пастушка с стадом,
Или в кустарниках спешит себя укрыть,
Отраду там себе желая получить,
Так тщусь и я себя скрыть от любовна зною:
В твоих красах ищу прохладнаго покою,
К которому влечет мысль токмо естество
Сладчайший бы покой явило вещество,
Когда бы только нам был общий, а с любезной
Без коей одному быть может ли полезной?
Мы будем жить в одном веселии с тобой,
Щастливым я тобой, ты чтома будешь мной.
Нецензурные выражения и дубли удаляются автоматически. Избегайте повторов, наш робот обожает их сжирать. Правила и причины удаления