Гарнитура: Тип 1 Тип 2 Тип 3 Тип 4 Тип 5 Тип 6 Тип 7 Тип 8
Размер: A A A A A A

— Мне надо видеть махараджу.

— Его сейчас нельзя увидеть.

— Я подожду, пока он придёт.

— Его нельзя будет увидеть целый день.

— Тогда я буду ждать целый день.

Тарвин поудобнее уселся в седле и выехал на середину двора, где он имел обыкновение беседовать с махараджей.

Голуби спали на солнышке, а маленький фонтан, казалось, разговаривал сам с собой, точно голубок, который воркует, прежде чем устроиться в гнёздышке. Белые мраморные плиты пылали, точно раскалённое железо, и волны горячего воздуха, исходящего от стен дворца, окатывали Ника жаром. Привратник, расспрашивавший Тарвина, улёгся, подоткнул под себя простыню и заснул. И казалось, что с ним вместе уснул и весь мир под покровом тишины, столь же плотной, как и жара. Лошадь Тарвина грызла удила, и этот негромкий звук эхом перекатывался по двору от стены к стене. Сам же всадник обмотал шею шёлковым платком (это хоть как-то защищало от обжигающих солнечных лучей) и, нарочно не прячась от жары в тени под аркой, ждал на открытом месте, чтобы махараджа мог увидеть его и понять, что визит вызван экстренной необходимостью.

Через несколько минут из тишины и безмолвия просочился еле слышный звук, подобный далёкому шелесту ветра на пшеничном поле тихим осенним днём. Он доносился из-за зелёных ставен, и, услышав его, Тарвин невольно выпрямился и уселся покрепче. Шорох усилился, потом затих и наконец превратился в постоянный шёпот, к которому слух пытается приноровиться, но тщетно. Такой шёпот и гул похож на предвестье морского прилива в кошмарном сне, когда спящий не может ни убежать от приближающейся волны, ни закричать, а только беззвучно шепчет. Вслед за шорохом до Тарвина долетел запах жасмина и мускуса, так хорошо ему знакомый.

Одно крыло дворца очнулось после полуденной сиесты и сотней глаз взирало на Тарвина. Он неподвижно сидел на лошади, отмахиваясь от назойливых мух, но чувствовал на себе эти взгляды, хотя а не видел их, и это тайное подглядыванье приводило его в бешенство. Кто-то за ставнями негромко зевнул, и Тарвин воспринял это как личное оскорбление и решил оставаться на своём месте до тех пор, пока не рухнет лошадь или он сам. Тень от послеполуденного солнца медленно, дюйм за дюймом, ползла по двору и наконец укутала его удушливым полумраком.

Во дворце послышался приглушённый гул голосов — совершенно отличный от прежнего. Маленькая, инкрустированная слоновой костью дверь отворилась, и во двор, покачиваясь, вошёл махараджа. На нем был отвратительный домашний халат из муслина, а его маленькая шафранно-жёлтая чалма сидела на голове так криво, что наклонившийся набок изумрудный плюмаж сам напоминал пьяного. Глаза махараджи покраснели от опиума, и он шёл, точно медведь, которого рассвет застал на маковом поле, где он, не смыкая глаз, всю ночь набивал свою ненасытную утробу.

Увидев это, Тарвин помрачнел, а махараджа, поймав его красноречивый взгляд, приказал прислуге отойти подальше, чтобы не был слышен их разговор.

— Вы давно ждёте меня, сахиб Тарвин? — спросил он хриплым голосом, но с видом чрезвычайной благорасположенности к Тарвину. — Вы же знаете, я никого не принимаю в послеполуденные часы, и… и потом, мне никто не доложил о том, что вы здесь.

— Я умею ждать, — ответил Тарвин сдержанным тоном.

Король уселся в сломанное виндзорское кресло, которое от жары должно было вот-вот треснуть и окончательно развалиться, и с подозрением взглянул на Тарвина.

— Вам хватает заключённых? Почему вы не на плотине, а вместо этого нарушаете мой покой? О Господи! Неужели король не имеет права на отдых из-за вас и вам подобных?

Тарвин ни слова не сказал в ответ на эту тираду.

— Я пришёл поговорить с вами о махарадже Кунваре, — проговорил он тихо.

— А что с ним? — быстро переспросил махараджа. — Я… Я… Я несколько дней не видел его.

— Почему же? — спросил Тарвин без обиняков.

— Неотложные государственные дела, вызванные политической необходимостью, — пробурчал король, избегая гневного взгляда Тарвина. — И почему меня это должно беспокоить, если я знаю, что с мальчиком ничего не могло случиться?

— Ничего, вы говорите?

— Но что, что могло произойти? — голос махараджи превратился в жалобное хныканье. — Но вы же сами, сахиб Тарвин, обещали быть ему другом. Это было в тот день, когда вы так славно скакали на коне и так храбро держались при нападении моих телохранителей. Я никогда в жизни не видывал такой верховой езды! И следовательно, я и не должен был беспокоиться. Давайте-ка выпьем.

Он подал знак слугам. Один из них сделал несколько шагов вперёд, достал из-под своих широких, плавно ниспадающих одежд высокий серебряный бокал и влил в него такую огромную порцию бренди, что Тарвин, привыкший к крепким напиткам, широко открыл глаза. Другой слуга достал бутылку шампанского, открыл её с ловкостью, свидетельствовавшей о том, что он делал это далеко не в первый раз, и долил бокал доверху пенящимся вином.

Махараджа выпил бокал до дна и, вытирая пену с бороды, произнёс извиняющимся тоном:

— Все это не для глаз политических агентов, но вы, сахиб, истинный друг нашей страны. Поэтому я от вас и не прячусь. Хотите, вам приготовят такой же коктейль?

— Благодарю вас. Но я приехал сюда не за этим. Я приехал сказать вам, что махараджа очень болен.

— Мне говорили, что у него небольшая лихорадка, — сказал король, откидываясь в кресле. — Но он находится под присмотром мисс Кейт, и она его вылечит. Просто небольшая лихорадка, сахиб Тарвин. Выпейте со мной.

— Небольшая, черт побери? Да вы в состоянии понять, о чем я говорю вам? Малыша чуть не отравили.

— Ну так это от английских лекарств, — сказал махараджа, вкрадчиво улыбаясь. — Я тоже однажды сильно разболелся из-за них, и пришлось обратиться к туземцам-хакимам. Вы всегда говорите забавные вещи, сахиб Тарвин.

Огромным усилием воли Тарвин подавил вспышку гнева; похлопывая себя кнутом по сапогу, он произнёс внятно и отчётливо:

— Я пришёл сюда не для того, чтобы забавлять вас. Мальчуган сейчас у мисс Шерифф. Его туда привезли больным: кто-то во дворце пытался отравить его коноплёй.

— Это бханг![18]Бханг (инд.) — индийская конопля, из которой изготовляют наркотики. — произнёс махараджа с глуповатым видом.

— Я не знаю, как у вас называется это блюдо, но я точно знаю, что его отравили. И если бы не мисс Шерифф, он уже умер бы — вы понимаете, ваш первенец уже был бы мёртв. Его отравили, слышите вы, сахиб махараджа? — и отравил его кто-то во дворце.

— Он просто съел что-то несвежее и заболел из-за этого, — сказал король угрюмо. — Мальчишки всегда наедятся какой-нибудь дряни. О боже! Да никто и пальцем не посмеет тронуть моего сына.

— А что бы вы сделали, чтобы помешать этому?

Махараджа приподнялся, и красные глаза его гневно засверкали.

— Я бы привязал того человека к передней ноге моего самого большого слона и убил бы его ещё до захода солнца!

После этого он перешёл на родной язык и стал в бешенстве перечислять все те ужасные пытки, которые хотел бы применить, но на которые по закону не имел права.

— Я сделаю это с каждым, кто осмелится тронуть его, — заключил он.

Тарвин недоверчиво усмехнулся.

— Знаю я, что вы думаете, — горячился король, обезумев от вина и опиума. — Вы думаете, что раз здесь правит английское правительство, то я могу судить только по закону? Чушь! Мне дела нет до законов, записанных в книгах. Разве стены моего дворца поведают кому-нибудь о том, что я здесь творю?

— Нет, они никому ничего не расскажут. А если бы заговорили, рассказали бы вам о том, что верховодит здесь женщина, которая живёт во дворце.

Смуглое лицо махараджи стало серым. И тут он снова взорвался и закричал хрипло:

— Да что я, король или горшечник, что дела моего зенана[19]Зенана — женская половина в доме. вытаскиваются на белый свет всякой белой собакой, которой вздумается облаять меня? Подите вон, не то мои слуги вытолкают вас взашей, как шакала.

— Отлично, — спокойно произнёс Тарвин. — Но какое отношение это имеет к принцу, сахиб махараджа? Приезжайте к мистеру Эстесу, и я вам покажу вашего сына. Я думаю, вы знаете, как действуют наркотики. Вы сами все поймёте. Мальчик был отравлен.

— Будь проклят тот день, когда я позволил миссионерам приехать сюда! Но тот день, когда я не выгнал вас отсюда, хуже стократ.

— Вовсе нет. Я здесь для того, чтобы охранять махараджу Кунвара, и я буду охранять его, что бы ни случилось. А вам бы хотелось, чтобы ваши женщины убили его.

— Сахиб Тарвин, да понимаете ли вы, — что говорите?

— Если бы не понимал, то ничего и не сказал бы. У меня есть все доказательства.

— Но когда кто-то пытается отравить кого-то, то доказательств нет и не может быть, особенно если яд дала женщина! Здесь придётся судить по подозрению, а по английским законам убивать по подозрению — крайне жестоко и нецивилизованно. Сахиб Тарвин, англичане отобрали у меня все, о чем мечтает настоящий раджпут, и я, как и другие, маюсь от бездействия, точно конь, которому не дают побегать на воле. Но здесь я, по крайней мере, господин!

Он махнул рукой в сторону зелёных ставен и заговорил, понизив голос, снова опускаясь в кресло и закрывая глаза.

Тарвин смотрел на него с отчаянием.

— Никто не посмеет — никто, — бормотал махараджа слабеющим голосом. — А что же касается того, другого, о чем вы говорили, — это не в вашей власти. Клянусь Богом! Я раджпут, и я король. И я не разглагольствую о том, что происходит за занавесями.

И тогда Тарвин призвал себе на помощь все своё мужество и заговорил.

— Я и не хочу, чтобы вы разглагольствовали об этом, — сказал он. — Я просто хочу предупредить вас насчёт Ситабхаи. Это она травит принца.

Махараджа вздрогнул. Чтобы европеец осмелился назвать королеву по имени! Это само по себе было достаточно оскорбительно, и на его веку такого не бывало. Но чтобы европеец, стоя посреди двора, во всеуслышанье бросал королеве таксе обвинение — это вообще выходило за всякие рамки. Махараджа только что пришёл от Ситабхаи, которая убаюкивала его своими песнями и нежностями, предназначенными ему одному; и вот перед ним стоит этот худой иностранец и нападает на неё со своими подлыми обвинениями. И если бы не опиум, то в припадке гнева махараджа набросился бы на Тарвина, который спокойно говорил:

— Я могу представить доказательства того, о чем говорю, полковнику Нолану.

Махараджа уставился на Тарвина заблестевшими глазами, и Нику на мгновение показалось, что сейчас его хватит удар, но оказалось, что это вино и опиум с новой силой подействовали на него. Махараджа что-то сердито проворчал. Голова его упала на грудь, слова замерли на устах, и он, тяжело дыша, обмяк в кресле и ни на что больше не реагировал.

Тарвин подобрал вожжи и долго молча смотрел на пьяного короля, а в это время за ставнями шум и шорох сначала усилились, а потом затихли. Затем Ник развернул лошадь и в раздумье въехал под арку, ведущую из дворца.

Вдруг кто-то неожиданно выскочил из темноты, где спал привратник и где содержались на привязи обезьяны короля, развлекавшие его своими драками: это серая обезьяна с цепью, разорванной у пояса, бормоча что-то невнятное, прыгнула прямо на луку седла; лошадь Тарвина, испугавшись, встала на дыбы. Тарвин почти не различал зверя в темноте, но по запаху догадался, кто это. Обезьяна одной лапой вцепилась в лошадиную гриву, а другой — обхватила Тарвина за шею. Он инстинктивно отклонился назад и, прежде чем страшные зубы на грязных синих дёснах успели сомкнуться на его горле, дважды выстрелил в упор. Зверь скатился на землю и застонал, как человек, а дым от двух выстрелов поплыл назад и рассеялся по широкому дворцовому двору.

Читать далее

Добавить комментарий

Нецензурные выражения и дубли удаляются автоматически. Избегайте повторов, наш робот обожает их сжирать. правила

Скрыть