Одним воскресным днем задолго до весны в одиннадцать утра Юити и Нобутака Кабураги, проведя ночь вместе, расстались у турникетов станции Канда [69] Канда – студенческий район Токио, где находится университет и множество книжных магазинов..
Предыдущей ночью они слегка поссорились. Нобутака заказал номер в гостинице, не согласовав с Юити, а Юити со злости заставил его отменить заказ. Нобутака приложил все усилия, чтобы умаслить его, и в конце концов они отправились в отель в районе Канда и сняли первый оказавшийся свободным номер. Они не решились остановиться ни в одном из обычных предназначаемых для встреч домов.
Поскольку все хорошие номера были заняты, им достался безвкусный номер, размером в десять татами, который иногда использовался для вечеринок. Из-за отсутствия отопления там было холодно, как в храмовом святилище. Они вдвоем сидели, накинув на плечи пальто, у хибати [70] Хибати – круглая угольная жаровня из керамики или металла для поддержания тепла в доме. В настоящее время используется редко, уступив место котацу. с угольками, тусклыми, словно светлячки. Пепельница была полна окурков. Они молчали, стараясь не замечать страдания друг друга. Бесцеремонно вошла горничная, чтобы застелить постель.
– Господи, да не смотрите вы на меня так, ужасные мужчины! – сказала она неприятным голосом. У неё были рыжеватые редкие волосы.
Отель назывался «Турист». Если бы кому-то вздумалось открыть окно, ему представился бы вид на туалет и раздевалку позади соседнего танцзала. Окна казались красными и синими от света неоновых ламп. Ночной ветер украдкой проникал через щели в окне их номера, замораживал воздух в комнате и играл с порванными обоями. Глухие голоса двух пьяных женщин и одного мужчины в соседнем номере звучали так, словно исходили из канализационной трубы. Они бубнили до трех ночи. Рассвет рано заглянул в их окно, на котором не было даже ставней на случай непогоды. Не было там и мусорной корзины.
Единственно, куда можно выбросить бумагу, это поверх комнатной перегородки фусума [71] Фусума – раздвижная перегородка в японском доме, представляет собой решетчатую раму, обтянутую бумагой., разделяющей основную комнату и прихожую. Она была завалена кучей мусора.
Утро было облачным, обещающим снег. С десяти часов послышалось бренчание гитары. Подгоняемый холодом, Юити шел быстрым шагом. Нобутака следовал за ним, тяжело дыша.
– Господин председатель, – юноша обращался к нему таким образом скорее из презрения, чем из уважения, – я иду домой, в противном случае будут неприятности.
– Но разве ты не говорил, что мы проведем целый день сегодня вместе?
Прекрасные глаза Юити глядели рассеянно. Он сказал холодно:
– Если вы не прекратите всегда настаивать на своём, мы недолго пробудем вместе.
Когда Поуп проводил ночь с Юити, он не мог насмотреться на спящее тело своего возлюбленного. Он не смыкал глаз. В то утро цвет его лица оставлял желать лучшего, щёки были несколько опухшими. Он неохотно кивнул в знак согласия.
Когда такси Нобутаки отъехало, Юити остался один в грязной толпе. Чтобы поехать домой, ему нужно было пройти через турникет. Вместо этого он разорвал билет, который купил, развернулся и зашагал вдоль ряда ресторанов, которые примыкали друг к другу за станцией. Иппай номия [72] Иппай номия – питейный дом. с вывесками «Сегодня закрыто» были безлюдными. Юити постучал в неприметную дверь среди питейных заведений. Изнутри донесся вопрошающий голос.
– Это я, – сказал Юити.
– А-а-а, Ю-тян. – Замерзшая стеклянная дверь отъехала, открываясь.
В узком магазинчике четверо или пятеро мужчин сидели кружком, сгорбившись над газовой котацу. Все повернулись и поздоровались с Юити. Однако в их глазах не было и признака удивления. Юити был одним из них.
Владелец – мужчина около сорока, длинный и худой, как проволока. Вокруг шеи повязано клетчатое кашне. Под пальто у него было надето нечто похожее на плащ, из-под которого виднелись пижамные брюки. Служащие – трос молодых людей, каждый в кричащем лыжном свитере – о чем-то болтали друг с другом. Присутствовал еще один посетитель – старик в пальто японского покроя.
– Ох, как холодно. Какой зябкий день! А еще солнце светит! – С этими словами все посмотрели на замерзшую стеклянную дверь, которая искажала свет слабого солнца.
– Ю-тян, ты собираешься кататься на лыжах? – спросил один из молодых парней.
– Нет, не собираюсь, – ответил он.
Когда Юити вошел в дверь, он был уверен, что эти мужчины собрались здесь, потому что им некуда пойти в воскресенье. Воскресенье гомосексуалиста достойно жалости. В этот день, из всех дней, им больше не принадлежит никакая территория. Они чувствовали, что дневной мир вступает полностью в свои права.
Пойти в театр, в кафе, в зоопарк, отправиться в парк развлечений, поехать в город, даже выехать за город – повсюду правит принцип большинства, гордо распоряжаясь всеми. Старые семейные пары, пары среднего возраста, молодожены, влюбленные, семьи, дети, дети, дети и сверх того эти проклятые детские коляски – вся эта вереница составляла веселый, накатывающий прилив. Юити тоже легко мог бы сымитировать все это и пойти на прогулку с Ясуко. Но над его головой, где-то в сияющем небе, было всевидящее око Бога, видящее насквозь все притворство.
Юити подумал: «Единственный способ быть собой в светлое воскресенье – это запереться в тюрьму из дымчатого стекла, такую, как эта».
Мужчин, собравшихся здесь, уже тошнило от компании друг друга. Им ничего не оставалось, как придерживаться избитых, давно наскучивших тем. Сплетни о голливудской звезде, известие о том, что некий высокий сановник был одним из их племени, разговоры о собственных амурных похождениях, наискабрезнейшие анекдоты из дневного мира – вот темы их разговоров.
У Юити не было желания находиться здесь. Но он и не хотел оказаться где-нибудь еще. Мы, человеческие существа, иногда отбываем в направлении, где надеемся найти нечто чуть лучшее, те самые неисполнимые дикие надежды, которые лелеем в глубине наших сердец. По этой причине Юити только что удрал от Нобутаки.
Если он пойдет домой, овечьи глаза Ясуко будут неотрывно следить за ним, повторяя, словно припев: «Я люблю тебя, я люблю тебя». Её утренняя тошнота прекратилась, когда январь подошел к концу. Только болела грудь. С этими чувствительными, болезненными, алыми сосками-усиками Ясуко напоминала Юити насекомое, поддерживающее контакт с внешним миром, и наполняла его непреодолимым страхом.
Теперь, когда Ясуко быстро спускалась по лестнице, внезапная слабая пульсация возникала у неё в грудях от движения, и она чувствовала приступы острой боли. Если её нижнее белье всего лишь касалось её грудей, они болели. Однажды ночью, когда Юити попытался обнять её, она сослалась на боль и оттолкнула его.
Такой отказ в действительности был неожиданностью даже для самой Ясуко. Должно быть, ей инстинктивно захотелось отомстить ему.
Страх Юити за Ясуко постепенно эволюционировал в нечто запутанное и парадоксальное. Если посмотреть на неё просто как на женщину, она была гораздо моложе госпожи Кабураги и Кёко и, вне всяких сомнений, гораздо привлекательней сексуально. Рассуждая объективно, непостоянство Юити было иррациональным. Когда Ясуко казалась слишком уверенной в себе, он начинал чувствовать себя неуютно и иногда намеренно намекал, что у него роман с другой женщиной. Ясуко лишь улыбалась в ответ, словно говоря: «Что за нелепость!» её спокойствие глубоко ранило чувство собственного достоинства Юити. В такие моменты он со страхом думал, что, если кто-нибудь и узнает, что он не может любить женщин, скорее всего, именно Ясуко будет этим человеком.
Юити со странной жестокостью развивал эту эгоистичную теорию. Если Ясуко лицом к лицу столкнется с правдой, что её муж вообще не может любить женщин, и поверит, что была обманута с самого начала, он ничего не сможет сделать. Однако вокруг полно мужей, которые могут любить кого угодно, только не своих жен. В этих случаях обстоятельства, в которых жены становятся нелюбимыми впоследствии, служат доказательством, опровергающим истину, что в какое-то время до этого их любили. Была важно, чтобы Ясуко поняла, что он не может любить её – ради любви к Ясуко. Для достижения этого Юити должен теперь дать себе волю еще больше погрузиться в разврат. Он должен гордиться своим отказом спать со своей женой, и должен делать это без страха, если сможет.
В то же время не было сомнений в том, что Юити любит Ясуко. Молодая жена рядом с ним обычно засыпала после того, как засыпал он, но иногда, когда она уставала больше обычного и звук её сонного дыхания доносился до него, Юити мог расслабиться и посмотреть на её красивое лицо. В такие моменты счастье обладания таким милым созданием переполняло его грудь. Это было достойное похвалы собственническое чувство, не сопровождающееся желанием навредить. Он считал странным, что в этом мире он никогда, ни при каких обстоятельствах не получит прощения.
– О чем ты задумался, Ю-тян? – спросил один из работников. Все они уже имели близость с Юити.
– По-видимому, он думает о сексе прошлой ночью, – заметил самый старший из них, мужчина в пальто японского покроя. Он снова посмотрел в направлении двери.
– Он что-то опаздывает, мой секс. Однако мы не в том возрасте, чтобы доводить друг друга до изнеможения.
Все рассмеялись, но Юити передернуло. Этот мужчина за шестьдесят имел любовника, которому тоже перевалило за шестьдесят.
Юити хотел уйти. Если он пойдет домой, Ясуко, возможно, встретит его с радостью. Если он позвонит Кёко по телефону, она прилетит куда угодно. Если он отправится в дом к Кабураги, то будет лицезреть довольную улыбку госпожи Кабураги. Если он снова сегодня встретится с Нобутакой, тот встанет на голову посреди Гиндзы, чтобы развеселить Юити. Если он позвонит Сунсукэ – верно, он давно не встречался со стариком, – его старческий голос зазвенит от нетерпения в телефонной трубке. Тем не менее Юити не мог не думать, что его некий долг добродетели состоит в том, чтобы оставаться здесь, отрезанным от всего остального.
«Стать самим собой – что это такое? Как это, должно быть, прекрасно, но разве это ограничивается только красотой? Не обманывая себя – но разве я не обманываю сам себя? В чем суть истины?» Не в том ли моменте, когда Юити ради своей внешней красоты, ради себя, существующего лишь тогда, когда на него смотрят другие люди, расплачивается всем, что может принадлежать только ему? Или в таких моментах, как эти – изоляции от всего, не от чего не отказываясь? В моменты, когда он любил мальчиков, он был близок к последнему. Верно. Он сам похож на море. Разве точная глубина моря не зависит от того, в какое время она измеряется? Разве его индивидуальность не опустилась до самого сильного отлива на рассвете той вечеринки геев? Или в такое время, как это, – ленивый прилив, ничего не требующий, когда всего слишком много?
Его снова охватило желание увидеться с Сунсукэ. Ему захотелось пойти прямо сейчас и поведать этому доверчивому старику самую неприкрытую ложь, ему больше не хотелось держать в тайне историю с Нобутакой.
Сунсукэ провел все утро того дня в чтении. Он читал «Сё-консю» и «Повести» Сётэцу. Авторами, названными общим именем Сётэцу, были средневековые монахи, которые традиционно являлись реинкарнациями Фудзивара-но Тейка [73] Фудзивара-но Тейка (1162 – 1241) – прославленный поэт Японии, составитель «Син-ко-кинвакасю», известный также под именем Садаиэ. Поэтическое наследие составляет в общей сложности 4600 стихотворений. Особого внимания заслуживают «Сто стихотворений ста поэтов» и «Поэтические шедевры нового времени».. Из всей обширной средневековой литературы и произведений, которые получили мировую известность, Сунсукэ по вкусу были лишь два-три поэта, два-три произведения. Пейзажные поэмы, где люди совершенно отсутствуют, например, о тихом саде затворницы ворот Эйфуку [74] По-видимому, автор имеет в виду легенду о богине солнца Аматэрасу, которая, огорчившись и возмутившись постыдным поведением бога бури Сусаноо, скрылась в небесной пещере, накрепко заперев огромные ворота в скале, после чего мир погрузился в глубокий мрак. Никакие жертвоприношения, никакая мольба не могли выманить богиню из темницы, куда она добровольно себя заточила, – ворота оставались накрепко запертыми. На помощь позвали богиню Удзумэ. Она принялась танцевать перед небесными воротами, отчего впала в такой экстаз, что обнажила свои груди и развязала даже набедренную повязку. Это вызвало хохот у всех восьмисот божеств небесной обители. Безудержный хохот настолько возбудил любопытство Аматэрасу, что она решила приоткрыть ворота в скале и посмотреть, что же там происходит. Танец «самбасё», который еще сегодня исполняется во время многих синтоистских праздников, очевидно, восходит к танцу богини Удзумэ перед небесными скальными воротами., или исключительно добродетельная легенда о принце, который взял на себя вину слуги Чута и был обезглавлен своим отцом – легенда под названием «Разбитая тушечница», – когда-то подпитывали поэтические инстинкты Сунсукэ.
В двадцать третьей главе «Повестей» Сётэцу говорится, если кто-то спрашивает, где находятся горы Ёсино [75] Ёсино – воспетая в классической японской поэзии гористая местность в центральной части префектуры Нара, славится цветением сакуры., ему отвечают, что, когда пишешь стихотворение о цветах сакуры, вспоминаешь горы Ёсино, если о листьях клена – о реке Тацута [76] Тацута – река, прославленная в японской поэзии, находится неподалеку от древней столицы Японии Нара. Золотые и алые листья кленов в водах Тацуты – один из устоявшихся символов осени в японской литературе и изобразительном искусстве., только и всего. Находятся ли они в Исэ или в Хюга [77] Исэ и Хюга – исторические провинции Японии. – никто не знает. Информацию о том, где это, запоминать бесполезно. Известно только, что Ёсино была в Ямато [78] Ямато – собирательное древнее поэтическое название Японии, а также название области в западной части острова Хонсю.. Так говорится.
«Если облечь в слова, о молодости можно сказать то же самое», – размышлял старик. Для цветов сакуры [79] Сакура – японская вишня, отличающаяся красотой цветения, но не плодоносящая. Зацветает в середине апреля, цветет недолго — всего три-четыре дня. Обычай любоваться цветущей сакурой – ханами – зародился еще в древности, первоначально в придворной среде, а в Средние века распространился и на городских жителей и даже крестьян. В современной Японии обычай любоваться цветами сакуры стал общенародным, хотя и неофициальным праздником. – Ёсино, для кленовых листьев – Тацута. Разве может быть какое-нибудь другое определение молодости? Художник проводит половину своей жизни после того, как заканчивается его юность, в поисках смысла молодости. Он исследует родные земли юности. К чему в результате это приводит? Познание уже разорвало чувственную гармонию, существующую между цветами сакуры и Ёсино. Она стала точкой на карте или каким-то периодом времени в прошлом. Ёсино – в Ямато и нигде больше.
Погруженный в эти беспорядочные размышления, Сунсукэ, сам того не осознавая, начал думать о Юити. Он прочел немногословное красивое стихотворение из Сётэцу: «В тот самый момент, когда // толпа на берегу реки // видит подплывающую лодку, // биение сердца каждого человека в толпе // сливается в сердцебиение одного общего организма».
Сунсукэ представил то самое мгновение, когда сердца толпы, поджидающей, когда лодка приблизится к берегу, сливаются воедино и кристаллизуются, и почувствовал странный трепет.
В это воскресенье он ожидал нескольких гостей. Он пригласил их, потому что хотел показать самому себе, что это дружелюбие, неподобающее его годам, было смешано в значительной степени с презрением, а также для того, чтобы подтвердить моложавость своих эмоций. Собрание его сочинений выходило из печати в новом переработанном издании. Ученики, которые вместо него проделывали всю эту работу, приходили, чтобы посоветоваться. И что из этого следует? Чего хорошего в переиздании того, что было одной величайшей ошибкой от начала и до конца?
Сунсукэ хотел отправиться в путешествие. Он находил, что эту вереницу унылых воскресных дней выносить тяжело. Продолжительное молчание Юити сделало его почти несчастным. Он думал, что может совершить путешествие в Киото в одиночестве. Эта печаль оттого, что работа над его произведением прервана молчанием Юити, этот тяжелый вздох по незаконченности, если можно так выразиться, были тем, о чем Сунсукэ совсем позабыл со времени своего литературного ученичества более сорока лет назад. Этот вздох был возвращением к исходному пункту, к самому труднопреодолимому периоду его молодости, к самому неприятному, почти не поддающемуся оценке периоду. Это была фатальная незавершенность, идущая гораздо дальше, чем просто перерыв в работе, смехотворная незавершенность, полная унижения. Каждый раз, как протягиваешь руку, все ветки и плоды уносятся ветром выше и выше, ни один фрукт так и не попадает в рот Тантала. В этой незавершенности его жажда оставалась неутоленной. В такой вот период, в один прекрасный день – теперь более тридцати лет назад — в Сунсукэ родился художник. Болезнь незавершенности покинула его. На её место пришла угрожающая законченность. Стремление к совершенству стало его хроническим заболеванием. Это была болезнь, которая не оставляла шрамов. Это была болезнь, которая не поражала органов. Это была болезнь без бактерий, лихорадки, учащенного пульса, головной боли или судорог. Более того, это была болезнь, сравнимая разве что со смертью.
Сунсукэ знал, что ничто, кроме смерти, не излечит эту болезнь, – если только его труды не умрут еще до того, как умрет его тело. Естественная смерть созидательности нанесла ему визит. Он стал легко поддаваться переменам настроения. Он был до некоторой степени весел. Поскольку он больше не выпускал книг, его лоб покрывался артистическими морщинами. У него случались романтические приступы невралгии колена. Его желудок периодически подвергался артистическим спазмам. Затем его волосы начали изменять цвет на артистическую седину.
С тех пор как он встретился с Юити, произведение, о котором он мечтал и которое должно было стать самим совершенством, излечило болезнь перфекционализма, здоровая смерть излечила болезненную жизнь. Это должно было быть выздоровлением: от юности, от старости, от искусства, от жизни, от почтительности, от знания света, от сумасшествия. Через гниение – победы над гниением, через артистическую смерть – победы над смертью, через совершенство – победы над совершенством. Вот чего старик мечтал достичь через Юити.
В это время совершенно неожиданно странная болезнь его юности вернулась, незавершенность и полная несостоятельность настигли Сунсукэ в процессе работы.
Что это было? Он не решался дать этому имя. Ужас от того, что всему этому будет дано название, поверг его в сомнения. Действительно, разве это не было отличительным признаком любви?
Лицо Юити никогда не покидало сердце Сунсукэ ни днем ни ночью. В этой пытке он ругал его всеми бранными словами, которые только знал, он проклинал эту фальшивую молодость в своем сердце. Только тогда он чувствовал себя легко и свободно, когда осознавал, что питает явное отвращение к этому юному негодяю. Теми же самыми словами, которыми он восхвалял полное отсутствие интеллекта у Юити, он теперь высмеивал его за его недоразвитость. Неопытность Юити, его вызывающая раздражение поза сердцееда, его эгоцентризм, его невыносимый эгоизм, его выплески искренности, его капризная наивность, эти слезы, все наносное в его характере – все это Сунсукэ суммировал и пытался высмеять. Но как только осознал, что в своей юности он не имел ни одного такого порока, то погрузился в бездонную зависть.
Характер юноши с именем Юити, который он, казалось, познал, стал теперь блуждающим огоньком. Он понял, что до сих пор ничего не знает о юноше. Да, он не знает ровным счетом ничего. Начнем с того, где доказательство, что он не любит женщин? Где доказательство, что он любит мальчиков? Разве Сунсукэ присутствовал при этом более одного раза? Но тогда, в конце концов, какое это имеет значение? Разве не предполагается, что Юити не должен иметь реального существования? Если он реален, его бессмысленная переменчивость обманывала бы зрение Сунсукэ. Как может нечто столь нереальное произвести впечатление на художника?
Тем не менее Юити постепенно – прежде всего через это молчание, по крайней мере насколько оно касалось Сунсукэ, – обретал состояние, которого сам Юити так трепетно желал, другими словами, «реальное существование». Он теперь появился перед глазами Сунсукэ в форме неопределенного, ложного, однако реального прекрасного образа. В середине ночи Сунсукэ принялся размышлять: «В этом огромном городе кого сейчас обнимает Юити? Ясуко? Кёко? Госпожу Кабураги? Или какого-то безымянного мальчика?» Они никак не мог заснуть. На следующий день после таких ночей он обычно ходил в чайную «У Руди». Однако Юити там не появлялся. Не в характере Сунсукэ искать случайных встреч с Юити в заведении «У Руди». Будет особенно ужасным получить отстраненный кивок от этого одинокого юноши, который заметал свои следы.
Это воскресенье было особенно тяжело пережить. Сунсукэ смотрел через окно кабинета на заросшую увядшими клоками травы садовую лужайку. Казалось, что вот-вот пойдет снег. Цвет сухой травы стал приобретать более живой оттенок, и Сунсукэ показалось, что слабо светит солнце. Он сощурил глаза. Солнце нигде не появлялось. Он закрыл Сётэцу и отложил книгу в сторону. Чего он ищет? Солнечный свет? Снег? Он потер сморщенные ладони, словно они замерзли, и снова посмотрел вниз на лужайку. В этот момент жалкий луч солнечного света стал кровоточить на переднем плане этого унылого сада.
Сунсукэ спустился в сад.
Одинокая случайно выжившая корзиночная моль порхала по лужайке. Он наступил на неё. Усевшись в кресле в уголке сада, он снял одну гэта и посмотрел на её подошву. Там блестела чешуйчатая пыль, смешанная с инеем. Сунсукэ почувствовал облегчение.
На темной веранде появился человеческий силуэт.
– Господин, ваш шарф, ваш шарф! – громко выкрикивала старая служанка. Через руку у неё был перекинут серый шарф. Она надела садовые гэта и начала было спускаться в сад, когда услышала, что в доме звонит телефон. Эти прерывистые, резкие гудки прозвучали для Сунсукэ словно слуховая галлюцинация. Биение сердца в груди участилось. Будет ли на этот раз у телефона Юити?
Они встретились в заведении «У Руди». Сойдя с трамвая, следующего от вокзала Канда до Юраку-тё, Юити ловко прокладывал себе путь через воскресную толпу. Повсюду прогуливались мужчины с женщинами. Ни один из этих мужчин не был таким красивым, как Юити. Все женщины украдкой бросали на него взгляды. Самые смелые поворачивали голову. В эти минуты женщины забывали о существовании мужчин рядом с ними. Временами, когда Юити понимал это, он чувствовал абстрактную радость от своей ненависти к женщинам.
В дневное время заведение «У Руди» было похоже на обыкновенную чайную, даже его посетители не отличались от обычных. Юноша уселся на своё привычное место у задней стены. Он сиял шарф и пальто и протянул руки к газовому обогревателю.
– Ю-тян, давно ты здесь не был. С кем ты сегодня встречаешься? – спросил Руди.
– С дедушкой, – ответил Юити.
Сунсукэ еще не пришел. На стуле напротив сидела женщина с лицом как у лисицы, сложив руки в грязных замшевых перчатках, и доверительно болтала с мужчиной.
Юити ждал прихода Сунсукэ. Он чувствовал себя как ученик средней школы, который из озорства спрятал что-то в учительском столе и теперь с нетерпением ждет, когда учитель войдет и начнет урок.
Минут десять спустя прибыл Сунсукэ. На нём было черное длинное пальто в талию с бархатным воротником, а в руке чемодан из свиной кожи. Он молча подошел и уселся напротив Юити. Глаза старика, казалось, обнимали молодого человека сияющим взглядом. Юити почувствовал в его глазах неописуемую глупость. Вполне понятно. Сердце Сунсукэ, неспособное учиться на опыте, снова замышляло какую-то глупость.
Пар от кофе придавал спокойствие их молчанию. Они начали говорить одновременно. На этот раз, как ни странно, Сунсукэ дал ему высказаться первым.
– Давно не виделись, – сказал Юити. – Я так долго был занят экзаменами, да и дома неприятности. Кроме того…
– Это ничего. Все в порядке. – Сунсукэ быстро все простил.
За то короткое время, что он не видел Юити, юноша изменился. Его слова, каждое слово, было полно взрослых тайн. Все многочисленные раны, которые он раньше откровенно обнажал перед Сунсукэ, теперь были крепко перевязаны антисептическими повязками. С виду Юити казался беззаботным молодым человеком.
«Пусть себе лжет, – подумал Сунсукэ. – Видимо, он вышел из возраста признаний. Всё равно искренность его возраста написана у него на лбу. Это – искренность, присущая возрасту, который предпочитает ложь признанию».
Вслух он спросил:
– Как госпожа Кабураги?
– Я теперь всегда рядом с ней, – ответил Юити, решив, что Сунсукэ наверняка слышал о том, что он стал личным секретарем. – Она жить не может без того, чтобы я не находился поблизости и не любезничал с ней. Через некоторое время она уговорила своего мужа взять меня к себе личным секретарем. Теперь мы можем видеться не реже чем раз в три дня.
– Эта женщина стала терпеливой, не так ли? Она не привыкла быть в положении того, кто таким образом вкрадывается в доверие к другим, верно?
Юити возражал ему голосом, звенящим от нервозности:
– Все равно, теперь она стала именно такой.
– Ты её защищаешь! Ты ведь не влюбился в неё, не так ли?
Юити почти рассмеялся оттого, что Сунсукэ совсем не понял намека.
Однако кроме как об этом, говорить им было не о чем. Они были очень похожи на двух влюбленных, которые пришли на свидание, обдумав все, что скажут друг другу, когда встретятся, а когда, наконец, встретились, обо всем забыли.
Сунсукэ пришлось вернуться к своему изначальному предложению:
– Сегодня вечером я еду в Киото.
– Неужели? – Юити посмотрел на его чемодан без малейшего интереса.
– Как ты на это смотришь? Хочешь поехать со мной?
– Сегодня вечером? – Глаза юноши расширились.
– Когда ты позвонил мне, я решил уехать сразу же, сегодня вечером. Смотри, у меня два билета в спальный вагон, один – твой.
– Но я…
– Позвони домой и скажи им, что все будет в порядке. Позволь мне переговорить с ними и извиниться за тебя. Мы остановимся в отеле «Ракуё», прямо перед станцией. Позвони госпоже Кабураги тоже, она может уладить все с князем. По крайней мере, она мне доверяет. Побудь со мной этим вечером до отъезда. Мы можем пойти куда ты захочешь.
– Но моя работа…
– Время от времени имеет смысл выбросить работу из головы.
– Но мои экзамены…
– Я куплю тебе учебники, нужные для подготовки. Через пару-тройку дней путешествия ты с удовольствием их почитаешь. Хорошо, Ю-тян? У тебя усталое лицо. Путешествие – вот лучшее лекарство. В Киото ты позабудешь обо всем на свете.
Юити снова почувствовал себя бессильным перед этой странной силой. Он подумал минуту и согласился. В действительности, хоть он сам и не осознавал этого, поспешный отъезд был как раз тем, к чему он стремился всем сердцем. Если бы не подвернулась такая возможность, это унылое воскресенье определенно подвигло бы его отправиться куда-нибудь.
Сунсукэ позаботился о двух телефонных звонках. Страсть придавала ему необыкновенные силы. До отправления ночного поезда оставалось еще восемь часов. Он подумал о гостях, которые его ждут, и только ради того, чтобы Юити немного отвлекся, потратил это время на кино, танцзалы и рестораны. Юити не обращал внимания на своего престарелого покровителя. Сунсукэ же был вполне счастлив. Испробовав городские развлечения, они шли, довольные, по улицам. Юити неё багаж Сунсукэ, который старался идти широкими шагами молодого человека. Оба упивались свободой от того, что им не нужно больше возвращаться к привычному ритму жизни этой ночью.
– Сегодня мне всё равно не хотелось возвращаться домой, – сказал Юити.
– Это бывает, когда ты молод. Но бывают дни, когда кажется, что живешь какой-то крысиной жизнью, и ты ненавидишь такую жизнь больше, чем всегда.
– И что же делать в такие дни?
– Прогрызть время, как это делают крысы. Ты грызешь, получается маленькая дырочка. Несмотря на то, что ты не можешь убежать через нее, можешь, по крайней мере, высунуть нос наружу.
Они увидели другое такси, остановили его и велели ехать на вокзал.
Нецензурные выражения и дубли удаляются автоматически. Избегайте повторов, наш робот обожает их сжирать. Правила и причины удаления