«Я сделал потрясающую находку, – писал Сунсукэ в своем дневнике. – Подумать только, найти такую совершенную живую куклу! Юити поистине уникален. И не только, он безразличен к морали. Он не приверженец осмотрительности, которой другие юноши курят фимиам. Он не берет на себя ни малейшей ответственности за свои поступки. Его мораль сводится к бездействию. Таким образом, когда он начинает что-то делать, он нарушает принципы своей морали. Этот юноша разлагается, как радиоактивное вещество. Он действительно то, что я так давно устал искать. Юити не верит в бедствия современного мира».
Через несколько дней после благотворительного бала Сунсукэ стал строить планы случайной встречи Кёко и Юити, от которого услышал о заведении «У Руди», и предложил встретиться там вечером.
В полдень Сунсукэ Хиноки должен был произнести речь, чего ему совершенно не хотелось делать. Он снизошел до этого из необходимости содействовать распространению своего полного собрания сочинений. В полдень уже была заметна прохлада ранней осени. Мрачная фигура старого писателя, облаченная в европейский костюм с шелковой подкладкой, устрашала помогавших ему с лекцией. Сунсукэ стоял на кафедре, все еще не сняв кашемировых перчаток. Он не находил нужным сделать это. Нахальный молодой человек, один из организаторов лекции, проявил заботу и подсказал Сунсукэ, что тот забыл снять свои перчатки, поэтому он начал лекцию в перчатках, просто чтобы досадить ему.
Число слушателей, заполнивших зал, насчитывало около двух тысяч. Сунсукэ смотрел на них с презрением. Среди представителей лекционной аудитории наблюдаются те же причуды, что и в современной фотографии. Тут и техника выжидания счастливой случайности, метод заставания врасплох, благоговение перед естественностью, вера в неприукрашенную правду, переоценка обыденности жизни, интерес к анекдотам – все повальные увлечения, которые принимают в расчет только люди, сопоставляющие такие избитые материи. Фотографы говорят: «Расслабьтесь», или «Продолжайте говорить», или «Улыбнитесь, пожалуйста». Аудитория требует того же. Люди пристрастились к искренности и незагримированным лицам. Сунсукэ ненавидел озабоченность современной психологией, в соответствии с которой считалось, что его случайные импровизированные замечания или его повседневные действия гораздо ярче передают его индивидуальность или идеалы, нежели его старательно отшлифованные сентенции.
Сунсукэ подставил знакомое всем лицо под взгляды бесчисленных любопытных глаз. Перед этой толпой, убежденной без тени сомнения в том, что индивидуализм лучше, чем красота, он не чувствовал ни малейшего превосходства. Сунсукэ безразлично разгладил тонкую бумагу для записей и сверху водрузил граненый стеклянный графин с водой вместо пресс-папье. Влага проникла в чернила и окрасила его записи в приятный цвет индиго, что напомнило ему океан. При этом у него почему-то возникло ощущение, что в этой черной как смоль двухтысячной аудитории Юити, Ясуко, Кёко и госпожа Кабураги скрыты от его глаз. Сунсукэ любил их, потому что они были не из тех людей, которые ходят на подобного рода лекции.
– Настоящая красота лишает человека дара речи, – без воодушевления начал старик. – В дни, когда эта вера еще не была разрушена, критика сама по себе была профессией. Критика старалась подражать прекрасному. – Рукой, затянутой в кашемировую перчатку, Сунсукэ рубанул воздух и пошевелил пальцами. – Короче говоря, критика, подобно прекрасному, больше всего старалась лишить людей дара речи. Мы не можем назвать эту цель не чем иным, как антицелью. Критика – это метод вызвать тишину, не апеллируя к прекрасному. Он зависит от силы логики. Логика, как метод критики с побудительной силой прекрасного, должна насильно навязывать молчание. Эффект этой тишины должен зависеть как конечный продукт критики от создания иллюзии, что прекрасное существует в этом мире. Вакууму должна быть предана форма в виде суррогата прекрасного. Только таким образом критика преуспела в том, что используется в творческом процессе.
Однако вера в то, что прекрасное должно лишать дара речи, кануло в прошлое. Красота стала столь привычным явлением, что она перестает волновать людей. Те из вас, кто побывал в Киото, не преминули посетить Сад камней в храме Рёандзи [49] Рёандзи – знаменитый буддийский храм секты дзэн в Киото. Основан в 1450г. Знаменит своим Садом камней. Каждый камень здесь имеет своё название. Например, есть камень под названием «Закатное солнце».. Посетить этот сад – не проблема. Это – красота, чистая и простая. Такой сад заставляет человека погрузиться в молчание. Удивительно, однако, что утонченные люди, которые отправляются лицезреть этот сад, не удовлетворяются тем, чтобы просто помолчать – они морщат лбы, пытаясь выдавить из себя хайку [50] Хайку – жанр японской поэзии, возникший в XVII в., представленный нерифмованным трехстишием из 17 слогов размером 5 – 7 – 5. Примером может послужить широкоизвестное хайку Басе: Старинный пруд. // Лягушка прыгнула в него. // Всплеск воды..
Красота стала стимулом к словоохотливости. Дело приняло такой оборот, что, встретившись с красотой, чувствуешь себя обязанным поспешно сказать хоть что-нибудь. Дошло до того, что мы переделываем красоту под себя. Если мы этого не сделаем, она будет опасна. Обладать красотой стало так же опасно, как хранить взрывчатые вещества. Власть обладания красотой через молчание – эта величественная сила, ради которой люди были готовы положить свою жизнь, – утеряна.
С этого началась эра критики. Критика стала функционировать не в качестве имитатора прекрасного, а как её преобразователь. Критика двинула свои силы в направлении, противоположном красоте. Критики, которые прежде были последователями красоты, сейчас стали биржевыми маклерами красоты, судебными исполнителями красоты. Поскольку вера в то, что прекрасное должно лишать людей дара речи, пришла в упадок, критике пришлось выставлять напоказ свою отчаянную верховную власть как суррогат, заменяющий прекрасное. Красота сама по себе не лишает кого бы то ни было дара речи, критика – тем более. Настало зловещее время, когда разговоры порождают другие разговоры, от которых вянут уши. Прекрасное повсюду побуждает людей к праздным разговорам. В конце концов благодаря такой болтливости красота размножается искусственно (как ни странно это звучит!). Началось массовое производство красоты. Таким образом, критика, обращаясь к бесчисленным имитациям красоты, порожденным в основном в том же месте, что и она сама, осыпает их отвратительными проклятиями…
Когда собрание закончилось, Сунсукэ в сумерках вошел в чайную «У Руди», чтобы встретиться с Юити. Гости, наблюдавшие, как входит этот суетливый одинокий старик, бросили на него рассеянный взгляд и отвели глаза. Когда же вошел Юити, все замолчали, но не красота, а отсутствие интереса заткнуло им рты. Тем не менее это молчание не было притворным.
Как хороший знакомый, старик кивнул Юити, усевшемуся в углу поболтать с молодыми людьми. Он выбрал столик в сторонке, куда и пригласил Юити. В глазах окружающих читался необычайный интерес.
Юити присоединился к Сунсукэ, они обменялись несколькими словами, затем он извинился и отошел на минуту. Когда он вернулся, то сказал:
– Кажется, все думают, что я ваш друг. Меня спросили – я не стал отрицать. Так у вас не возникнет никаких недоразумений. Поскольку вы писатель, то определенно найдете здесь много интересного.
Сунсукэ был шокирован, по, поскольку предпочел, чтобы все шло своим чередом, не стал бранить Юити за такую опрометчивость.
– Если ты мой друг, как мне полагается вести себя с тобой?
– Это проблема, не так ли? Будет замечательно, если вы сделаете вид, что просто счастливы.
– Я, счастлив?
Это невероятно! Сунсукэ, почти мертвец, изображает счастье! Он был смущен странной ролью, навязанной ему этим неожиданно убедительным режиссером.
Приняв противоположную линию поведения, он попробовал сделать кислую мину. Однако это было нелегко. Подумав, что он ставит себя в глупое положение, он перестал пытаться что-то изображать. Теперь он был уверен, что его физиономия излучает счастье.
Поскольку он не мог придумать никакого надлежащего объяснения тому, что у него на сердце стало так легко, Сунсукэ приписал это состояние привычному профессиональному любопытству. Давно лишившись своих литературных способностей, он был смущен наигранным пылом. Вот уже десять лет, как много раз созидательный порыв накатывал на него, словно прилив, но, когда он брал в руки кисть, кисть рисовала не больше чем прямую линию. Творческий порыв, который в дни его молодости снедал его, как болезнь, во всем, что он делал сейчас, был всего лишь бесплодным, неутоленным любопытством.
«Как красив Юити! – думал старый писатель, следя за ним на расстоянии, когда тот снова покинул своё место. – Среди этих немногочисленных красивых мальчиков выделяется только он. Красота — это то, что обжигает руку, когда прикасаешься к ней. Благодаря ему здесь определенно полно обжегшихся гомосексуалистов».
Теперь на его глазах разыгрывалась довольно натянутая сцена. Юити подозвали к столику с двумя иностранцами. По случайности оказалось, что этот столик был отделен от столика Сунсукэ аквариумом, в котором плавали пресноводные рыбки. Он служил в качестве экрана. В аквариуме были размещены зеленые лампочки, которые мерцали в водорослях, растущих отдельными группами. Это мерцание отбрасывало узоры на лицо лысого иностранца. Его более молодой товарищ исполнял, видимо, обязанности секретаря. Старший мужчина не говорил по-японски, и его секретарь переводил, что тот говорил, Юити.
Ритмичный английский старшего мужчины, беглый японский секретаря и краткие ответы Юити – ничего не ускользнуло от Сунсукэ.
Сначала старый иностранец налил Юити пива, потом принялся расхваливать его красоту и молодость. Эти цветистые слова и фразы перевести смог бы не каждый. Сунсукэ слушал внимательно. Суть разговора становилась ясной.
Старый иностранец был торговцем. Он искал себе в компаньоны юного красивого японца. Задачей секретаря было подобрать такую кандидатуру. Секретарь уже рекомендовал много молодых людей хозяину, но они ему не понравились. На самом деле он приходил сюда не один раз, однако этим вечером впервые нашел идеально подходящего юношу. Если Юити пожелает, на первое время достаточно будет чисто платонического общения, но просьба состояла в том, не заключит ли он своего рода договоренность?
Сунсукэ заметил, что между изначальным высказыванием и переводом последовала странная пауза. Подлежащие и дополнения умышленно запутывались. Перевод никак нельзя было назвать неточным, но его тон поразил Сунсукэ тем, что в нём была слащавая заигрывающая иносказательность. У молодого секретаря был свирепый германский профиль. С его тонких губ слетал резкий, сухой, пронзительный, словно свист, японский. Сунсукэ посмотрел под стол и обомлел. Обе ноги секретаря крепко обвились вокруг щиколотки Юити. Старый иностранец, казалось, совершенно не подозревал о таком бесстыдном заигрывании.
Наконец старик стал понимать, что происходит.
В букве перевода не было двойственности, но секретарь делал все, что мог, чтобы на шаг опередить своего нанимателя в глазах Юити.
Как можно было назвать это невыразимо болезненное чувство, которое сейчас охватило Сунсукэ? Сунсукэ посмотрел на тень, отбрасываемую ресницами Юити на щёку. Эти длинные ресницы, намекающие на то, как красивы они должны быть в постели, неожиданно затрепетали. Смеющиеся глаза юноши бросили быстрый взгляд в направлении Сунсукэ. Старого писателя бросило в дрожь. Затем глубокое, двойственное, бездонное отчаяние охватило его.
«Должно быть, ты ревнуешь, – сказал он себе, – судя по боли у тебя в груди».
Ему вспомнилась каждая подробность того самого чувства, которое мучило его, когда давным-давно он был свидетелем похотливости своей распутной жены у кухонной двери на рассвете. В груди была точно такая же боль, чувство, которое не имело выхода. В этом чувстве единственное, что стоило всех эмоций в мире, единственная награда – его уродство.
Это была ревность. Лицо этого мертвеца вспыхнуло от стыда и гнева. Пронзительным голосом он потребовал счет и встал.
– Этот старикан обжегся пламенем ревности, – прошептал Кими-тян Сигэ-тяну. – И что Ю-тян в нем увидел? Интересно, сколько лет Юити на крючке у старого пугала?
– Он даже сюда притащился за Юити, верно? – сказал Сигэ-тян голосом, звенящим от неприязни. – Вот уж бессовестный старик!
– Выглядит как выгодный клиент.
– Чем он занимается? Вид у него денежного мешка.
– Может быть, он член муниципалитета или что-то в этом роде.
У дверей Сунсукэ почувствовал, что Юити встал и спокойно следует за ним. На улице Сунсукэ потянулся и постучал себя руками по плечам.
– Что, плечи затекли?
Юити говорил ласковым, успокоительным тоном, давая старику понять, что его внутренние переживания были видны со стороны.
– И с тобой в один прекрасный день такое тоже может случиться. Стыд постепенно забирается внутрь тебя. Когда молодые люди смущаются, у них краснеет кожа. Мы же чувствуем стыд плотью, особенно костями. Мои кости болят, потому что меня приняли за члена этого извращенного братства.
Они некоторое время шли вдвоем бок о бок.
– Вы не любите молодежь, не так ли? – неожиданно заявил Юити.
Этих слов Сунсукэ никак не ожидал.
– Что ты имеешь в виду? – спросил он, оскорбившись. – Если бы я не любил молодежь, зачем бы я стал утруждать свои старые кости тем, что притащился сюда?
– Все равно вы не любите молодость, – снова убежденно повторил Юити.
– Молодость, которая некрасива. Сочетание слов «красивая молодость» есть досадная подтасовка. Моя молодость была безобразной. Ты и представить себе не можешь. Я провел всю свою юность, желая родиться заново.
– Я тоже.
– Ты не должен так говорить. Когда ты так говоришь, то нарушаешь табу или что-то в этом роде. Твоя судьба – никогда не высказывать подобного. Надеюсь, я не доставил тебе неприятностей с этим иностранцем, что так внезапно ушёл оттуда.
– Вовсе нет, – беспечно ответил юноша.
Время близилось к семи. Улица в это время собирала многочисленные толпы народу. Вечер был туманным, и очертания далеких магазинов походили на литографию, выполненную на медной пластинке. Запах сумеречной улицы назойливо щекотал ноздри. Было лучшее время года для возбуждения тонкого обоняния. Запахи фруктов, лепешек, только что отпечатанных книг, вечерних газет, кухонь, кофе, гуталина, бензина и маринада смешивались и создавали полупрозрачную картину деловой жизни улицы. Грохот поезда наземного метро вмешивался в их разговор.
– Вот обувной магазин, – сказал Сунсукэ, указывая на ярко украшенную витрину. – Это дорогой магазин, называется «Кирия» [51] Кирия – означает «доходный дом».. Сегодня вечером этот магазин получит готовые танцевальные туфли, которые заказала Кёко. Она придет за ними в семь. Я хочу, чтобы ты в это время прогуливался там, рассматривая мужскую обувь. Кёко на удивление пунктуальная женщина. Когда она придет, сделай удивленный вид и скажи: «О-о-о!» Потом пригласи её на чай. Об остальном она позаботится сама.
– А вы?
– Я буду пить чай в ресторанчике вон там, – сказал старик.
Юити недоумевал: какого странного, ограниченного и извращенного мнения придерживался этот старик о молодости. Он полагал, что это исходит от того, что его собственная юность была такой же безотрадной. Все эти мысли будоражили его голову, пока он расхаживал, выжидая время, когда Кёко должна прийти в обувной магазин. Вскоре он перестал думать об этом, так как к нему это не имело никакого отношения. Он уже был рабом привычки принимать во внимание собственную красоту по любому случаю.
Нецензурные выражения и дубли удаляются автоматически. Избегайте повторов, наш робот обожает их сжирать. Правила и причины удаления