Гарнитура: Тип 1 Тип 2 Тип 3 Тип 4 Тип 5 Тип 6 Тип 7 Тип 8
Размер: A A A A A A

Онлайн чтение книги Океаны Айдена
Глава 5. Остров

Утром Одинцов не отправился в океан, как обещал накануне своему любимому ученику. Рана на ноге воспалилась, тело горело от жара, и он понял, что дела его плохи. Весь день пришлось лежать в кресле, под спасительным колпаком, то прислушиваясь к ровному мерному гудению климатизатора, то впадая в забытье. Солнце огромным оранжевым диском медленно всплывало и опускалось в вышине, безоблачные небеса сияли голубизной, вокруг расстилался золотой песок, из которого кое-где торчали окатанные водой валуны. Одинцов пил горьковатую затхлую воду – три глотка в час – и ничего не ел. Он чувствовал страшную слабость. Он не мог ни о чем думать – даже о фантастическом происшествии прошлой ночи.

К вечеру ему стало еще хуже. Размотав бинт, он промыл рану, экономно расходуя свой скудный запас пресной воды, приложил к ней новую порцию жвачки из лишайника и снова перевязал. Затем погрузился в странный полусон-полубред; перед ним длинной чередой проходили видения, картины прошлого плыли перед глазами, то ужасая, то маня, то словно издеваясь над его бессилием.

Ему казалось, что он окружен табуном шестиногов, вороных тархов с огненными глазами. Звери не приближались к нему; в полной тишине они медленно и плавно, будто танцуя, кружили бесконечной чередой на расстоянии нескольких шагов. Их гривы развевались на ветру, огромные рогатые головы мерно колыхались вверх-вниз, мышцы перекатывались под эбеновыми шкурами. На черных, лоснящихся угольным блеском спинах, свесив ноги на одну сторону, сидели обнаженные женщины. Их молочно-белые и смугло-золотистые тела резко контрастировали с темным, как зимняя ночь, фоном – бесконечной круговертью гигантских животных. Казалось, он попал на какой-то нескончаемый парад манекенщиц, демонстрировавших не модные одежды, а самый прекрасный, самый соблазнительный наряд, каким природа одарила женщину, – собственное нагое естество.

Сверкали стройные бедра и округлые колени; покачивались груди – то соблазнительно-полные, то маленькие и твердые, как недозревшие яблоки; расцветали соски – тепло-коричневые, розовые, золотистые; взгляды манили к себе, губы улыбались, волосы, то светлые, как лен, то огненно-рыжие, каштановые, черные, волнами спадали на хрупкие плечи, локоны змейками вились меж грудей. Женщины плыли нескончаемой чередой, и Одинцов стал узнавать их, хоть имена вспоминались не сразу, а некоторых он вспомнить вообще не смог. Черноволосая пылкая Макарена, его подруга в Никарагуа, гибкая Зия, смуглая ксамитка Р’гади, Лидор в облаке пышных волос, горевших вокруг лица огненной орифламмой, вьетнамка Эу Ко с золотистой кожей, своенравная Тростинка, дочь Альса из Дома Осс, так похожая на Светлану, его первую жену; а вот и сама Светлана, и с ней вторая супруга, Ольга, – сидят на тархе и манят к себе нежными руками, обещая покой и забвение.

Внезапно он услыхал стихи. Кто декламировал их? Светлана? Она любила поэзию…

Далеко-далеко,

В том краю, где нет места печали,

Тихо лодка плывет.

Я от берега снова отчалил…

Далеко-далеко

Продолжается жизнь, начинается день,

Я б там был – далеко-далеко,

Если б смог долететь…

Одинцов пошевелился, застонал – и голос смолк, круг черных тархов внезапно распался. Теперь он сидел в кабинете Шахова, своего начальника и сослуживца; Шахов, в генеральской форме, навис над ним точно каменная глыба и, дергая за воротник, допрашивал: «Это что же получается, Георгий?.. Решил не возвращаться?.. Долг и родину забыл? А родина тебе ведь все дала, и погоны твои, и чин, и ордена, и пенсию!» «Я их кровью заработал», – хотел возразить Одинцов, но фигура генерала словно растроилась, и две ее части начали меняться, преобразовываться, так что спустя недолгое время явились в кабинете, кроме генерала, старый Виролайнен и психолог Елена Гурзо. Она погрозила Одинцову пальцем и, повернувшись к Шахову, произнесла: «Зря стараетесь, Сергей Борисович! Вам его не вытащить оттуда! Сгинет! Заживо сгниет! У него ведь начинается гангрена! И никаких лекарств… ни лекарств, ни медицинской помощи…»

Но Виролайнен, глядя прямо в глаза Одинцову, принялся вещать, спокойно и неторопливо, точно лекцию читал: «Вы ошибаетесь, Елена Павловна, есть у него лекарство, есть. В составе радиации подавляющего большинства светил можно выделить ультрафиолетовую компоненту, влияние которой на живые организмы нельзя расценить однозначно. С одной стороны, она губительно воздействует на органические ткани, активизируя их деструкцию и необратимый распад. С другой, под влиянием ультрафиолета хромосомы и другие генные структуры, ответственные за воспроизводство клеток, начинают активно мутировать. Существует мнение, что именно такая трансформация привела к возникновению жизни на Земле – в частности, разумной жизни. Следует также отметить, – тут старый академик вроде бы подмигнул Одинцову, – что воздействие коротковолнового излучения на больные ткани часто приводит к благотворным последствиям. Вот почему в современной медицинской практике…»

Голос Виролайнена удалялся, замирал; стол в генеральском кабинете отъехал куда-то вбок, оставляя за собой полосу золотого песка. Стены комнаты раздались и начали таять; за ними серело небо с редкими звездами.

Одинцов открыл глаза. Приближался рассвет. Яркие точечки на небосводе исчезали одна за другой, луны скрылись, облака на востоке порозовели. В воздухе, сравнительно прохладном – не больше тридцати пяти – носились огромные птицы с длинными клювами и сизым оперением; их пронзительные резкие крики вывели его из забытья.

Птицы! Подумать только, птицы – в устье Зеленого Потока! Где же они прячутся днем?

Он пошевелил левой ступней, и горячая волна боли прошла от колена к бедру и выше, через все тело, отдавшись под черепом взрывом гранаты. Стиснув зубы, Одинцов подавил стон. Нет, он не умрет на этом пустынном островке от ничтожной раны! Сейчас он даже не думал о том, что Георгий Одинцов, инструктор баргузинского Проекта, в принципе не может умереть. Его настоящее тело – там, на Земле; хранится в прочном саркофаге, в гипотермии, под наблюдением медиков. Достаточно ввести себя в легкий транс и пожелать вернуться…

Нет, такой исход его не устраивал. Помимо привязанностей, тайн и плоти Арраха бар Ригона, всего, что держало Одинцова здесь, бегство стало бы поражением. Он не признавал поражений – во всяком случае, сражался до конца.

Первый солнечный луч скользнул над морем, невольно обратив его мысли к недавнему сновидению, не столь сумбурному, как остальные.

«Воздействие коротковолнового излучения на больные ткани часто приводит к благотворным последствиям. Вот почему в современной медицинской практике…» Внезапно Одинцов поймал себя на том, что повторяет слова академика, будто читает невидимую книгу. Он приподнялся, всматриваясь в край солнечного диска, торжественно всходившего на горизонте под аккомпанемент птичьих криков.

«Ну и умелец Виролайнен!» – подумал он снова, как в тот раз, когда опознал Ртищева в теле Грида. Но был ли Виролайнен истинной причиной? Возможно, его подсознание само подсказало путь к спасению?

Но даже если так, обличье Виролайнена выбрано не даром: народ в России доверяет академикам. За годы советской власти это стало инстинктивной реакцией.

Одинцов нашел в себе силы ухмыльнуться и выбрался из флаера.

За ближайшие полчаса, передвигаясь ползком со скоростью улитки, он сумел подтащить к машине несколько плоских камней. Сложив из них нечто вроде помоста вровень с порогом, он содрал бинт, промыл посиневшую, сочившуюся кровью и гноем рану, потом залез внутрь, выставив ногу на солнце. Колено, щиколотку и стопу он заботливо прикрыл крупной галькой, оставив под облучением только раздувшуюся сизую опухоль размером в две ладони.

Первый сеанс продолжался десять минут – Одинцов отсчитывал время по глубоким равномерным вдохам. Затем, на протяжении дня, он еще пять раз повторял процедуру, не перебинтовывая рану вновь, а все время держа ее открытой. Видимого улучшения не произошло, однако он знал, что говорить об успехе или неудаче рано. Его по-прежнему мучила лихорадка, он ничего не ел, но наполовину осушил второе кожаное ведро с водой. Она уже имела отвратительный привкус, но все же это было лучше, чем ничего.

Ночь прошла относительно спокойно. К своему изумлению, под утро Одинцов ощутил голод. На ощупь нашарив мешок с сушеной рыбой, он съел несколько кусков и стал с нетерпением ждать рассвета.

Взошло солнце, и в первых его лучах он с нетерпением осмотрел свою рану. Опухоль явно уменьшилась и побледнела, края разреза сошлись, сочившаяся сукровица стала более прозрачной, почти без гноя. Вероятно, вся или почти вся микроскопическая каменная крошка вышла вместе с кровью и гноем за ночь – на полу кабины, около своей стопы, Одинцов увидел порядочную лужицу мутной жидкости в кровяных разводах.

Весь день он продолжал лечение, ограничиваясь на этот раз пятиминутными сеансами и с радостью чувствуя, как отступает лихорадка. Он несколько раз поел – без жадности, понемногу, тщательно пережевывая опостылевшую рыбу, – и почти прикончил мешок с водой. У него оставалось еще две полные кожаные емкости, всего литров десять.

На следующее утро, перед рассветом, Одинцов выполз из кабины и рискнул ступить на больную ногу. Боли уже не чувствовалось, рана начала рубцеваться, но горячка сильно ослабила его. Тем не менее он вытащил свой хайритский арбалет, с трудом натянул пружину и вставил короткую стальную стрелу. Затем, опираясь на копье – одно из тех, что были захвачены в пещерах Ай-Рита, – он отошел метров на пятьдесят от флаера, разложил на плоском камне скудные остатки рыбы и сам улегся на спину с арбалетом под правой рукой.

Ему хотелось мяса. Теперь, когда жар и боль отступили, он ощущал страшный голод и знал, что рыбой его не утолить. Птицы, которые в предрассветный час носились над океаном, явно были рыболовами и вряд ли когда-нибудь видели человека. Одинцов рассудил, что они должны клюнуть на одну из приманок – либо на сушеную рыбу, либо на него самого. Правда, к останкам Грида они не приближались – но, может, их пугал флаер? Одинцов лежал, старательно изображая труп, и молился о ниспослании удачи то светлому Айдену, то богине Ирассе, то Найделу, третьему из Семи Ветров Хайры, покровителю охотников.

И кто-то из них – или все вместе – снизошел к нему. Захлопали могучие крылья, и большая клювастая птица ринулась к камню. Человек ее явно не интересовал, она нацелилась на рыбу.

Одинцов, не пытаясь подняться, вскинул арбалет и с шести шагов послал стрелу в грудь сизого рыболова. Выстрел был точен; птица рухнула вниз, забилась в туче песка и перьев, издавая протяжные стоны.

Дотащившись до нее, удачливый охотник мгновенно свернул птице шею и потащил тяжелую тушку к машине – он не хотел распугивать остальную стаю.

Этот «альбатрос» – так, за неимением лучшего, он назвал сизого летуна, – весил килограммов двенадцать. Выпотрошив и разделав птицу, Одинцов закопал перья и внутренности в песок, нарезал мясо полосками и, посолив, положил вялиться на плоском валуне. Недостатка в соли он не испытывал – многие скалы в Потоке были покрыты белесыми горько-солеными отложениями, так что они с Гридом смогли сделать изрядный запас.

На завтрак он оставил ногу весом в килограмм, в два раза больше индюшачьей. Ему пришлось пожертвовать древком одного копья – другого топлива, кроме весел, в его распоряжении не было, – но когда птица сготовилась над крошечным костром, успех превзошел все ожидания. Вцепившись зубами в вожделенный кусок, Одинцов рвал полусырое, пахнущее рыбой мясо и глотал, почти не пережевывая. Ни одно заведение в Москве, Новосибирске или Ханое, не говоря уж про Анголу и Афган, не могло похвастать таким блюдом! Он съел все, разгрыз кости и высосал мозг; потом забрался в кабину, бросил осоловелый взгляд на поднимавшееся солнце и уснул.

Одинцов пробыл на песчаном островке еще десять дней, набираясь сил перед долгим путешествием. Охота была удачной; он подбил полдюжины птиц, насушил мяса и добыл немного рыбы по способу трогов – бродя с копьем в руке по отмели. Но главной охотничьей удачей стали черепахи.

Эти создания с удлиненным выпуклым панцирем действительно очень походили на земных слоновьих черепах. Правда, ноги у них были подлиннее, и бегали они весьма резво – но не резвей оголодавшего человека. Хотя Одинцов еще прихрамывал, эти морские обитатели не могли конкурировать с ним на суше. Обнаружив их ночью на другой стороне своего островка, Одинцов потихоньку вернулся за челем, отсек со стороны моря полсотни неосторожных черепах и устроил славное побоище.

Словно для того, чтобы облегчить ему эту задачу, черепахи мчались к воде, выставив из-под панцирей головки на длинных змеиных шеях, которые он перерубал одним ударом. Спустя десять минут он стал обладателем горы мяса, а еще через двадцать – нескольких сотен крупных, с кулак величиной, яиц, которые зрели в теплом песке. Наверно, он перебил бы всех черепах, которые вылезли на отмель, но ночной полумрак позволил стаду скрыться. Эти твари, вероятно, были умны, так как больше на берегу не появлялись.

Прикинув положение Баста, Одинцов решил, что в его распоряжении часа четыре. До самого восхода он разделывал туши, резал и солил мясо, выскребал панцири. Перевернутые, они походили на удлиненные тазы, способные вместить литров двадцать жидкости, и тоже были ценной добычей. Он сложил в них яйца и, оттащив к самому берегу, закопал в мокрый песок; потом отправился в кабину, под защиту колпака.

Ему предстояло справиться еще с одной проблемой. Запасы пресной воды иссякали, и сколько он ни углублялся в почву, выбрав место посередине отмели, в яме неизменно скапливалась соленая морская влага. Здесь явно не имелось подземных ключей, как на скалистых, изрезанных пещерами островках Зеленого Потока, и Одинцов уже представлял, как умирает от жажды посреди подаренного судьбой мясного изобилия.

Он отстирал в море заскорузлые от крови бинты, свои и Грида, потом развесил их на веревке, натянутой меж двух копий над самой водой у берега. Ночью с океанской поверхности поднимался туман, и к утру тряпки были влажными. Одинцов отжал их и снова повторил процедуру; на третий раз он получил несколько глотков солоноватой воды. Этого хватило для утренней трапезы, не более; он понял, что накопить солидный запас таким путем не удастся.

Если бы удалось охладить этот пар, который вечно висел над океанской поверхностью! Здесь, на экваторе, солнце работало как гигантская опреснительная установка, но чтобы выцедить драгоценную влагу из атмосферы и сконденсировать ее, требовалась какая-то обширная и прохладная поверхность – или пусть маленькая, но очень холодная.

Внезапно Одинцов посмотрел на свой летательный аппарат и в задумчивости потер виски ладонями. Пожалуй, стоило наконец разобраться с этой машиной. Ведь где-то в ней находился кондиционер, который за пять минут вполне успешно охлаждал воздух в кабине! Он поднялся и медленно обошел вокруг флаера, фюзеляж которого отливал жидким золотом в свете нарождающегося Баста.

Длина его суденышка, от остроконечного носа до тупо срезанной кормы с вертикальным треугольником хвостового стабилизатора, составляла метра четыре – при полутораметровой ширине передней части. Около трех метров занимала кабина; впереди, перед пультом, располагалось широкое сиденье пилота (оба, Одинцов и Грид, свободно умещались в нем), за которым был еще закуток, образовавшийся после удаления второго кресла – там они хранили припасы. Невысокие, но длинные дверцы с обеих сторон не откидывались на петлях, а сдвигались, прячась в корпус, и, для того чтобы их открыть, надо было отщелкнуть рычажки на ручках и приложить значительное усилие. Спереди и сверху, над пультом и креслом пилота, выдавался прозрачный колпак, аналогичный фонарям земных самолетов; цельный, плавно изогнутый и очень прочный, с закрепленным посередине световым плафоном, он был сделан из какой-то пластмассы. Остальная часть фюзеляжа состояла из двух слоев: внутренней обшивки, также явно пластмассовой, упругой и блестящей; и внешнего покрытия, походившего на зеркально отполированный металл.

Однако это розовато-золотистое вещество, звеневшее под ударами кинжала (не наносившими ему, впрочем, никакого ущерба), не являлось металлом – в том Одинцов был готов прозакладывать свою бессмертную душу. Слишком легким казался аппарат, и, скорее всего, его изготовили только из пластика, но фантастически прочного и стойкого. Из этого же материала были сделаны крылья, метра полтора в основании и три метра длиной; резко скошенные к хвосту, они сужались на концах. В целом аппарат напоминал Одинцову крылатую ракету класса «земля – воздух», отсутствие шасси или лыж типа вертолетных увеличивало сходство.

Днище флаера, в отличие от округлой верхней половины, походило обводами на лодку-плоскодонку с выступающими на полметра двумя килями, благодаря которым машина вполне прилично держалась на воде. Одинцов долго ломал голову, каким образом приземляется такой аппарат. Возможно, он садился на озеро или в водоем?.. Крайне сомнительно! Это было бы серьезным ограничением для летательной машины, а ее конструкторы явно знали свое дело. Скорее всего, она даже не касалась почвы, а после торможения зависала над землей, удерживаемая каким-то силовым полем.

Но самым загадочным являлось полное отсутствие двигателей и источников энергии. Дюз на корме не имелось; ровный изящный изгиб стреловидных крыльев не был обезображен навесными моторами. Похоже, вся поверхность машины или та ее часть, которая казалась изготовленной из металла, была приемником некоего излучения, питавшего крохотный двигатель, упрятанный где-то в корме. Возможно, мотор флаера создавал гравитационную тягу? Глядя на свой загадочный аппарат, эту сброшенную с небес птицу Симург, Одинцов мог поверить в любую фантастическую гипотезу.

Несколькими днями раньше, едва оправившись от лихорадки, он тщательно обследовал переднюю панель в поисках чего-то похожего на передатчик. Поиски были безрезультатны. Штурвал, мертвый пустой экран автопилота, щель в большой белой кнопке рядом с ним, из которой сейчас торчала «зажигалка», словно напоминание о его глупости, пара рычагов да десяток лампочек. Три зеленых огонька горели; Одинцов знал, что, когда кабина будет разгерметизирована, один из них сменит цвет на красный.

И это все; никаких следов рации. Оставалось только взломать панель и пошарить под ней, но на такие радикальные меры он не решился.

Сейчас он пристально разглядывал свой аппарат снаружи, потом погладил пальцами колпак, коснулся ладонью крыла. Его снедал соблазн проверить прочность этого материала. Взять бы чель и рубануть со всей силы по фонарю и по крылу или выстрелить с двух метров из хайритского арбалета… Кремневый наконечник, чиркнувший по верху кабины и проткнувший затем горло Грида, не оставил на прозрачном материале ни малейших следов. Возможно, страхи перед катастрофой, опасения, что Поток разобьет машину, ударив о камни, не стоят выеденного яйца? Может быть, этот аппарат останется целым, даже рухнув на скалу с высоты километра?

Пальцы Одинцова судорожно сжались и разжались, словно обхватив и выпустив рукоять оружия. Нет, он не мог рисковать! Слабый удар не докажет ничего, а сильный же, разбив колпак, обречет его на смерть под палящим солнцем. Потеря крыла была бы менее заметной, однако кто знает – вдруг его флаеру опять суждено взлететь? Он и так уже потерял хвостовую закрылку… Одинцову казалось, что эта вертикальная лопасть, вместе с горизонтальными, тянувшимися с внутренней стороны крыльев, была единственным уязвимым местом его аппарата. Она крепилась к стабилизатору на стержне, из-под которого сейчас торчали только оборванные концы рулевых тяг. Закрылки, одна из немногих деталей, роднивших флаер с обычным земным самолетом, были явно не предназначены для маневрирования в шторм. Возможно, слегка довернуть машину в воздухе при заходе на посадку…

Во всяком случае, хвостовая закрылка не выдержала столкновения с яростными струями Потока. Однако она не была сломана. Одинцов весьма внимательно обследовал хвостовой стабилизатор и решил, что серебристая лопасть просто соскользнула со стержня, верхний конец которого был выбит из крепежного гнезда. Потом лопнули тяги – четыре тонких, похожих на леску проводка. Он помнил, что лопасть оторвалась не сразу – две-три секунды она тормозила суденышко, словно плавучий якорь, удерживаемая только этими четырьмя проводками. Прикинув силу, с которой Поток рванул тяги, он присвистнул. Похоже, такая «леска» могла выдержать полтонны!

С трудом оторвавшись от созерцания чудесного аппарата и отбросив всякие разрушительные мысли на его счет, Одинцов полез за кресло, в «складской отсек», и начал освобождать подходы к задней переборке. Даже малый ребенок может вычесть из четырех метров три; значит, еще метр полезной длины его машины оставался неисследованным. Одинцов горел желанием разобраться с этой загадкой – и поскорее.

Сверху переборки, ограничивающей кабину, находились два круглых, забранных сеткой отверстия размером с ладонь; через них воздух поступал внутрь аппарата. Одинцов не сомневался, что где-то тут расположен таинственный кондиционер, но переборка казалась цельной и несокрушимой. Присев на корточки, он попробовал нащупать какой-нибудь шов, щель или отверстие для предполагаемого ключа – ничего! Ровная гладкая поверхность, из-за которой доносится чуть слышный убаюкивающий гул.

Он повернулся боком к этой стене – так чтобы сквозь прозрачный фонарь на нее падало побольше лунного света, и приступил к тщательному осмотру, дав себе слово, что повторит его днем, при более ярком освещении. Опять-таки ничего! В порыве внезапного гнева Одинцов стукнул по стене кулаком – со всей силы, зная, что ничего не сможет повредить. Упругая переборка чуть заметно дрогнула.

Но случилось что-то еще! Он был уверен в этом! Какое-то движение… нет, скорее реакция иного рода, которую он уловил краешком глаза. Где же? Прищурившись, Одинцов осмотрел кабину и не заметил ничего. Высокая спинка кресла загораживала пульт, так что он видел только ее да размазанное отражение двух сигнальных лампочек в прозрачном материале фонаря. Внезапно со сдавленным рычанием он дернул левый подлокотник, и спинка покорно откинулась назад. Затем, не спуская глаз с пульта, Одинцов снова грохнул кулаком по переборке. Одна из зеленых лампочек чуть заметно подмигнула – как и ее отражение в колпаке.

Он метнулся к панели, словно голодный тигр. Заметив, что пальцы дрожат, он на секунду прикрыл глаза, пытаясь успокоиться. Странно, он так не волновался даже в то мгновение, когда открывал дверь в тайник Асруда… С другой стороны, если удастся проникнуть в кормовой отсек, кто знает, что можно там найти. Припасы, инструменты, оружие, рацию…

Одинцов ощупал зеленую лампочку. Собственно, лампочкой ее назвать было нельзя – пластмассовый кругляшок величиною с российский рубль, вделанный заподлицо с пультом, сиял ровным зеленым огоньком. Похоже на светящуюся кнопку, но никакой щели, ни малейшего выступа… Он не раз пытался нажать на все эти горящие и погасшие «лампочки», но делал это крайне осторожно, боясь что-нибудь сломать. Теперь он надавил посильнее.

Это все-таки оказалась кнопка! Она подалась под пальцами, потом вернулась назад, сменив цвет на красный; одновременно сзади раздался шорох.

Секунд двадцать или тридцать Одинцов сидел в кресле, согнув спину, стиснув руки на коленях и напрягая мышцы, словно ждал, что сейчас грянет взрыв или прыгнет на него какое-то чудовище; затем резко обернулся. Задняя переборка непостижимым образом сложилась гармошкой и поднялась кверху, обнажив метровый проем; оставшаяся часть стены была шириной в три ладони, и в ней темнели отверстия для поступления воздуха. В проеме смутно угадывалась какая-то ребристая структура с едва заметным огоньком, тлевшим в глубине отсека.

Он перебрался через поваленную спинку кресла и присел у странного агрегата, ощупывая его кончиками пальцев. Эта штука состояла из нескольких одинаковых секций и больше всего напоминала старую батарею парового отопления, только повыше и пошире раза в три. Рука Одинцова свободно прошла между секциями; там, сзади, было еще какое-то устройство с гладким темным кожухом, и замеченный им слабый огонек мерцал именно на этом втором приборе.

Но сейчас такие подробности его не интересовали. Главное заключалось в другом: поверхность ребристого агрегата была холодна, как арктический лед! И когда теплый влажный воздух хлынул в заднюю часть кабины, она тут же стала запотевать.

Одинцов поднес мокрые ладони к лицу и приложил к щекам; блаженное, почти позабытое ощущение прохлады – настоящей прохлады! – пронзило его. Он таки нашел этот чертов климатизатор! Все правильно, эта штуковина, приподнятая над полом, чуть слышно гудела, и откуда-то сверху, из той части агрегата, которую еще прикрывала переборка, текли струи свежего воздуха. Одинцов пощупал ладонью пол внизу – там уже собралась крохотная лужица; затем услышал, как в нее шлепнулась новая капля. Поставить сюда два черепашьих панциря вместо тазов, и пей сколько захочешь…

Он принес панцири и распахнул обе дверцы. Кабину затянул белесый предутренний туман; Одинцов, ухмыляясь, сидел на полу рядом с климатизатором, прислушиваясь к ровному гудению – оно стало сильнее, и к этому звуку теперь добавилась частая дробь капель. Потом его улыбка сменилась хмурой озабоченностью. Климатизатор работал исправно, однако откуда поступает энергия? И надолго ли ее хватит?

Он еще размышлял над этими вопросами, когда первые солнечные лучи скользнули по прозрачному фонарю, по золотистому корпусу флаера и его крыльям, похожим на лезвия двух широких кинжалов. Климатизатор не изменил своего мерного гудения, но огонек, мерцавший на агрегате, расположенном за ним, вдруг стал ярче. И по мере того, как оранжевый солнечный диск выплывал из-за горизонта, он разгорался все ярче и ярче!

Теперь Одинцов мог различить, что в глубине отсека находится черный ящик примерно метр на метр, расположенный на подставке; толщиной он был сантиметров тридцать, как и климатизатор. Потом шла очередная переборка, наглухо перекрывавшая хвостовую часть, и Одинцов мог дать голову на отсечение, что за ней находится таинственный двигатель.

Черный ящик двигателем, безусловно, не был. Он выглядел как… как ящик! Как некая емкость, предназначенная для хранения. И то, что в нем хранилось, стекало в темную глубину, под защиту кожуха, по двум тонким блестящим стержням, выходившим слева и справа и упиравшимся в боковые стенки корпуса флаера. Внезапно Одинцов сообразил, что они сделаны точно из такого же материала, как и наружная обшивка; видимо, они составляли с ней единое целое, проходя насквозь слой упругой пластмассы, покрывавшей салон изнутри.

Огонек горел все ярче и наконец запылал ровным ослепительным зеленым светом, когда солнечный диск оторвался от горизонта, карабкаясь вверх и вверх в прозрачной голубизне небес. Одинцов поспешно выскочил наружу и, вытряхнув яйца из панциря, стал забрасывать крылья флаера песком. Он был уверен в результате, когда через несколько минут сунул голову в кабину и уставился на зеленый огонек – тот горел вполнакала.

Медленно счистив песок с крыльев, он снова залез в кабину, оставив обе дверцы полностью раздвинутыми. Теперь он не боялся, что энергия в черном ящике – несомненно, аккумуляторе – вдруг иссякнет. Аккумулятор накапливал ее постоянно, днем и ночью, при свете лун, звезд и жаркого оранжевого апельсина, который сейчас висел в небе, ибо вся поверхность чудесного аппарата представляла собой солнечную батарею.

Сегодня ночь открытий, с ленивым благодушием подумал Одинцов, лаская кнопки на пульте. Дверцы кабины были открыты, задняя переборка поднята – и две лампочки рдели, словно раскаленные угли в печи; третья по-прежнему сияла зеленым огоньком светофора, манившего в дорогу.

Ночь открытий! – снова мелькнуло в голове. Посмотрим, решил он, будет ли утро достойно такой ночи. Затем сильно надавил на последнюю зеленую кнопку.

Вдруг верхний плафон в кабине вспыхнул, и одновременно включился монитор автопилота с картой Айдена. Крохотная выпуклость на торце фатра, опознавателя-«зажигалки», вставленного сейчас в щель рядом с экраном, запульсировала тревожным огоньком. Словно подчиняясь какому-то наитию, Одинцов вытянул руку и указательным пальцем нажал на торец опознавателя. Экран тут же откликнулся – там появилась яркая точка в месте, где Зеленый Поток вливался в Южно-Кинтанский океан и где находился сейчас флаер. От нее стремительными вспышками побежали светлые концентрические круги; они мелькнули по экрану, на миг заполнив весь этот мир, оба полушария планеты, всю вселенную Айдена неслышным призывом.

Потом круги исчезли, и только яркая маленькая точка продолжала все еще гореть на карте. Одинцов, однако, был спокоен. Сигналы бедствия отправлены. Кто отзовется? Кто откликнется?

* * *

Одинцову грезилось, что он находится в своей спальне в Тагре, в древнем замке бар Ригонов. Широкие окна распахнуты в сад, запах цветущих деревьев плывет по комнате, смешиваясь с ароматами юной женской плоти и дымком благовонных свечей. Отблески маленьких язычков пламени играют на темной полировке массивного стола, на шандалах, изукрашенных бронзовыми драконами, на серебристых боках большого кувшина с вином, на кубках голубого хрусталя, на блестящем от испарины золотистом теле Лидор.

Златовласка сидит на нем верхом; колени согнуты, стройные бедра широко расставлены, руки подняты, пальцы сцеплены на затылке, под шапкой волос. Сильно прогнувшись в талии, откинув назад плечи, она мерно раскачивается – взад-вперед, вверх-вниз. И за каждым движением, каждым ритмичным ходом нескончаемого любовного маятника следует глубокий вздох.

«Ах-ха! Ах-ха!» – дышит Лидор; и Одинцов чувствует, как в едином ритме с ее тихими вздохами начинает биться его сердце.

Внезапно, раскинув длинные ноги, она ложится прямо на него и блаженно замирает. Предчувствуя новый акт любовной игры, он нежно гладит золотые локоны, ласкает хрупкие плечи, атлас гибкой спины. Лидор приподнимает головку, тянется к нему губами, достает… Он чувствует ее грудь с напряженным соском, острый дерзкий язычок касается губ, погружается все глубже и глубже…

Привстав на локотках, стиснув коленями его ноги, Лидор снова начинает свой бесконечный ритмический танец. «Ах-ха! Ах-ха! Эльс, милый!» Ее груди трепещут, полные желания и жизненной силы, розовые бутоны сосков шаловливо гуляют по телу Одинцова, то щекочут живот, то вдруг сладким мимолетным касанием скользят по щеке, по подбородку. Он пытается поймать губами эти нежные пьянящие ягоды – то одну, то другую. Лидор хохочет. Ее смех звенит, как серебряный колокольчик, перемежаясь с короткими стонами. «Эльс, милый… Люблю… Эльс, Эльс!» – снова шепчет она.

Милый… Люблю… Он слышит эти слова, произнесенные на хайритском – так, как они всегда говорили наедине. Нежное протяжное – манлиссой… Опьяняющее – сорей… Они слетают с девичьих губ, искусанных в блаженном экстазе, и Одинцов счастливо улыбается в ответ. Молодость, как ты прекрасна! И как щедра!

Лидор всхлипывает, подается к нему, он чувствует на своей щеке ее учащенное дыхание, потом влажные зубки начинают ласково покусывать его шею. Тело девушки сладким грузом распростерлось на нем, она двигается все медленнее, все осторожнее, словно страшится того момента, который наступит вот-вот… или через минуту… через пять минут… или, быть может, хочет оттянуть его, еще не натешившись, не наигравшись истомой ожидания…

Но Одинцов жадно обнимает ее и, покрывая поцелуями глаза, губы, шею, переворачивает на спину. Лидор снова вскрикивает, ощущая его неистовство, его нетерпение; потом она кричит непрерывно, стонет, бьется, словно птичка, попавшая в силок. «Эльс, манлиссой… сорей… Эльс, Эльс!»

Он с яростной силой извергает свою страсть. Тело Лидор, юное, сильное, прогибается под ним; сведенная судорогой экстаза, она почти приподнимает Одинцова, кусая губы, прижимая к груди его темноволосую голову, впиваясь пальцами в плечи. Потом застывает, все еще обхватив его ногами, дышит тяжело, с протяжными всхлипами… И он, благодарно лаская кончиками пальцев ее щеку, целует ложбинку между грудей. Целует, и не может оторваться.

Лидор… Лидор!

* * *

Он открыл глаза и минуту лежал в неподвижности, всматриваясь в облака на востоке; они уже начали розоветь и походили сейчас на прихотливые извивы перьев фламинго. Да, так оно и было в последний раз, почти два месяца назад… два длинных айденских месяца, отсчитанных по фазам Баста. Они любили друг друга, потом уснули. Потом… потом Виролайнен едва не вытащил его обратно – и он, вспомнив слишком многое, поднялся и ушел. Улетел от Лидор, оставив ей вместо тепла своих рук, вместо нежных поцелуев и страстных ночей клочок пергамента. Что же он там написал? Жди, я вернусь?

Жди, Лидор, я вернусь… Вернусь, чтобы опять уйти, исчезнуть в другом мире, так непохожем на твой… уйти навсегда… Или нет?

Одинцов сел. Три лампочки, как три огненных глаза крошечных циклопов, пылали перед ним на пульте; под ними светился экран. Сзади тихо гудел климатизатор, капли звонко шлепались в воду, словно кто-то невидимый играл на хрустальном ксилофоне. За спинкой кресла громоздилась поклажа – запасы, оружие, мешок с одеждой, весла… Все здесь, и все при нем… Все, кроме Лидор.

Чувство безмерного одиночества охватило его.

Читать далее

Фрагмент для ознакомления предоставлен магазином LitRes.ru Купить полную версию
Добавить комментарий

Нецензурные выражения и дубли удаляются автоматически. Избегайте повторов, наш робот обожает их сжирать. правила

Скрыть