1. У могилы
В небольшом шахтерском городке самым примечательным местом был парк. Назывался он парком культуры, но совсем не был похож на убогие полусады-полускверы с чахлыми, худосочными деревцами, с гипсовыми скульптурами длинноногих пловчих, пятнистыми от дождей и пыли, с аляповатыми клумбами и стрижеными кустиками акации, листва которой начинает желтеть уже с половины июля.
Не таким был здесь парк. В самом центре города возвышалась довольно высокая гора, окруженная пологими холмами, поросшими дубами, соснами, елями. Собственно, и город строился вокруг горы, и главная улица, изгибаясь, как река, полукольцом обхватила ее.
Жители города расчистили гору от бурелома и валежника, проложили асфальтированные аллеи, поставили скамейки, повесили фонари, разбили цветники.
На самой вершине — небольшая площадка, окаймленная серебристыми елями. Она обращена к центру города. С нее открывается просторный вид на вышки шахт, на стадион, на железнодорожный узел, на старый темный костел, вонзивший в небо трехгранный шпиль.
На площадке, видный всему городу, высится белый мраморный обелиск. Золотыми буквами на двух языках — русском и польском — на нем начертано:
«Вечная слава!»
Уже несколько дней у могилы можно видеть женщину в темном платье, с гладко зачесанными светлыми волосами и светлым лицом блондинки, на котором темнеют большие грустные глаза. Каждое утро она приносит сюда букет живых цветов. Стоит он на могиле, обрызганной дрожащим серебром воды, словно в слезах. Бабочки прилетают сюда посидеть на венчиках цветов, передохнуть, полюбоваться бессмертной красотой окрестного мира.
Женщина посыпает дорожку вокруг могилы оранжевым песком, подравнивает дерн или просто сидит на скамье и смотрит на город: на бегущие внизу трамваи и автомашины, на холмистые крыши домов, вдаль…
Не многие жители города знают, что эта женщина — вдова советского офицера, первого коменданта их города гвардии майора Сергея Курбатова.
Чужие, смолой и солнцем пахнущие сосны шумят над головой. Чужие цветы цветут нарядно и восторженно. Чужой город — живой, суетливый, в гудках, в дымах, в шуме моторов и машин — лежит внизу.
Чужой… Да чужой ли он ей теперь?
Через несколько дней она уедет домой, в свой маленький поселок на берегу Днепра. Снова по утрам будет ходить в амбулаторию, надевать белый халат, принимать больных, выслушивать, выстукивать, прописывать лекарства, давать советы. Потечет привычная жизнь. Но увезет она домой память о белом обелиске, о соснах, о городе в дыму. Память будет помогать ей жить, работать, нести свою нерадостную вдовью долю.
Вернувшись с работы, Элеонора нашла в ящике для писем узкий серый конверт без марки. В нем записка. Писал Янек:
«Необходимо срочно поговорить по важному делу. Буду ждать сегодня в 8 часов вечера в парке у могилы».
Элеонора с недоумением вертела в руках маленький клочок бумаги. Что случилось? Какое важное дело? Почему Янек не пришел к ней домой, а назначает свидание в парке? Все странно, непонятно. Совсем не похоже на Янека.
Да он ли писал? Может быть, чья-нибудь шутка? Элеонора еще раз посмотрела записку: нет, почерк Янека. Что же все это означает?
Стало тоскливо. Важный разговор… Что может быть в ее жизни важнее любви Янека! А если… Если он скажет: я разлюбил тебя… ты свободна… вот твое кольцо!
Элеонора быстро переоделась и пошла в парк, хотя еще не было и шести: сидеть одной дома с нахлынувшими страхами было невыносимо.
У могилы неожиданно встретила Курбатову и обрадовалась. В том смутном настроении, которое охватило ее, Элеоноре не хотелось видеться с людьми близкими, родными. А с русской было хорошо и поговорить, и помолчать.
Сели на скамью. Длинные тени елей уже ползли по аллеям, над дальними крышами городских домов сиреневела вечерняя дымка.
Элеонора все думала: что означает записка Янека, какие неожиданности, а может быть, и беды она сулит? Почему в жизни человека всегда подстерегают случайности и никогда не знаешь, что случится с тобой через час.
Была задумчива и Екатерина Михайловна. Вспомнилось, как боялась она ехать в Польшу, страшилась, что найдет могилу мужа на голом пустом месте, одинокую, забытую. Взяла с собой горсть русской земли. Горсть… Так хотелось взять и русскую березку, и молчаливые рассветы, и робкие лесные ландыши, которые любил Сережа.
— Мой муж любил родную русскую землю, а пришлось ему лежать на чужбине.
Элеонора погладила руку Курбатовой:
— Бедная…
Екатерина Михайловна смотрела на далекое, у самого горизонта застывшее, розоватое от заката облако:
— Всю войну я боялась за жизнь мужа. И вот в дни мира…
Элеонора хорошо понимала чувства, какие испытывает русская женщина. Порой ей казалось, что Екатерина Михайловна ее сестра, которая жила где-то далеко-далеко, о существовании которой она и не догадывалась. Но вот она приехала, заговорила, улыбнулась, посмотрела внимательными глазами: сестра!
— Вы целыми днями у могилы.
— Они быстро промелькнули. Скоро покину его. Но мне теперь будет легче. Знаю: и мертвым он остался на своем посту.
Элеонора доверчиво прижалась к Екатерине Михайловне:
— Когда вас не было, я часто ходила сюда одна. Здесь тихо и грустно. Хорошо думать и мечтать. По воскресеньям мы приходили все вместе. Но с тех пор как приехал Янек, я пришла впервые.
— Разве Янек был бы недоволен?
— Нет, нет, — смутилась Элеонора. — Он мне ничего не сказал бы. Я уверена. Но… — не знала, как объяснить русской женщине, что всему виной глупые намеки Юзека. Они раздражают Янека. — Юзек не раз говорил мне, что Янек не вернется, что он погиб, забыл меня. Мне кажется, что он не очень рад возвращению Янека. И в лагере его не любили, плохо говорили о нем.
За несколько дней Екатерина Михайловна успела полюбить семью Дембовских. Милые, гостеприимные, добрые люди. Только Юзек был ей несимпатичен. Она и сама не понимала почему. Или слишком услужлив и приторно вежлив? Или неприятна его манера все время вытирать носовым платком влажные и холодные, как собачий нос, руки? Или смешно его любимое выражение: «Шик-модерн»?
— Да, странный он.
Элеонора заговорила взволнованно:
— Последние дни Янек угрюм, молчалив. У него есть что-то на душе. Это связано с Юзеком. У Юзека такой язык. Мне кажется, что он…
— Неужели он способен восстанавливать против вас Янека? Бессердечно!
— Он на все способен. Вы знаете, его не любил и ваш муж, а Сергей Николаевич умел разбираться в людях. — И взглянула на Екатерину Михайловну: — Мне кажется, и вы, Катя, испытываете к Юзеку то же чувство.
Темнело. На западе еще розов и светел край неба, а внизу, в городе, уже загорелись первые огни.
Сумерки. Зашло солнце, но еще не наступила ночь. В сумеречную пору природа готовится ко сну. Замолкают птицы. В кронах деревьев затихает ветер. Подкрадывается невольная грусть. Сумеречное настроение.
Элеонора сидела притихшая, подавленная, словно и в душе ее сгущались сумерки. Одна и та же мысль не давала покоя. Почему Янек прислал записку? Никогда подобного не было. Зачем такая таинственность? О чем он будет с ней говорить? Столько лет прожил на чужбине. Может быть, сильней чувства к ней оказались старые привязанности? Как смутно!
Екатерина Михайловна старалась успокоить и ободрить Элеонору:
— Может быть, Янек просто захотел побыть с вами наедине. В их доме всегда так шумно. А вечер чудесный.
Вечер действительно был чудесный. Догорал и никак не мог догореть закат. Но сумерки уже бродили по городу, и за железнодорожным узлом загорелась первая, еще не уверенная в себе зеленая звезда. Далеко чуть слышно играла музыка.
Екатерина Михайловна взяла руку Элеоноры.
— Не волнуйтесь. Все у вас будет хорошо. Выйдете замуж. Янек такой славный. И так любит вас. У вас будет своя семья, дети.
Глазами, покрасневшими от слез, Элеонора смотрела на далекую звезду. Дети. Семья. В какое страшное время прошла ее молодость! Война. Гитлеровская оккупация. Дахау… Когда окончилась война, она думала, что пришел конец страданиям людей, в мире будет только довольство и счастье. Где же мир? Почему люди не могут жить в мире?
— Как можно думать о детях, о семье, когда так тревожно в мире.
Екатерина Михайловна привлекла к себе Элеонору:
— Надо думать и о детях, и о семье. Если мы, простые люди всей земли, будем вместе — все будет хорошо.
— Как мне хочется быть такой же ясной и смелой, как вы!
Екатерина Михайловна улыбнулась:
— Ну какая я ясная и смелая. Обыкновенная женщина. Как миллионы других. Баба. Одинокая. Несчастливая. Вдова.
Они сидели обнявшись, как сестры. И вправду были похожи, как родные сестры: красивые, светлолицые, светловолосые славянки.
Курбатова поднялась:
— Мне пора. Сейчас придет Янек. Не хочу вам мешать.
— Я провожу вас, — и Элеонора взяла Екатерину Михайловну под руку.
В аллее было уже совсем темно. Черные ели стояли плечом к плечу, редкие фонари исполинскими апельсинами висели в густых ветвях. Безлюдно и тихо.
2. Выстрел
Сумерки.
Полусвет.
Полутьма. Засыпает природа. Но выползают из нор пресмыкающиеся. Их так и называют: сумеречные.
По дороге в парк Юзек Дембовский зашел в вокзальный буфет. Он понимал, что поступает неосмотрительно, глупо, нарушает строжайшее указание Пшебыльского: являться только в самом крайнем случае. Все же зашел. Тайно надеялся: может быть, Пшебыльский передумал, нашел другой ход, освободит его от страшного, немыслимого поручения.
В буфете шумно: только что пришел варшавский поезд, и поговорить с буфетчиком не удалось. Пшебыльский молча, как незнакомому, налил Юзеку фужер коньяку, сердито протянул леденец.
Напрасны все призрачные надежды: ничего не изменилось. Надо идти в парк.
Паскудный мир! Лысый череп Пшебыльского, унылая морда официанта, чавканье любителей буфетных бутербродов — все казалось Юзеку омерзительным. С брезгливой миной осушив фужер, молча вышел.
На первых порах коньяк показался ему совсем слабым, словно плутоватый буфетчик разбавил его лимонадом. Но, подходя к парку, Юзек почувствовал в груди, в животе, в ногах приятную теплоту. Дома, фонари, прохожие, автомобили теперь стали призрачными, ненастоящими.
У входа в парк встретил даму, одетую слишком ярко для своих лет и такую худую, что даже как будто слышалось легкое позвякивание берцовых костей. В другое время Юзек не преминул бы вступить с дамой в; контакт, но, памятуя о предстоящем, воздержался, только причмокнул губами:
— О ля-ля!
Дама, посчитав, что дело сделано, проследовала в боковую аллею. И обманулась. Юзек пошел своей дорогой. Все же встреча настроила его на игривый лад. Помахивая тросточкой, он забормотал под нос песенку, слышанную от девочек, живших в веселом заведении пани Зоей в городе Бромберге.
Мама, я хоцу докто́ра!
Докто́р все мене позволить,
И не буду ниц я бо́леть.
Мама, я хоцу докто́ра!
Совсем он не такой дурак, каким считает его лысый святоша Пшебыльский. Никого убивать он не собирается. С какой стати? Чтобы попасть на виселицу? Как бы не так! С Элеонорой можно договориться полюбовно. Намекнуть, что Яна в Лондоне завербовали, что он привез секретное письмо и теперь в его руках. Только она может спасти Яна, если будет пай-девочкой и не станет спорить… Кто знает, как повернется дело. Может быть, ради Яна Элеонора пойдет на жертву. История знает немало таких примеров. Тогда он уедет с ней из города, а то и из Польши. Зачем Элеоноре связывать свою судьбу с Яном? Только одно его слово — и Яна посадят в кутузку как иностранного агента. Ей придется носить туда передачи. Небольшое удовольствие. А еще лучше, если бы Элеонора догадалась об обмане и не пришла. Ничего она о нем плохого не знает. Ведь молчала же столько лет…
Но крыса, поселившаяся в его сердце, только притаилась. Снова чувствует он ее зубы.
— А вдруг Пшебыльский сказал правду! Вдруг Элеонора все знает! Надо проверить. Обязательно проверить!
Белый мрамор обелиска на могиле Курбатова виден и в темноте. Юзек подошел к могиле. Цветы. Вся могила в цветах. Жена старается. Да и школьники взяли шефство над могилой. Следят за чистотой. По праздникам проводят здесь сборы, принимают какую-то присягу. Усмехнулся. Даже себе не хотел признаться, что завидует Курбатову и мертвому. Мертвый русский офицер близок людям. А он, живой, вынужден прозябать, дрожать в страхе, прятать глаза от родного отца, от родной матери. Вспомнил слова Пшебыльского: лучше быть живой собакой, чем мертвым львом. Живая собака… Нет, врете! Не собака!
Подошел к обелиску, постучал тросточкой о мрамор.
— Как лежится, пан майор, в чужой земле? В польской земле? — У опьяненного Юзека сердце стало мягким: — В конце концов, ты был неплохим парнем. Но кто тебя просил в Польшу? Кто?
Послышался шорох. Черт побери! Кто-то ходит. Еще услышит его болтовню.
В темной аллее голос Элеоноры:
— Янек, ты?
Пришла! Теперь Юзек был рад, что пришла Элеонора. Поговорит с нею еще раз. Последний раз! Чем он хуже Янека? Он моложе брата…
Элеонора вышла из темноты. В недоумении остановилась:
— Как ты сюда попал? Где Янек? Я получила его записку.
— Тебе писал я.
Даже в полутьме видно удивление на лице Элеоноры.
— Ты писал? А почерк Янека. — Элеонора развернула записку, подошла к фонарю. — Я не ошиблась — рука Янека. Ты подделал его почерк?
Юзек выхватил записку:
— Прости меня, Элеонора. Если бы я написал от своего имени, ты, конечно, не пришла бы. Ты избегаешь встреч со мной. Нам надо поговорить.
— Очень жаль, что ты пускаешься на такие уловки. Не ожидала.
— Не говори так строго. Я знаю — ты недолюбливаешь меня. Но сегодня я не буду говорить о своих чувствах к тебе. После возвращения Яна…
— Ты оказался плохим пророком.
— Но я так люблю тебя, Элеонора, — и дотронулся до ее руки. Элеонора отдернула руку.
— Я запретила тебе говорить о любви. Если ты вызвал меня только для этого, то я сейчас же уйду. — И пошла по аллее, ведущей в город.
— Постой, постой! — шел сзади Юзек. — Честное слово будет важный разговор. Я хотел спросить тебя, рассказывала ли ты кому-нибудь о том, как жили мы в лагере перемещенных лиц.
Элеонора остановилась: она не ждала такого вопроса. Война, оккупация, лагеря — все осталось далеко позади. Не хотелось вспоминать прошлое: слишком больно.
— Почему тебя это интересует? Если у тебя чистая совесть, то тебе нечего бояться.
Коньяк, выпитый в вокзальном буфете, страх, не проходящий ни днем ни ночью, ноющий зуд неразделенной, отвергнутой любви — все смешалось, перепуталось:
— Намек? Мне надоели намеки. Говори, что ты знаешь?
— Такой тон! Я ухожу…
— Лучше скажи, что ты знаешь о моей жизни в лагере. — Теперь в голосе Юзека не было ни вкрадчивости, ни покорности. — Только я могу спасти Янека.
— От кого ты будешь его спасать? От своих дружков, с которыми шушукался в лагере, а теперь шляешься по пивным? От них?
— Не оскорбляй патриотов, идущих на все ради родины, ради священной польской земли!
Элеонора хорошо знала таких патриотов. Во время войны они сотрудничали с гитлеровцами. А когда Советская Армия освободила Польшу, вылезли на белый свет. Путаются под ногами, ругают русских… И Юзек называет их патриотами!
— Патриоты строят Варшаву, осваивают новые земли на Одере и Нейсе, добывают уголь, перевыполняют планы. Твои же друзья оплакивают Миколайчика, слушают «Голос Америки» и, как трупы, заражают воздух. Они хотят сыграть мазурку Венявского на костях польского народа. — Ненависть душила Элеонору. — Они подлецы, твои друзья!
Коньяк, как и мина, может быть замедленного действия. Просочившись в душу, он всю ее залил огнем.
— Замолчи! Ты поплатишься за такие слова!
Много пережила за годы войны польская женщина; Но гордость в ее плоти, в ее крови. Блестят гневные глаза Элеоноры.
— Ты угрожаешь мне? Сегодня же расскажу Янеку и Станиславу, к каким гнусным средствам ты прибегаешь. Я молчала, чтобы не ссорить вас. Но и моему терпению пришел конец. Еще в лагере, еще…
Юзек вплотную подошел к Элеоноре:
— Договаривай!
Элеонора испугалась. Только раз в жизни она видела такие глаза. Надсмотрщик в лагере бил плетью русскую женщину, кричавшую: «Будьте вы прокляты!» У надсмотрщика были такие же пустые, остановившиеся, ничего не видящие глаза.
— Что ты задумал? Я ухожу!
— Не уйдешь! Договаривай! — Юзек стоял рядом, но она видела только его пустые зеленые глаза, остановившиеся, как у мертвеца. В них была угроза и страх. — Договаривай! Что в лагере?
Юзек помнил, что в его кармане лежит пистолет со смешным названием «ТТ». Какой тяжелый пистолет. Он давит на сердце. Всучил Пшебыльский. Старый провокатор. Но теперь-то он ошибся. Юзек не будет стрелять. Он не дурак. Ни за что! Надо только припугнуть Элеонору. Слегка припугнуть, и она станет сговорчивей, как все женщины. Только припугнуть…
Элеонора смотрела в пустые, остановившиеся глаза Юзека. Увидела его руку. Дрожащую, неуверенную. В ней пистолет. Черный, с коротким дулом, опущенным вниз. Медленно поднимается пистолет. Маленький кружок описывает в воздухе зигзаги. Смотрит ей в грудь.
Элеонора бросалась к Юзеку, схватила за руку. Что-то произошло. Внезапно. Мгновенно. Белый обелиск на могиле, фонарь, дальняя звезда над шахтной вышкой взметнулись вверх и остановились над головой… В наступившей тьме нарастал густой, все поглощающий шум, словно открылись гигантские шлюзы и хлынувшая черная вода заливает мир. Но вот и шум прекратился, и осталась только тьма.
Шипек шел со смены и по пути домой сделал кратковременную остановку на улице Костюшко, где в подвальчике приютилась тихая пияльня с заманчивой вывеской:
«Стоп! Пиво и сироп!»
После скверной истории в привокзальном буфете Шипек больше туда не заглядывал. Ему и смотреть было противно на лысую башку недобитка Пшебыльского. Даже добрая польская старка из его высохших рук колом: стала бы в горле. Другое дело пияльня в подвальчике. Буфетчик свой парень. До войны был шахтером, с фронта вернулся без ноги. С ним и выпить можно, и добрым словом перемолвиться.
Употребив обычную порцию (жене говорил — сто, друзьям — двести, пил — триста) и рассказав буфетчику занятную байку о старом ксендзе и его молодой служанке, Шипек вышел на улицу и по многолетней привычке пошел домой через парк. Главная прелесть такого маршрута заключалась в полной свободе действий. Есть охота — пой, нет — рассуждай вслух на любую тему внешней или внутренней политики. Никто не будет укорять, травить мораль, кричать: «Безобразие, куда милиция смотрит?»
— Что мне милиция! Я сам себе милиция! — В доказательство того, что он человек вольный и вправе делать все, что заблагорассудится, Шипек запел любимую песню, которой уже лет сорок отдавал предпочтение перед всеми другими произведениями вокального жанра. За давностью лет Шипек запамятовал: слышал ли он где эту песню или сам сложил ее в минуту веселья, что, впрочем, никакого значения не имело — песня была хорошая.
Ты налей мне чарку,
Не жалей, шинкарка,
Проводи в дорогу,
Не гордись,
С перцем выпью старки,
Станет сердцу жарко,
Хороша, ей-богу,
Наша жизнь.
Выстрел грянул внезапно и совсем близко, вроде за тем вон темным кустом. Шипек остановился:
— Чет-нечет! Кто поднял пальбу? Да еще в парке! Отдохнуть культурно не дают.
По своей натуре Шипек был человек интересующийся. Все его интересовало в жизни: прения в американском конгрессе, события в Гватемале, жизнь зубров в Беловежской пуще, проблемы борьбы с раком, происхождение каналов на Марсе… Но больше всего, естественно, его интересовало все, что касалось шахты, на которой он работал, дома, в котором жил, улиц, по которым ходил.
Выстрел в парке не мог оставить Шипека равнодушным, и он опрометью бросился сквозь кусты, благо был в шахтерском обмундировании.
Шагах в пяти от него метнулся и исчез в темноте человек. Будто знакомый. Но размышлять и вглядываться не было времени. Шипек выбежал на площадку к могиле. На темном песке — белое пятно. Два прыжка — и на его руках мертвая Элеонора.
Еще минуту назад Шипек был пьян. Он пел о шинкарке, о старке, о том, как хороша и весела жизнь. Теперь он был трезв. Он держал на руках труп молодой женщины и озирался по сторонам. Надо бы побежать и догнать того человека, что метнулся в кусты. Верно, он убийца. А Элеонора? Как ее оставишь? Может быть, есть еще надежда? Шипек закричал хриплым, в шахтах застуженным, в буфетах проспиртованным голосом:
— Люди! Помогите!
3. Хвост ящерицы
Первый, кого Екатерина Михайловна встретила, войдя в дом Дембовских, был Ян. В недоумении остановилась:
— Вы?
— Я! Что вас удивляет?
— Элеонора получила вашу записку и пошла…
— Мою записку? Какую записку?
— Она сама была удивлена, что вы ей написали и назначили свидание в парке.
Ян нахмурился. Одно за другим: лондонское письмо. Лысоголовый буфетчик. Портной. Записка. Со всех сторон раковыми метастазами тянулось к нему темное, враждебное.
— Где Элеонора? Я не писал записок!
Испугалась и Екатерина Михайловна:
— Идите скорее в парк.
— Прошу вас, расскажите все Станиславу, отцу, — уже на бегу крикнул Ян.
Он бежал по темному парку мимо молчаливых спящих деревьев, притаившихся кустов. Тихо. Пусто. Вдруг, приглушенный расстоянием, рванулся выстрел.
Предчувствие сменилось убеждением: беда! С губ, пересохших от волнения, срывалось:
— Элеонора! Где ты? Элеонора!
У белого обелиска склонившаяся к земле фигура.
— Элеонора?
Человек приподнялся, зашептал:
— Свят, свят! Дева Мария!
— Кто здесь?
— Я! Шипек!
— Что ты здесь делаешь? Кто стрелял? Где Элеонора?
— Бедная девочка!
Только теперь Ян увидел на земле белое пятно платья. Упал на колени, обхватил руками голову Элеоноры. Почувствовал холод мертвого лба.
Прибежали Феликс, Станислав, Ванда, Екатерина Михайловна… Ян все стоял на коленях.
Кто-то помчался за доктором. Кому-то угрожал, матерясь, Шипек. Отец что-то шептал, опустив голову…
А он все стоял на коленях.
Вот и окончилась твоя тишина, Ян Дембовский! Ты хотел получить ее как награду за столько лет бед и скитаний. Когда вернулся на родину, думал: все плохое позади, как позади за бортом парохода оставались пенистые волны, как оставался за вагонным стеклом паровозный дым. Думал: ничто не встанет между тобой и Элеонорой, между тобой и родиной. Хотел тишины и покоя. Только тишины и покоя! А тут кровь. И смерть!
Поднялся с колен. Лицо измученное, старое:
— Я виноват в ее смерти. В меня стреляли!
Запыхавшийся, испуганный прибежал Юзек. Глаза метались по кустам, по деревьям, по темному небу. Только на убитой не могли остановиться.
— Какое несчастье! Ужас!
Станислав проговорил тихо:
— Убита у могилы русского. Надо немедленно сообщить органам госбезопасности.
То, что воспринималось как несчастный случай, как личное горе, после слов Станислава приобрело новый грозный смысл.
— Ты думаешь, что… — голос Феликса Дембовского пресекся. — Не может быть!
— У Элеоноры не было врагов.
Хорошо, что темно и не видно лица Юзека. Куда девался кураж, с каким он совсем недавно шел сюда, напевая песенку веселых девочек из заведения пани Зоси. Твердил, как заклятие:
— Врача! Скорей врача! — а сам не трогался с места. Боялся — только шагнет и не выдержит, побежит и вое догадаются: он убийца.
Подозрения Станислава показались Яну неосновательными. Зачем везде видеть козни врагов. Кому нужна жизнь Элеоноры? Империалистам? Заправилам НАТО?
— Кому она мешала?
— Тем, кому мешает отец. Кому мешаю я. Кому — я уверен — будешь мешать и ты.
— Что это? — Ванда подняла с земли пистолет.
Станислав сразу определил: русский. Такой пистолет — ТТ — был и у него. Теперь он не сомневался. Отвел Ванду в сторону:
— Беги в безпеку к товарищу Галиньскому. Скажи, что я прошу его сейчас же сюда прийти.
Лицо у Яна больное, старое. Неужели прав Станислав? Неужели борьба, что бушует в мире, прошла и через его сердце? Как жестоко и несправедливо! Он вышел из игры. Разве бьют лежачего? Холодная война! Какая же она холодная, если льется горячая кровь?
Станислав взял брата за руку:
— Держись, Янек! Держись, солдат! Будь, как на войне!
Станислав говорил:
— Я понимаю, Янек, что твою боль ничем нельзя заглушить. Нет таких лекарств. Надо перестрадать, пережить. Помню, в бою был убит мой товарищ, мой друг, моя любовь. В ту ночь мне показалось, что все кончилось в моей жизни. Но утром надо было идти снова в бой, и я пересилил себя. Долг звал жить и бороться. — Станислав долго закуривал (не так просто ворошить старое). — Ты думаешь, я забыл ее? Она всегда со мною. Смотрю, как сходят с конвейера наши новые тракторы, смотрю на доменные печи Силезии, на наших славных ребятишек, на составы с углем, на колосящиеся нивы и думаю: как бы Христина радовалась нашей победе, нашему счастью. Но память о ней не мешает мне жить, работать, бороться. Ты столько лет жил среди врагов Польши. Жил среди них и не видел их. Они отняли у тебя лучшие годы жизни, затуманили твой мозг. Они покупали твою кровь, хотели воспитать из тебя предателя. Преступные генералы и продажные политики втянули вас в чужое ярмо. Теперь с прошлым покончено. Начинай новую жизнь, Янек. Только будь осторожен. Ты был за границей, и это могут попытаться использовать наши враги.
Конечно, в словах Станислава есть доля правды. И насчет продажных политиков, и о лучших годах жизни. И о бдительности. Разве история с портным не самая настоящая провокация. Почему он сразу не рассказал о ней Станиславу, отцу?
— Меня тревожит Юзек, — словно догадался о мыслях брата Станислав. — Не нравится мне, что он не работает, целыми днями шляется бог знает где и с кем.
Ян проговорил неуверенно:
— Да, он переменился.
— Был в лагере перемещенных лиц. Все могло случиться.
— Видишь ли, несколько дней назад Юзек дал мне адрес одного портного…
Как всегда, вихрем в комнату влетела Ванда:
— Мальчики! Приехали Екатерина Михайловна и Петр. Хотят с вами поговорить. Срочно! Они у мамы.
— Идем! — поднялся Станислав. — Так что за история с портным? Рассказывай.
Битый час, пока беседовали старшие братья, Юзек стоял в соседней комнате на коленях, прижав ухо к замочной скважине. До него долетали лишь отдельные слова, и понять содержание беседы Станислава и Яна он не мог.
О чем они говорят? Может быть, о нем? Конечно о нем. Там, за дверью, решается его судьба, а он томится, мучается, не знает, на что решиться, что предпринять.
За дверью раздался голос Ванды. «Еще этой дуры не хватало», — вскочил с колен Юзек. Разговор стал громче, задвигались стулья. Теперь Юзек отчетливо услышал голос Станислава:
— Так что за история с портным? Рассказывай.
Сомнений не было: братья говорили о нем. Сейчас Ян расскажет о портном, Станислав все поймет. Конец!
Юзек заглянул в комнату. Ванда, по своему обыкновению, вертелась перед зеркалом и сразу его увидела:
— Ты дома?
— Где же мне быть? Кто там пришел?
— Екатерина Михайловна и Петр. Иди в столовую. Там все.
Одно к одному. Зачем приехала русская? Неспроста. Все, что происходит вокруг, таит угрозу.
— Не до гостей сейчас. Настроение не то. Не могу найти себе места. — Юзек говорил искренне, места он действительно не мог найти. — Только подумать: недавно Элеонора была здесь, мы слышали ее голос, смех… Просто не верится! — Спросил, понизив голос: — Зачем приехали русские? Не прощаться ли?
— Екатерина Михайловна хочет поговорить со Станиславом и Янеком.
— О чем?
У Ванды во рту шпильки, и она картавит:
— Екатерина Михайловна была с Элеонорой за несколько минут до убийства. Возможно, Элеонора ей что-нибудь сказала.
— Ничего Элеонора не могла сказать.
— Почему ты так думаешь?
— Тут другое. Но что?
— Зачем ломать голову. Пойди к Екатерине Михайловне и спроси.
Каждый спасается, как умеет. Ящерица обрывает хвост, обращаясь в бегство. Скорпион в минуту опасности смертельно кусает себя. Надо спасаться. Надо выкладывать на стол все козыри. Не опоздать бы!
— Ванда, я хочу с тобой поговорить откровенно. Не кажется ли тебе странным поведение Екатерины Михайловны?
От неожиданности Ванда уронила на пол шпильку.
— Не понимаю!
— Как бы тебе объяснить. Не сыграла ли она свою роль в убийстве Элеоноры?
— Что ты несешь! Ненормальный!
Юзек не ожидал такого искреннего возмущения. Не рано ли открывать карты?
— Ты не думай… Я не утверждаю. Напротив, мне самому кажется такое предположение невероятным. Но некоторые факты…
— Какие факты? — в упор смотрит Ванда. Глаза злые и горят, как у кошки в темноте. — Какие факты? Ты скажи, какие факты? Идем сейчас же к Станиславу!
Мокрыми от пота стали спина и ладони. Особенно ладони. У него всегда потеют ладони, когда он волнуется.
— Что ты, Ванда! Я пошутил.
— Странные шутки. Где ты научился так шутить? Не там ли?..
Теперь нет сомнений. И Ванда знает! Ее «не там ли» говорит ясней ясного: знает. Юзек попытался выдавить не то усмешку, не то угрозу:
— Намек?
Неожиданно Ванда выпалила фразу, которая, как взрывчатка, уничтожила все мосты к отступлению.
— Боюсь, что Элеонора была права, когда говорила о лагере.
— Что ты мелешь, психопатка!
— Не хочу больше с тобой разговаривать!
— Отлично! Я знаю, что наговорила Элеонора Екатерине Михайловне! Никто только не поверит. Фактов нет. А у меня есть улики против русской!
— Против Екатерины Михайловны? Ах, вот оно что! Теперь все понятно.
— Ты лучше посоветуй Курбатовой не трепать лишнего. А если она решила идти в управление государственной безопасности, то пусть там скажет: я, жена покойного майора Курбатова, признаюсь, что на почве ревности выстрелом из револьвера убила любовницу моего мужа Элеонору Каминьску.
— Ты с ума сошел! Идиот!
— Где была Курбатова в день убийства между шестью и восемью часами вечера? В городском парке! Когда была убита Элеонора? Между шестью и восемью часами. Где была убита Элеонора? У могилы Курбатова. Какой пистолет был найден в кустах? Русский. Согласись, что все это может бросить тень на ее репутацию. Следствие, допросы, очные ставки. Зачем ей иметь столько неприятностей? Пусть не вмешивается в чужие дела и уезжает в Советский Союз вместе с ударником Петром Очеретом. Так будет лучше.
Ванда побледнела от возмущения:
— Ты жалкий провокатор. Не Екатерине Михайловне, а тебе мешала Элеонора. Курбатова советская женщина. Понимаешь — советская! Ее не испугает твоя клевета. А убийцу Элеоноры найдут. Обязательно найдут!
Но Юзек уже не слушал сестру. Он смотрел в окно с таким выражением лица, словно увидел там свою смерть: к их дому подходил Шипек.
4. Если ты друг
Шипек не спал всю ночь. Кряхтел, вздыхал. Время от времени вставал и, шлепая босыми ногами по холодному полу, шел в кухню. Впотьмах доставал из шкафчика узкогорлый пузатенький графинчик. Звякало стекло о стекло, легонько булькала водка. Шипек возвращался в спальню. Снова скрипела старая кровать, слышались вздохи, невнятное бормотание. Снова экспедиция на кухню. И так всю ночь.
Может быть, он ошибся? Может быть, скрылся в кустах не Юзек Дембовский, а совсем другой человек? В темноте легко обознаться! А он возведет поклеп на невиновного. И какой поклеп! В убийстве невесты брата. Нет, тут надо все хорошенько обмозговать, взвесить, проверить.
Только под утро решил: пойду к Феликсу. Расскажу о своих подозрениях. Две головы — лучше. Да и Феликс не посторонний человек. Отец!
Хотя решение было принято, все же к дому Дембовских Шипек шел неверной походкой человека, хватившего добрый келишэк старки. В окне заметил Юзека. Вот и хорошо. Сразу все выяснится. Конец сомнениям и подозрениям!
Старый Феликс был угрюм, как Карпаты в ноябре.
— Заходи, Шипек! Только дом у нас в трауре. Горе!
— Знаю. Вот и пришел к тебе, как к старому другу.
— Благодарю. Ты всегда был добрым товарищем.
Шипек тяжело опустился на стул. Закурил. Он никогда не был дипломатом. Всю жизнь рубал уголь, пил старку, говорил, что взбредет на ум. Сейчас же надо подбирать выражения, следить, чтобы с языка не сорвалось лишнее слово. И с кем! С Феликсом Дембовским! Есть от чего вспотеть старому шахтеру. Начал издалека:
— Сколько лет ты меня знаешь, Феликс?
— Много. Ты пришел на шахту пятнадцатилетним парнем. Ну, вот и считай.
— Значит, давно знаешь?
— А что такое?
— Был ли случай, чтобы Шипек сказал о ком-нибудь лишнее? Покривил душой?
— Странный у тебя разговор сегодня, Шипек.
— У меня сегодня болит сердце. — Шипек для большей убедительности приложил к груди черную и широкую, как ласт, руку. — Не спал всю ночь. Лежал и думал: могут ли обмануть человека собственные глаза?
Феликс встревожился:
— Никак не пойму, что у тебя на уме. Любишь же ты разглагольствовать!
Шипек вздохнул:
— Поднеси-ка лучше келишэк. Сердце печет.
— С этого и начинал бы, дружище, — успокоился Феликс, — а то напустил туману. — Достал из буфета графин, рюмку. — Так-то лучше будет.
— Может, со мной выпьешь?
— Нельзя. Сам знаешь, врачи запретили.
Шипек выпил, но не крякнул, как обычно, не сказал всенепременное: «Сто лят!» Заговорил трезво:
— Сядь, Феликс, да послушай, что я скажу.
Теперь Феликс понял: разговор действительно предстоит серьезный. Нахмурился. Что еще уготовила судьба?
— Шел я вчера домой через парк, — начал Шипек и замолчал.
— Видел тебя там.
— Иду и слышу — выстрел. Какой, думаю, прохвост стрельбу открыл?
— Ты же знаешь — Элеонору убили.
— Знаю. Славная была девушка, — и Шипек покосился на графин. — Налей-ка еще одну.
Выпив, туго провел по губам пятерней.
— Иду и слышу, кто-то навстречу бежит.
— Кто бежал?
— Темно было.
— Не узнал, значит?
Шипек взял графин, налил рюмку. Феликс молча смотрел, как на черной морщинистой шее Шипека дернулся кадык.
— Сомнение меня одолело.
— Какое сомнение? Не томи!
Шипек сидел понурый, черный.
— Да говори наконец! Не выматывай душу!
— Мне показалось, что бежал твой Юзек.
Феликс вскочил:
— Ты пьян!
— Лучше быть мне слепым, чтобы только не видеть того, что я видел.
— Мне надо быть глухим, чтобы не слышать таких речей.
Феликс сел: сразу ослабели ноги. Пришло на память все, что говорилось о Юзеке: намеками, случайно оброненными фразами. Что-то нечистое произошло в американском лагере. Носился с заграничными журнальчиками и магнитофонными лентами. Бегал на просмотры каких-то кинокартин. С кем-то встречался в кавярнях. Разговоры. Сплетни. Слухи. Теперь все встало в памяти, удавкой перехватило горло.
— Пришел я к тебе первому. Ты всегда был моим другом, — глухо сказал Шипек.
— Да, да, спасибо!
Феликс вспомнил: как-то Ванда рассказывала, что видела Юзека в вокзальном буфете. Шептался с буфетчиком. Какие могут быть дела у Юзека с подонком? Он еще тогда сказал дочери: «Брось болтать. Откуда у тебя такая подозрительность? Юзек немного распустился. Но кровь-то у него наша, Дембовских…»
Феликс машинально налил рюмку, выпил. Водка была безвкусная, как кипяченая вода.
— Знаешь, Шипек, в последнее время я замечал за Юзеком неладное. Но чтобы он… Не могу поверить.
— Может, и не так, Феликс. Не расстраивайся, старина. Был я тогда на взводе. Может, и не так.
— Что же делать? Молчать?
— Трудно советовать в таком деле.
— Но ты друг?
— Друг.
— Молчать?
Шипек поднял глаза на Феликса. Больше ничего не надо было спрашивать, ничего не надо было говорить.
Феликс сразу подумал о жене. Бедная! Какой удар в ее сердце! Чтобы не отступить, сказал Шипеку:
— Спасибо, что предупредил. Иди сейчас к следователю и расскажи ему все! Все, что знаешь. Ты мой друг!
5. Пойдем вместе
Когда накануне вечером, убегая после убийства Элеоноры, Юзек чуть было не натолкнулся на Шипека, он решил, что старик его не узнал. Был Шипек, по обыкновению, навеселе, к тому же совсем стемнело, и он, конечно, его не узнал. Но сейчас, увидев Шипека, направляющегося к их дому, понял: узнал и идет разоблачать, свидетельствовать. Теперь выход один — бежать! Бежать! Юзек не знал, куда бежать, не знал, где искать приюта и защиты. Но понимал: в родном доме оставаться нельзя. Надел шляпу, взял тросточку. В дверях столкнулся с Яном. Нахмуренный вид брата не предвещал ничего доброго. Видно, Ванда уже успела все разболтать.
— Куда собрался? — загородил дорогу Ян.
— Так, пройтись. — Юзек делал усилия, чтобы казаться спокойным. — Отличная погода.
— Погода отличная, — всматривался Ян в лицо брата.
— Ты что так смотришь? Не узнаешь?
— Не узнаю.
— Оно и понятно. Слишком долго был на чужбине и отвык от польских лиц.
— У тебя польское лицо?
— Что ты хочешь сказать?
— Много таких лиц, как у тебя, я видел за рубежом.
— И тебе не нравятся такие лица? Напрасно. Посмотрись в зеркало. Не такое ли лицо и у тебя?
— У меня было такое лицо, но я это вовремя заметил.
Стояли друг против друга. Братья. Вместе играли детьми. Вместе с ранцами за плечами бегали в школу. Вместе ходили в кино. Вместе, все вместе… Что же развело их? Почему стоят они теперь, как на разных концах земли?
— Интересный разговор, — жалко усмехнулся Юзек. — Ну, мы его как-нибудь продолжим. — Сделал шаг к двери.
— Постой! Что ты говорил Ванде?
Холодная пустота заполнила живот, подкатилась к сердцу. Начинается! Начинается главное. Решительное! Проговорил с наигранной небрежностью:
— Был шутливый разговор. Вот и все. Честное слово!
— И насчет Элеоноры ты шутил?
— Нет, то не была шутка. Я не хотел тебе говорить, чтобы не расстраивать тебя.
— Ты все выдумал. Налгал.
— А Славек?
— При чем тут Славек?
— Ты слепец. Тебя обманули. Скрыли от тебя.
— Что скрыли?
— У каждого ребенка должны быть отец и мать. Есть они у Славека.
— Его родители неизвестны.
— Простак! Они известны. Отец — Курбатов, мать — Элеонора. Это не известно только тебе.
— Ложь! Опять шутка? Адрес портного — тоже шутка? Твои шутки пахнут кровью.
— На что ты намекаешь?
— Я спрашиваю, чья шутка стоила жизни Элеоноры?
— Какое ты имеешь право устраивать допрос? — голос у Юзека стал визгливым. — Ты шлялся по всему миру, когда мы спасали родину, а теперь явился на готовое и читаешь мне нотации.
— Что ты говоришь!
Правильный ход. Надо наступать, а не обороняться. Сразу видно, как растерялся Ян. Делая шаг к двери, Юзек пробормотал:
— Глупая девчонка все приняла за чистую монету.
Но Ян не собирался оканчивать разговор:
— Ты позоришь родной дом!
— Кому-кому, но тебе лучше молчать. Еще неизвестно, зачем ты вернулся.
— Я вернулся на родину!
— На родину! — взвизгнул Юзек, словно это слово причинило ему физическую боль. — На родину! Зачем? Кто поверит в твои добрые намерения? Может быть, ты шпион, заброшенный сюда для работы, и на тебе клеймо: «Интеллидженс сервис».
— Чепуха!
Юзек видел, как судорога пересекла лицо брата. Он деморализован. Еще одно усилие, одно усилие:
— Пойми, Янек, нам нельзя ссориться. Я один на дно не пойду. Со мной лучше жить в мире. Ты должен понимать, что органы государственной безопасности интересуются…
…Стоит перед тобой родной человек, твой брат. Ты знал его с детства. И на каком-то жизненном повороте он является перед тобой в новом свете, и ты в недоумении разводишь руками, не знаешь, чему поражаться: своем ли слепоте или тому, как изменчива и переменчива натура человека.
Почти со страхом смотрит Ян на стоящего перед ним человека в соломенной шляпе с тросточкой в руке.
— Ты мой брат!
— Брат! Брат! Когда ты отвыкнешь от сентиментальностей?
— Негодяй! Я позову мать, отца, Станислава, соседей. Неужели им всем ты посмеешь посмотреть в глаза?
Круг сжался. Выход один — Юзек неверной рукой вытащил из заднего кармана брюк теплый пистолет.
— Дай дорогу!
Но крикнул слишком громко. В соседней комнате послышались голоса, шаги. На пороге — отец, Станислав, Ванда.
— Что случилось?
— Боже! Пистолет!
Юзек отскочил в угол.
— Не подходите!
— На меня руку подымаешь? — Феликс пошел к Юзеку: — Ах ты, выродок!
— Не подходи!
Станислав заслонил отца:
— Брось пистолет!
— Уйди! Убью!
— Брось пистолет! — Станислав говорил спокойно, вполголоса, но так, что невозможно было не повиноваться. Пистолет дрожал в вытянутой руке Юзека, и рука опускалась сама собой. Станислав взял пистолет. Юзек не сопротивлялся. Он лишь прижался потной спиной к стене, выставив перед собой дрожащие мокрые ладони.
— Где ты его взял? — рассматривал пистолет Станислав. — Из такой машинки только в спину стрелять можно.
Юзек не опускал дрожащих рук. На них тяжело и неприятно было смотреть.
С пронзительным сознанием своей вины смотрел Станислав на младшего брата. Виноват! Проглядел беду! Допустил, чтобы брат стал бандитом, врагом! Как все случилось? Когда? Где были все они?
— Далеко ты зашел, Юзек!
Феликс подошел к младшему сыну. Сейчас ему предстоит сделать самое трудное дело своей жизни. Словно взгромоздил на плечи пласт угля.
— Пойдем со мной, Юзек!
Юзек отпрянул, как от удара, еще плотней прижался липкой спиной к стене. Знал, что означает, когда отец говорит так тихо.
— Никуда не пойду. Не пойду! Ты хочешь выслужиться. Пролезть в директора. Заплатить за теплое местечко кровью своего сына!
Ванда с растопыренными пальцами — вот-вот выцарапает глаза — подбежала к Юзеку.
— Негодяй!
Старик стоял, согнувшись под тяжелой ношей. Повторил еще тише:
— Пойдем, Юзек!
— Что ты будешь говорить? Что? Не забудь сказать, что в своем доме ты скрывал шпиона.
В комнате стало тихо, как в покойницкой. Минуту назад все знали: в семье несчастье. Большая, непоправимая беда. И вот беда увеличилась во много крат, придавила всех. Феликс с испугом смотрел на младшего сына.
— Бог с тобой! Что ты говоришь!
Ага! Вот и спасение! Выход из капкана, из удавки, стягивающей горло.
— Не притворяйся. Здесь не собрание. Прекрасно знал, что в доме живет шпион. Иностранный агент.
— Ты — шпион! Не наговаривай на себя лишнего.
— Не я, не я! — захлебывался Юзек. — Вот кто агент! Вот кто шпион! — указал на Яна. — Вот кто!
Ванда затопала ногами:
— Врешь! Врешь!
Феликс ухватился за край стола: ноша стала непосильной.
— Как ты смеешь клеветать на брата!
— Клеветать! Почему же молчит ваш любимчик? Пусть скажет, какое секретное задание он привез из Лондона. А переговоры с паном Пшебыльским. Пусть скажет!
Феликс посмотрел на угрюмое лицо Яна. «А если правда? Не может быть! Не может!»
— Ян! Что же ты молчишь?
— Дайте мне уйти, и я буду молчать, — теперь уже умолял Юзек. — Я же ваш сын. Я не хотел убивать Элеонору. Клянусь! Она сама виновата. Я не хотел. Она сама дернула пистолет. Пожалейте меня. Пожалейте Янека. Он погибнет, если я скажу хоть одно слово. Дайте мне уйти. Отец! Прости меня. Дай я поцелую твою руку. Только дайте мне уйти! — Он метался от отца к матери. — Пожалейте!
— Что скажешь, Ян? — спросил Станислав.
Снова стало тихо.
Ян молчал. За несколько минут он понял больше, чем за все время, проведенное на родине. Как раскололся мир! Нет в нем места для тишины и покоя. Надо быть там или здесь.
— Мы пойдем вместе, Юзек!
Надежда, сумасшедшая надежда на спасение послышалась Юзеку в словах брата:
— Я так и знал. Благоразумие возьмет верх. Только скорей, скорей! Нам помогут. Мы перейдем границу. У нас есть друзья. Только скорей!
— Ты прав. Благоразумие победило. Мы пойдем в управление госбезопасности.
Юзек снова отскочил в угол:
— Я не пойду! Не пойду!
Отец? Нет, он не простит! Станислав? Нет, нет! Ванда? Тоже нет! Мать? Только мать! Юзек на коленях пополз к матери, уткнул голову в ее ноги:
— Мама! Пожалей! Помнишь, как ты защищала меня, когда я был маленький? Пожалей меня теперь. Я жить хочу. Жить!
Ядвига сидела с закрытыми глазами, сжав голову руками.
Станислав подошел к Юзеку:
— Встань! Иди с Яном. У тебя осталась одна дорога.
Юзек поднялся с колен. Обвел взглядом лица родных. Кроме горя, ничего на них не увидел. Поплелся за Яном.
Увидев уходящих сыновей, Ядвига вскочила:
— Дети!
Ванда обняла мать, прижала ее голову к своей груди.
6. Только факты…
Когда Осиков ехал в Польшу, он предвидел, что поездка может оказаться не из легких, что за границей его будут подстерегать всякого рода неожиданности. Он готовился их встретить достойно, как и подобает человеку выдержанному, умудренному житейским опытом, политически подкованному.
Но действительность превзошла все ожидания, сбылись самые худшие опасения. Еще недавно Осикову казалось, что сто граммов, выпитые воркутинцами в вагон-ресторане, чуть ли не ЧП. Его записная книжка была испещрена пометками:
«Самаркин опять усмехался, когда я говорил о бдительности», «Очерет по-прежнему не отходит от окна», «Волобуев на одной станции бегал в буфет».
Какая мелкая, не стоящая внимания чепуха! На фоне последних событий все его факты и фактики — жалкие семечки. В польской семье, куда зачастили члены делегации Петр Очерет и Курбатова, творится какая-то чертовщина: убийство, провокации. Появился мальчишка, по всем данным, немецкой национальности и темного социального происхождения, которого Курбатова хочет усыновить. Есть от чего схватиться за голову!
Возвратится делегация в Москву, и его, раба божьего, потребуют к ответу: «Где вы были, товарищ Осиков? Почему не проявили принципиальности, бдительности, не предупредили, не пресекли? А еще опытный старый кадровик! Пишите заявление и уходите на пенсию!»
Что же делать? Выход один: сейчас же, немедленно написать обо всем докладную: подробно, объективно, самокритично. Изложить на бумаге все накопившиеся факты, поставить все точки над «и», дать оценку произошедшим событиям… Пусть в Москве разберутся. Конечно, влетит и ему, — недосмотрел! — но все же учтут, что он сам первый просигнализировал, собрал нужные материалы и чистосердечно признал свои ошибки.
Перед Осиковым на столе стопка бумаги, авторучка заправлена чернилами. Сиди и пиши. Досконально, подробно, в хронологическом порядке. Факты, только факты…
Факты… Почему-то ему вдруг вспомнился далекий летний вечер тридцать седьмого года. Он тогда еще только начинал свою карьеру кадровика в наркомате, в Москве, в огромном коричневом здании на Садовой.
По порядкам, заведенным в те времена, рабочий день служащих наркомата затягивался чуть ли не за полночь. Называлось ночными бдениями. Сам нарком (он обычно отдыхал после обеда часов пять) сидел, пока не посветлеет край неба за Колхозной площадью, и, естественно, на местах был и аппарат: вдруг «наверху» потребуются справки, цифры, документы.
Сидел однажды поздним вечером в своем кабинете и Осиков. Работы не было, и он от нечего делать просматривал личные дела сотрудников управления, делал пометки: что запросить дополнительно, что уточнить, что проверить или перепроверить.
Было уже часов одиннадцать, когда в кабинет неожиданно вошел Лазарев. Осиков тогда еще точно не знал, какой пост Лазарев занимает в наркомате: не то заведующий секретариатом, не то начальник спецчасти. Кабинет Лазарева находился на третьем этаже, в том же крыле, где размещались апартаменты наркома и его бесчисленных заместителей. Массивная, глухая, темного дуба двойная дверь без дощечки всегда была плотно закрыта. Один вид ее внушал Осикову чувство страха, и он старался побыстрее пройти мимо нее, не стучать ботинками, благо во всю стометровую длину коридора лежала ворсистая темно-бордовая ковровая дорожка.
Лазарев, человек солидный, упитанный, ходил в полувоенной габардиновой тужурке цвета хаки, в галифе и щегольских хромовых сапогах. Так в те годы одевались ответственные работники…
Лазарев вошел не торопясь, тщательно — видно, по привычке — закрыл за собой дверь. На розоватом, чисто выбритом лице его светилась доброжелательная, просто пасхальная улыбка:
— Работаете, Алексей Митрофанович. Вижу, огонек у вас горит, дай, думаю, зайду. Проведаю.
То, что Лазарев назвал его по имени и отчеству, было само по себе удивительным и настораживало: они не были знакомы, никогда не разговаривали друг с другом.
Муторно стало Осикову от улыбки и приветливых лазаревских слов. Ясно, что Лазарев зашел к нему не случайно, не мимоходом, а пришел специально, по неизвестному делу и даже предварительно узнал его имя, а может быть, и не только имя… Хана!
Лазарев удобно уселся, не спеша закурил, смотрел на Осикова ласковыми, светлыми, пожалуй, слишком светлыми для мужчины в летах глазами.
— И у вас, я вижу, работы много, — сказал с похвалой. Вздохнул: — Да, время такое переживаем. Работы у всех невпроворот. Газеты небось читаете, знаете, что в стране делается. Ухо востро нужно держать. Ох как востро! Особенно нам, кадровикам.
То, что Лазарев говорил доброжелательно, почти ласково, и его благосклонное «нам, кадровикам» не успокоило Осикова. За такой мягкостью чудилась когтистость кошачьей лапы. Где скрыты когти, готовые в любую минуту вонзиться в него?
Улыбка, маслено блестевшая на полных губах Лазарева, внезапно исчезла, ясные светлые глаза стали острыми, настороженными.
— Кстати, верно, вы уже знаете, Алексей Митрофанович, что вчера ночью органами арестован наш нарком. Врагом народа, подлец, оказался. Немецким шпионом.
Осиков еще не знал такой новости. Всего несколько дней назад на общем собрании работников управления нарком выступал с докладом о политической бдительности. Осиков сидел невдалеке от трибуны и хорошо видел бледное, истощенное лицо наркома (тогда еще подумал: нелегко ему на высоком посту), мешки под глазами, на узком лице чернела узкая длинная борода, делавшая его похожим на монаха-отшельника, какими их изображали на лубках.
Осиков смутился, словно и он был виноват в том, что нарком оказался шпионом. Что-то промямлил. Но Лазарев не стал вслушиваться в его бормотание. С возмущением, в чистосердечности которого трудно было усомниться, рассказывал:
— Помните, он в прошлом году в командировку в Германию ездил? Там его и завербовали. И как глупо. На автобусной остановке организовали ссору, отвели в участок, поднажали и завербовали. Грубая работа.
Осиков сидел ошеломленный, еще не понимая, почему с ним так откровенничает Лазарев. Но чувствовал: есть в его рассказе тайный смысл, мораль.
— Ох как в наши дни бдительность нужна! — вздохнул Лазарев и сокрушенно покачал головой. — Многие не понимают, проявляют беззубый либерализм, близорукость. Между тем известно, что политическая бдительность — главное качество советского человека.
Лазарев смотрел на Осикова строго, почти враждебно, и Осиков чувствовал, как внутри его что-то сжимается, словно он и впрямь виноват в том, что народный комиссар, старый большевик, сидевший в царских тюрьмах, бывший на каторге и в ссылке, боевой комиссар в годы гражданской войны, на поверку оказался врагом и предателем.
— Вы, товарищ Осиков, работаете на таком остром участке и не могли не замечать, что у вашего начальника управления подозрительно дружеские отношения с наркомом.
Осиков никогда ничего такого не замечал. Так он и хотел сказать Лазареву: «Не замечал!» — но замялся.
Лазарев выжидательно и настороженно смотрел на смутившегося Осикова. Достал из кармана аккуратно сложенную газету.
— Полюбуйтесь.
В газете был напечатан снимок: президиум общего собрания работников управления. За столом президиума в самом центре сидят нарком и начальник управления и о чем-то беседуют.
— Как вам нравится такая картинка? Признайтесь, ведь вы замечали их близкие отношения? Не правда ли, замечали?
Осиков вспомнил: однажды он зашел к начальнику управления с докладом, а тот как раз разговаривал по телефону с наркомом. Называл наркома по имени и отчеству, разговаривал весело, свободно. Осикова тогда даже обрадовало, что у его начальника такие хорошие отношения с наркомом.
— Да, замечал, — неуверенно проговорил Осиков, имея в виду телефонный разговор. — Был один телефонный разговор…
— Ну вот видите, — с ласковым упреком проговорил Лазарев. — А молчали! Скрывали! От партии скрывали. От органов скрывали. Согласитесь, что в свете последних событий такое молчание выглядит не так уж невинно. По-разному можно посмотреть на ваше молчание. По-разному!
Теперь в словах и голосе Лазарева звучала откровенная угроза. Осиков испугался. Испугался на всю жизнь.
Лазарев сказал сухо, вернее, приказал:
— Завтра к утру подробно напишите все, что вам известно о преступной, заговорщической, антипартийной связи начальника вашего управления с врагами народа. И поподробней. Проявите хоть теперь бдительность, принципиальность. Докажите, что вы не на словах, а на деле готовы разоблачать врагов народа. И факты. Только факты. Как говорится, факты — мясо истории.
Лазарев сделал паузу и потом, как бы между прочим, попутно, не придавая особого значения, спросил:
— Да, кстати, что за история произошла у вас в деревне Анисимовке?
Анисимовка! Одно простое обыкновенное слово, а земля, такая устойчивая, надежная, покладистая, качнулась под ногами Осикова, медленный страх сороконожками пополз по спине. Анисимовка… Он наивно предполагал, что о ней давным-давно забыли, ведь прошло столько лет. Оказывается, не забыли. Даже Лазарев о ней знает.
…Ранней весной двадцать девятого года Осикова послали в деревню Анисимовку проводить сплошную коллективизацию. Был он в те времена молод, горяч, а главное — наивен. Там-то, в проклятой Анисимовке, среди женских криков и детского плача он обронил необдуманную, злосчастную фразу: «Надо ли так?» Сразу спохватился. Сам же сказал: «Надо! Ликвидируем как класс!»
План коллективизации выполнил. Полный порядок! Казалось, и делу конец. Ан нет! Где-то в личном деле вписано — как в гранит пожизненно врублено — словцо: «Анисимовка».
Лазарев, походя, мельком, между делом, но со значением напомнил:
— Учти! Знаем!
Пока Лазарев не упомянул об Анисимовке, Осиков еще держался. Он собирался сказать, что, кроме телефонного разговора, ничего за начальником управления не замечал, что фактов у него никаких нет и писать ему, собственно, нечего.
Но теперь, после Анисимовки, все изменилось. Название далекой уральской деревушки, как булыжник, повисло над головой. Теперь он в руках Лазарева, как цыпленок в руках повара, и надо делать так, как велит Лазарев. Иначе…
Лазарев не стал дожидаться, пока огорошенный Осиков соберется с мыслями. Душа Осикова была у него как на ладони, и он знал, что дело сделано. Поднялся с кресла, одернул привычным жестом полувоенную, отлично отутюженную тужурку. Стоял посреди кабинета внушительный, строгий. Сказал для профилактики:
— Только не вздумайте уклоняться от выполнения своего гражданского долга. Со мной надо работать душа в душу.
Вышел, на этот раз не затворив за собой дверь.
Осиков сидел пришибленный, обвисший. Он еще не решил, что будет писать, но знал: писать будет. Факты? Верно, есть факты. Лазарев их знает. Начальник управления, вероятно, тоже враг народа. И уже разоблачен. Ничего не изменится от того, напишет ли о нем Осиков или не напишет. Судьба начальника предрешена. Зачем же он будет строить из себя Дон-Кихота, зачем ссориться с Лазаревым, губить свою жизнь?
Тем более что в его биографии есть Анисимовка…
Осиков открыл сейф, достал личное дело начальника. В голове гвоздем торчали слова: «Факты! Только факты!»
…Поздние прохожие в ту ночь могли видеть на темном фасаде многоэтажного здания на Садовой освещенное окно. Оно светилось долго, до утра.
Прохожие думали:
— Вкалывает, трудяга. Старается. Ратует за народное благо.
Все это вспомнилось Алексею Митрофановичу Осикову в гостиничном номере: «люкс», когда он сел за письменный стол, чтобы изложить имеющиеся у него многочисленные факты, компрометирующие Петра Очерета и других членов делегации. Но вдруг ему не захотелось излагать на бумаге факты. Факты были, но он почувствовал к ним отвращение, как к позавчерашним холодным склизким сосискам. Что-то сдвинулось в душе, вышло из привычных пазов. Вспоминались то грустные, то добрые глаза Курбатовой. Такие глаза проникают во все закоулки и тайники сердца.
Осиков разделся, лег в кровать, потушил свет. Заснуть бы, выспаться. Утром пройдет черная меланхолия. Но сна не было.
Так и пролежал до утра. Сам бы товарищ Лазарев, не пребывай он на пенсии во фруктово-огородном городе Краснодаре, не догадался бы, какие мысли сквозь пуховое гостиничное одеяло пробирались в голову Алексея Митрофановича Осикова.
7. Пшэпрашам бардзо!
Подполье!
Подполье — подвал или яма под полом.
В яме — темно, сыро.
…Темно, сыро, страшно в комнатушке в старом доме № 16 по улице Вокзальной. Темно, сыро, надежно. И все же страшно! Но теперь страшно везде, где свет, люди.
Леон Пшебыльский и Ежи Будзиковский стоят друг против друга в комнатушке. Да совсем и не комната это, а глухой чулан или кладовая, без окон, с низким законченным потолком и с облезшими, в зеленовато-грязных лишаях стенами. Из пятнадцатисвечовой электрической лампочки, бархатной от паутины и пыли, сочится желтоватый свет.
Будзиковский понимал, что не следовало идти в это логово на встречу с Пшебыльским. Юзек, конечно, сразу раскололся, все рассказал в безпеке, и самое благоразумное, что можно сделать в сложившейся ситуации — немедленно отдать концы. Решил уехать с первым вечерним поездом. Но Пшебыльский написал такую истерическую записку, требуя свидания, что Ежи заколебался: может быть, Юзек продержится хоть одни сутки. А не встретиться с буфетчиком, так тот со страху сам побежит в безпеку. Тогда и ноги не унесешь из города. Надо успокоить старика.
Вид окончательно потерявшегося Пшебыльского напугал Будзиковского. Бывший гусар, хорошо проявивший себя в лагере, был теперь мешком с дерьмом — и только. Как Ежи просчитался, предполагая, что с такими отбросами можно делать дела! За стеклами очков яростно заметались исступленные зверьки. Пристрелить бы гусара-кастрата — и делу конец!
— Черт бы ваш вжял. Штарый гушак! Пшя крев! — брызгал Будзиковский слюной, шепелявил: — Я ваш предупреждал: не швяжывайтешь с подонком Юзеком.
Лысый череп Пшебыльского рябил мелкой сыпью пота:
— Вы думаете, что Юзек…
— Думаю, думаю! Доштаточно иметь мозги инфузории, чтобы догадатьшя, что щенок выболтает вше до пошледней капли. Еще приврет с три короба.
— Но он клялся Иисусом, Польшей. Присягал.
Будзиковский от негодования заскрипел вставными зубами.
— Наплевать ему на вашу Польшу и на ваш вмеште ш ней. Ему дорога только его шобачья шкура.
Пшебыльский и сам так думал. Но предположение, подтвержденное Будзиковским, становилось непреложным, почти совершившимся фактом.
— Что делать?
Глазки Будзиковского, запрятанные, будто в норах, под набухшими веками, поблескивали злобой.
— Бегите в управление гошударштвенной безопашношти. Целуйте шапоги, как вы их целовали гитлеровцам. Может быть, вам дадут двадцать пять вмешто раштрела.
Череп Пшебыльского стал совсем мокрым. Буфетчик хорошо знал, что такое расстрел. Это раньше увозили за город, выстраивали солдат, читали приговор, ксендз подходил с распятием, завязывали глаза, командовали — «пли!». Гитлеровцы упростили процедуру. Уводили в вонючий подвал, без долгих слов стреляли в затылок, а ему приходилось вытаскивать и закапывать трупы.
— Ради бога, не шутите. Мне нельзя оставаться в городе. Помогите!
— А в Польше вам можно оставаться? — спросил Будзиковский с таким видом, словно хотел укусить.
Но Пшебыльский уже ничего не видел и не слышал. В склеротическую, вздувшуюся вену на виске тупыми толчками била кровь: «Жить!», «Жить!», «Жить!»
— Помогите мне. Я не останусь в долгу. Я еще пригожусь… У меня есть доллары… Заплачу.
— Какие у ваш доллары! Вы же вше время твердили: наг я вышел из чрева матери моей, наг и вожвращусь. Брехня!
Все же неожиданное признание буфетчика заинтересовало. Спасать старую развалину, конечно, нет смысла. Но его кубышку… Интересно, сколько он награбил?
— Трудное дело, Пшебыльский, трудное. Но пожалуй…
— Помогите! Я еще пригожусь. Я заплачу́!
— Вы не на рынке. При чем тут деньги? Наш долг помочь вам. Это в наших интерешах. — Оглядел комнату. — Вы уверены, что здешь безопашно? До вечера, во вшяком шлучае…
— Вполне. О квартире никто не знает.
— И Юзек?
— Никто, никто.
— Шмотрите, — с угрозой метнул Ежи взгляд на соратника. — Так вот что, возьмите шебя в руки, не порите горячки. Что кашаетшя вашего предложения, то в интересах нашего общего дела…
Смолк, прислушался. Прислушался в Пшебыльский. Уши-локаторы уловили подозрительные звуки. Бросился к двери. Но на лестнице уже явственно слышались шаги нескольких пар сапог. Идут!
Заметался по комнате и Будзиковский.
— Идиот! Завалили!
Пшебыльский остановившимися глазами смотрел на дверь. Раздались удары:
— Открывайте, пан Пшебыльский. Не стесняйтесь!
Знакомый голос. Чей? Неужели Веслава? Официант? Контуженный! Глухой! Не может быть! Если бы за дверью оказался сам маршал Пилсудский, то и тогда бы Пшебыльский не был так поражен. Конец! Конец! Нижняя губа отвисла, и через нее невнятно переваливались слова:
— Силой твоей великой, мышцей твоей высокой! Силой твоей великой, мышцей твоей…
Дверь затрещала, посыпалась штукатурка:
— Открывайте!
Будзиковский почему-то решил, что сейчас в комнату войдет Станислав Дембовский. Мистически верил: пересекутся еще их пути. Тогда в России он допустил ошибку — не пристрелил, как собаку, дезертира и предателя. Сколько вреда принес Дембовский Польше! Теперь Ежи не смалодушничает — терять все равно нечего. Он пристрелит Дембовского.
Выхватил пистолет.
— Не стреляйте! — взмолился Пшебыльский. — Не стреляйте, ради бога! Они нас сразу убьют! Убьют! — С неожиданным проворством бросился к Будзиковскому, зубами вцепился в его руку.
— О, черт! — взвизгнул Будзиковский. Левой рукой он бил по гладкому и скользкому черепу Пшебыльского. Но Пшебыльский не разжимал челюсти: в бульдожью хватку вложил весь остаток сил, всю призрачную надежду на спасение.
Дверь с треском распахнулась. Среди вошедших в комнату военных Пшебыльский не увидел Веслава. Впрочем, может быть, не узнал его в военной форме. Не нашел среди них Будзиковский и ненавистного Станислава Дембовского. И к лучшему! Авось еще удастся выкрутиться.
Будзиковский разжал ладонь, и пистолет с сухим стуком упал на пол. На прокушенной руке виднелись черно-багровые следы зубов буфетчика. Все запястье было измазано кровью и бурой слюной.
— Пшя крев! — выругался Будзиковский, вытирая платком прокушенную руку.
Капитан госбезопасности, молодой, щеголеватый, наступил узконосым, тщательно надраенным (Будзиковский знал когда-то в этом толк) сапогом на пистолет и, держа руку в перчатке (и такую деталь отметил Будзиковский) на расстегнутой кобуре, сказал спокойно, почти дружелюбно:
— Привет, ясновельможные! Пшэпрашам бардзо!
Нецензурные выражения и дубли удаляются автоматически. Избегайте повторов, наш робот обожает их сжирать. Правила и причины удаления