Гарнитура: Тип 1 Тип 2 Тип 3 Тип 4 Тип 5 Тип 6 Тип 7 Тип 8
Размер: A A A A A A

Чтобы тридцать первого числа отплыть из Нью-Йорка, ей надо будет выехать из Топаза самое позднее двадцать седьмого. Сегодня было пятнадцатое. Тарвин не терял времени даром. Каждый вечер он приходил к ней домой и продолжал свой бесконечный спор.

Казалось, Кейт слушает его охотно, словно желая, чтобы он убедил её в своей правоте, но при этом в уголках её рта застыли жёсткие складки, а на лице можно было прочесть грустную готовность сделать все возможное, чтобы не огорчить его, готовность, смешанную с ещё более грустной беспомощностью.

— Это моё призвание! — восклицала она. — Это зов! И уклониться от него я не могу. Я не могу не слушать его, не могу не ехать.

И когда она с глубокой тоской рассказывала ему, как терзают ей сердце стоны её индийских сестёр, долетающие из мрака нищеты и убожества, не выдуманного, реального и потому тем более страшного; когда она говорила ему о том, что бессмысленные мучения и ужасы их жизни не дают ей покоя ни днём, ни ночью, то Тарвин не мог не чувствовать уважения к человеку, так остро ощущавшему чужие беды, которые и стали причиной их расставания. Он не мог не умолять её, используя все доступные ему средства убеждения, не внимать этим мольбам, и все же его собственное доброе и щедрое сердце не осталось глухо к тем стонам несчастных, что терзали ей душу. Он мог только горячо убеждать её в том, что на свете существуют и другие несчастные, вопиющие о сочувствии, а индийским женщинам может помочь и кто-нибудь другой. Он тоже был несчастен, потому что нуждался в ней, и если бы она только захотела выслушать его, то поняла бы, что и она нуждается в нем. Они были нужны друг другу, и потребность эта была превыше всего на свете. Индийские женщины могут подождать; они вместе поедут к ним, но потом, позднее, когда в Топазе водворится компания «Три К»[1]Название железнодорожной компании Колорадо энд Калифорния Сентрал Компани., а сам он разбогатеет. А прежде их ожидает счастье, их ждёт любовь! Он был изобретателен и остроумен, по-настоящему влюблён, и, кроме того, он знал, чего хочет. И потому он сумел найти самые точные, самые убедительные слова, чтобы заставить её поверить, что она и сама в глубине души так думает, но просто скрывает это от себя. Между их свиданиями ей приходилось укреплять свою решимость. Ведь она ничего не могла противопоставить доводам Тарвина. Она не умела излагать свои мысли, как Тарвин. По натуре она была существом спокойным, глубоким и молчаливым, способным чувствовать и действовать.

Кейт многое нравилось в Тарвине, и часто, когда по вечерам они сидели друг против друга, она начинала мечтать, как мечтала в школьные годы, во время каникул — о том, как хорошо было бы прожить всю жизнь бок о бок с ним. Но она усилием воли заставляла себя спуститься с небес на землю. Теперь ей надо думать о другом. И все-таки в её отношениях с Тарвином, должно быть, присутствовало нечто, что делало их непохожими на отношения с другими мужчинами.

Тем не менее, судя по всему, она уедет, несмотря на все его призывы, несмотря на его любовь.

Когда она говорила ему, что он не должен тратить на неё столько сил и времени, он просил в ответ не беспокоиться о нем: она значила для него больше, нежели благосостояние или политика. И кроме того, он сам знает, что делает.

— Я понимаю, — возражала Кейт, — но вы забываете о том, в какое затруднительное положение вы ставите меня. Я не хочу нести ответственность за ваше поражение на выборах. Ваша партия скажет, что мне это было выгодно. И если вам это безразлично, то мне не все равно. Я не потерплю, чтобы после выборов люди говорили, что вы пренебрегали своей предвыборной кампанией из-за меня и что благодаря этому победил мой отец.

Впрочем, — добавляла она искренне, — я, разумеется, хочу, чтобы отец был избран в Законодательное собрание, и не хочу, чтобы выбрали вас, потому что если победите вы, то он проиграет. И все же я не хочу мешать вам в этом.

— Не беспокойтесь, пожалуйста, об избрании вашего отца, моя милая! — воскликнул Тарвин. — Если это единственное, что заставляет вас бодрствовать по ночам, то можете спать спокойно до тех пор, пока в город не прибудет компания «Три К». Этой осенью я сам поеду в Денвер, и лучше подумайте о том, чтобы поехать туда вместе со мною. Ну, давайте! Как вы смотрите на то, чтобы стать женой спикера и жить на Капитолийском холме?

Он настолько нравился ей, что она почти верила его привычным заявлениям о том, что успех или неуспех задуманного им предприятия зависит всего лишь от того, хочет ли он этого всерьёз или нет.

— Ник! — воскликнула она, смеясь. — Вы не станете спикером! — В голосе её тем не менее слышалось сомнение.

— Если бы я только знал, что эта идея вам придётся по вкусу я бы сделался и губернатором. Дайте мне хоть каплю надежды, и вы увидите, на что я способен!

— Нет, нет! — сказала она, качая головою. — Моими губернаторами будут раджи, и живут они далеко отсюда.

— Но послушайте, Индия всего лишь в два раза меньше Соединённых Штатов по территории. В какой штат вы едете?

— В какой… штат? — переспросила она.

— Ну, район, город, округ, квартал? Адрес почтовый у вас какой?

— Ратор, провинция Гокрал Ситарун, Раджпутана, Индия.

— Вот так, значит, — произнёс он с отчаянием.

Во всем этом была жуткая определённость: он уже почти поверил в то, что она уезжает. Он словно воочию видел, как она уплывает из его жизни в ту страну, что расположена на краю света и название которой заимствовано из арабских сказок. Должно быть, и населена-то эта страна одними сказочными персонажами.

— Кейт, это безумие! Я не позволю вам даже и попробовать похить в этой языческой колдовской стране. Что общего у неё с нашим Топазом, Кейт? Что общего у этой страны с вашим домом? Говорю вам, этого делать нельзя. Пусть они сами лечатся. Оставьте их на собственное попечение! Или предоставьте их мне! Я сам поеду туда, превращу в деньги их языческие бриллианты и организую там корпус медицинской службы по плану, составленному вами. Потом мы поженимся, и я повезу вас туда посмотреть на результаты моих усилий. Я добьюсь в этом деле успеха, обещаю вам! И не говорите мне, что они, дескать, бедные. Всего одно ожерелье даст нам столько денег, что их хватит на целую армию медсестёр! Если тогда, в церкви, несколько дней назад, ваш миссионер говорил правду, то этих денег с лихвой хватит на то, чтобы покрыть национальный долг. Алмазы величиной с куриное яйцо, россыпи жемчужин, нити сапфиров толщиной в руку и изумрудов столько, что считать устанешь, — и всем этим они украшают шею идола или держат в храме под замком, а потом зовут к себе порядочных белых девушек — приезжайте и помогите нам, вылечите нас! Такие штуки я называю просто мошенничеством.

— Как будто им можно помочь деньгами! Разве в этом дело! В деньгах нет ни сострадания, ни доброты, ни милосердия, Ник! Принести пользу можно, только если жертвуешь собой!

— Ну ладно. Согласен. Тогда пожертвуйте и мной. Я поеду с вами, — сказал он, переходя на спасительный шутливый тон.

Она засмеялась в ответ, но вдруг остановилась.

— Вам нельзя ехать в Индию, Ник. Вы не поедете! Не вздумайте следовать за мной! Я вам этого не позволю!

— Ну что же, если мне достанется место раджи, то я не могу вам этого обещать. Сдаётся мне, что на этом можно заработать.

— Нет, Ник, они не сделают раджой американца.

Странное дело: мужчины, для которых жизнь — это просто шутка, тяготеют к женщинам, воспринимающим все серьёзно, как молитву, и именно такие женщины приносят им покой.

— Так, может быть, американец сгодится на то, чтобы стать у раджи управляющим, — спокойно ответил Тарвин, — а работёнка эта не пыльная и прибыльная. Я думаю, что быть раджой — занятие сверхопасное.

— Как это?

— Страховые компании берут с них двойную сумму. Ни одна из моих компаний не пошла бы на такой риск. И все же, — добавил он задумчиво, — визирь бы им, наверное, понадобился, а? Это ведь тоже из арабских сказок, да?

— Так или иначе, Ник, но вы туда не едете, — ответила она со всей определённостью. — Вы должны остаться в стороне. Запомните это.

Тарвин неожиданно встал.

— Спокойной вам ночи! Очень спокойной! — воскликнул он

Он быстро собрался, словно горя нетерпением поскорее уйти, и прощальным жестом, исполненным несогласия, удержал её на расстоянии. Она прошла за ним в прихожую, где он мрачно снял с вешалки свою шляпу и даже не позволил проводить себя и помочь надеть пальто.

Никому ещё не удавалось успешно вести предвыборную кампанию и одновременно добиваться от любимой девушки взаимности. Может быть, именно эта мысль заставила Шериффа с благосклонностью относиться к ухаживаниям Ника за его дочерью. Тарвин всегда проявлял интерес к Кейт, но никогда раньше он не проводил с ней столько времени, никогда не был так настойчив и последователен. Шерифф ездил по округу, встречаясь с избирателями, редко бывал дома, но, появляясь время от времени в Топазе, улыбался со свойственной ему флегматичностью, видя, чем занят его соперник. Однако, предвкушая лёгкую победу над ним на большом избирательном митинге в Кэнон-Сити, где должны были произойти публичные дебаты кандидатов, он, вероятно, слишком понадеялся на то, что молодому человеку было в последнее время не до политики. Честолюбие Тарвина, воспитанное привычкой к успеху, было подогрето сознанием того, что он не вполне честен по отношению к своей партии, и это вызывало в нем раздражение. А мрачные предсказания и намёки Кейт раззадорили и разозлили его ещё больше — что и говорить, Кейт подлила масла в огонь.

Митинг в Кэнон-Сити назначили на вечер следующего, после описанного разговора, дня.

Поднимаясь на грузовую платформу (это была своеобразная трибуна, которую установили там, где обычно катались на роликовых коньках), Тарвин горел юношеским желанием дать всем понять, что, несмотря на то, что он влюблён, его рано сбрасывать со счётов.

Митинг начался с выступления Шериффа, а Тарвин в это время сидел сзади, беспокойно покачивая ногой.

Любой из посмотревших на него в этот момент участников собрания увидел бы худощавого, нервного, но в то же время владеющего собой человека, с выдающимся вперёд подбородком и добрыми умными глазами, в которых сквозила недюжинная сила и энергия. У этого человека был большой нёс, лоб, изборождённый морщинами, а волосы на висках начинали редеть, как у многих молодых людей на Западе. Он окинул быстрым проницательным взглядом толпу, к которой собирался вскоре обратиться, и по глазам его можно было заключить, что при любых обстоятельствах он найдёт, что сказать и что предложить народу — а это сильнее, чем что бы то на было, привлекает к себе людей, живущих по ту сторону Миссисипи.

Слушая Шериффа, Тарвин недоумевал, как у того хватало духу излагать избирателям свои явно ошибочные взгляды по поводу серебра и тарифов, в то время как дома у него родная дочь замышляла столь безумное дело. В душе Тарвина все так тесно переплелось с образом Кейт, что когда, наконец, пришёл его черёд отвечать Шериффу, он с трудом удержался, чтобы не спросить, как, черт побери, можно ожидать, что политические и экономические положения, которые Шерифф собирается применить, управляя штатом, могут найти отклик у мыслящих людей, если он не может справиться с собственной семьёй? Почему, о Господи, он не остановит свою дочь, зачем позволяет ей испортить вконец свою жизнь? Для чего же тогда и существует отец? Вот что он хочет услышать от Шериффа. Но эти столь ловко сформулированные замечания не были пущены в ход; взамен же Тарвин обнародовал многочисленные цифры, факты и привёл весомые доводы в свою пользу.

У Тарвина был настоящий ораторский дар, необходимый для того, чтобы завоёвывать сердца слушателей во время предвыборной кампании: он обвинял, упрекал, умолял, настаивал, угрожал; он воздевал к небу худые длинные руки и призывал в свидетели и богов, и статистику, и Республиканскую партию, и, когда это имело смысл, не брезговал и анекдотом.

— Ну как же, — почти кричал он тем фамильярным свойским тоном, каким нередко пользуются политические ораторы, рассказывая своим слушателям байки, — как же-как же, это напоминает мне человека, которого я знавал в бытность свою в Висконсине… — Никого это на самом деле не напоминало, и в Висконсине Тарвин никогда не был, и не знал он никого из Висконсина, но история получалась славная, и, когда толпа заревела от восторга, Шерифф подсобрался и попробовал натужно улыбнуться, а Тарвину только того и надо было.

Однако не всегда все получалось так складно. Встречались в толпе и несогласные с мнением Тарвина. Они выражали свой протест вслух, и потому споры, ведущиеся на импровизированной трибуне между претендентами, продолжались и среди слушателей; но то, что толпа буквально стонала от удовольствия, вкупе с аплодисментами и смехом, действовало на Тарвина возбуждающе, как шпора на коня. хотя на самом деле он вовсе не нуждался в пришпоривании, потому что незадолго до начала митинга отведал вместе со сторожем тёмного пьянящего варева. Под влиянием выпитого, а также из-за отчаянной страстной решимости в сердце, под впечатлением стонов, вздохов и шёпота он постепенно приходил в восторженное состояние, близкое к экстазу, удивившее его самого, и наконец почувствовал, что вполне владеет аудиторией.

Он крепко держал толпу в руках и, словно чародей-фокусник, то высоко возносил её, то панибратствовал с ней, то бросал в страшную бездну, то в последнюю секунду выхватывал оттуда — и говорил, говорил… И наконец, в обнимку с покорёнными и влюблёнными слушателями победным маршем прошествовал по поверженному в прах телу Демократической партии и пропел по ней реквием. Это были потрясающие мгновения. Под конец все поднялись с мест, залезли на скамейки и восхищённым рёвом выразили своё полное одобрение словам Тарвина. Они подбрасывали вверх шапки, кружились, толкались и хотели даже нести Тарвина на руках.

Но, Тарвин спасся бегством от восторженных поклонников и, задыхаясь, пробирался сквозь толпу, буквально затопившую платформу; наконец он достиг раздевалки, расположенной за сценой. Он закрыл за собой дверь на засов и бросился в кресло, вытирая потный лоб.

— И человек, способный на такое, — пробормотал он, — не может заставить маленькую худенькую девчонку выйти за него замуж!

Читать далее

Добавить комментарий

Нецензурные выражения и дубли удаляются автоматически. Избегайте повторов, наш робот обожает их сжирать. правила

Скрыть