Гарнитура: Тип 1 Тип 2 Тип 3 Тип 4 Тип 5 Тип 6 Тип 7 Тип 8
Размер: A A A A A A

Онлайн чтение книги Родимые пятна
Глава 10

Я никогда не верила в судьбу. Лучше уж самому поломать себе жизнь, чем верить, что все предопределено свыше и ты всего лишь фишка в чьей-то неведомой игре. Поэтому все случившееся через минуту я склонна рассматривать как пример позитивного нигилизма: событие, не имеющее никакого смысла, кроме того, который другие, в данном случае я, в него вкладывают.

Прямо перед нами был припаркован сияющий черный лимузин такой величины, что владелец спокойно мог бы сдавать его часть в субаренду. Залезая в такси, я, как ни странно, не обратила на него внимания. В тот момент я слишком была обеспокоена состоянием своего вымокшего костюма, так что детектив во мне на какое-то время потерял бдительность. Но не заметить ажиотаж, возникший в фойе «Авиации Бельмона», было просто невозможно.

Первым появился охранник с огромным черным зонтом. Он подошел к задней дверце лимузина и замер там в ожидании, раскрыв над головой зонт. Затем возник другой человек, скрывающийся под шляпой, и тоже раскрыл огромный зонт. Он расположился возле выхода. Прошла целая минута, в течение которой ничего больше не происходило. Со стороны это напоминало массовку, ожидавшую момента, когда можно будет поочередно ворваться в музыкальное действо «Американцы в Париже танцуют под дождем». Увы, звезда этого шоу сама не плясала. Малость староват, хотя отнюдь не инвалид: для человека, который всего пятнадцать минут назад не мог толком ответить на рукопожатие, ходил он довольно прытко. Одет он был в элегантное черное пальто с поясом и поднятым воротником, на голове не менее элегантная фетровая шляпа. И тридцати секунд не заняло у него путешествие от дверей офиса до машины. Причем держатели зонтов защищали босса так усердно, что ни одна дождевая капля на него не упала. Кроме того, в течение этого времени никто не входил в здание и не выходил из него. Было такое впечатление, что весь персонал трепетно приник к оконным стеклам, провожая своего господина взглядами и желая ему доброго пути. Но миссис Дэнверс, вне всякого сомнения, даже в такие минуты призывает всех вернуться на свои рабочие места.

Дверь лимузина захлопнулась, оставив охранника стоять под дождем. Шоу закончилось. Я была так основательно увлечена сим зрелищем, что чуть не пропустила следующий акт. Таксист, все это время сидевший как загипнотизированный, только теперь, когда лимузин бесшумно отъехал, очнулся и, обернувшись, спросил:

—Так куда, вы сказали, мы едем?

Вы, надеюсь, поймете меня, если я сознаюсь, что ощутила некоторую дрожь профессионального наслаждения, услышав собственную реплику:

— Я передумала. Едем за той машиной.

И мы тотчас тронулись и поехали, хотя таксист вполне мог заявить, что ни каскадером, ни автогонщиком не является, или поинтересоваться цветом денег, которыми я собираюсь расплачиваться за его мастерство и умение маневрировать на большой скорости. Этот— нет! Этот взял с места в карьер. Я по опыту знаю, что любой водитель такси — это как первое свидание — или оправдывает ваши надежды, или оказывается настоящим бедствием. Однако после вчерашнего вечера я заслужила романтическую разрядку. Он стрельнул в меня быстрым взглядом и с небрежностью бывалого профессионала спросил:

— Мы как? Демонстративно? Или будем держать дистанцию?

— Держите дистанцию, — сказала я, тоже пытаясь выглядеть так, будто для меня погоня и преследование— дело чуть ли не каждодневное. — Вижу, вам такое не впервой.

Он бросил на меня взгляд, какой французы приберегают для безногих лягушек, налипших на колеса и грозящих пустить машину юзом.

Первые десять минут или около того все шло так, как это показывают в боевиках. Столь огромный и блистающий лимузин потерять из виду не так уж просто, тем более что в индустриальной зоне движение было умеренное. Мой лихой водила, который, очевидно, смотрел те же фильмы, что и я, закурил сигарету и расслабленно откинулся на спинку сиденья, без усилия держа дистанцию. Но промзона Руасси скоро кончилась. Левая сторона предлагала возвратиться в Париж, правая же — манила указателем дальнейшего маршрута и выходом на автостраду. Лимузин шел по правой стороне, а потому скоро свернул на трассу и стал набирать свою настоящую скорость.

Автострада сразу покажет, кто здесь рядовой автолюбитель, а кто профессионал, если не сказать — гонщик. Лимузин сразу выехал на скоростную полосу и пошел себе, ни на кого не оглядываясь. Расстояние между нами начало увеличиваться. Уж сколько времени прошло, а я до сих пор помню, как стали увлажняться мои ладони. Таксист двинул в середину трассы, приспустил стекло, выкинул окурок, после чего сосредоточился на дороге, и тело его теперь было напряжено. Первые десять минут мне казалось, что мы вот-вот их потеряем. Но небольшая машина имела сильный мотор, и дистанция между нами постепенно начала сокращаться. Я со смутным удивлением подумала об ограничении скорости и о том, как отнесся бы важный бизнесмен, вроде Бельмона, к попытке постового указать ему на нарушение правил дорожного движения. И вообще, почему он так гонит? Ведь он же не знает, что его преследуют. Дистанция между нами выдерживалась постоянная, и шикарный зад лимузина мы своими фарами отнюдь не озаряли. Ландшафты французских предместий, проносившиеся мимо, ничем не отличались от всяких других ландшафтов, мелькающих за окнами машины, мчащейся на большой скорости. Я испытывала сильное возбуждение от погони и от того, что ситуация все больше напоминала кинобоевик. Так мы гнали еще некоторое время, и когда миновали поворот к аэропорту Шарля де Голля, я впервые подумала о материальном обеспечении затеянной мною авантюры.

Взглянув на счетчик, я обнаружила, что он успел навертеть сто девяносто семь франков, а маленький циферблат справа сулил быстрое увеличение этой цифры. Смекнув, во что мне обойдется погоня, я ужаснулась. Прилетев, я обменяла в аэропорте сотню фунтов на франки, но все это время жила не по средствам и сегодня намеревалась обменять в банке еще. После вчерашних поездок на такси, выпивки и доли в оплате ужина от одной сотни франков почти ничего не осталось. Я пропустила банкноты сквозь пальцы. Революционерка Делакруа[30]Революционерка Делакруа— героиня картины французского художника Эжена Делакруа (1798— 1863) «Свобода на баррикадах» (1830). Воспроизведена на банкноте стоимостью 100 франков., размахивая флагом, четыре раза ткнула в меня своими титьками. Четыреста франков.

Плюс еще кое-какая мелочь… А ведь придется добавить таксисту за сообразительность и готовность к участию в погоне. Счетчик уже показывал двести пятьдесят франков и продолжал наращивать обороты. Интересно, как они там, в боевиках, решают эти проблемы? Я, например, ни в одном фильме подобной ситуации не видела. А лимузин перед нами на крейсерской скорости продолжал свое самоуверенное и независимое перемещение в пространстве. А что это говорил мне сегодня утром в Руасси тот, первый таксист? Пока одни финансовые магнаты стараются устроить свою контору поближе к дому, Бельмон работает в глубинке, вместе со своим трудовым коллективом, да и живет неподалеку от Руасси. Неподалеку! Господи, спаси и помилуй!

Теперь я смотрела не столько на автотрассу, сколько на циферблат счетчика. Сантимы отщелкивались слишком быстро. При скорости сто пятьдесят километров в час за минуту нарастал чуть ли не фунт. Еще двадцать минут такой погони, и я практически останусь без денег. Великолепно! Неужели все классически возвышенные моменты моей жизни вечно будут превращаться в жалкий и ничтожный фарс? Я начала мысленно готовить небольшую речь о личных чеках и ценности английского фунта стерлингов, а счетчик все накручивал и накручивал, будто давно истомился по работе. Мы уже наездили на триста франков, когда шофер вдруг выругался и ударил по тормозам. Я проглядела момент, когда лимузин, до того ровно маячивший перед нами, свернул на боковую дорогу. Свет задел указатель, и я успела заметить лишь одну букву «С», с которой начиналось название местности. Где это? Куда?.. Господи, сделай так, чтобы это было не слишком далеко от автострады!

Дождь превратился в изморось. Таксист пересек крайний ряд чуть не под носом у медленно двигающейся вереницы из пяти машин. Лимузин, свернувший направо, уверенно удалялся от автострады. Мы на расстоянии следовали за ним. Я пыталась запомнить особенности местного ландшафта. Он был почти плоский, с длинными волнистыми полями, на горизонте вырисовывались зоны густых заповедных лесов. Таксист снизил скорость; теперь, кроме нас и лимузина, никого на дороге не было, так что нам пришлось малость поотстать, дабы не вызвать подозрений. Но тут мы потеряли роскошное авто из виду, оно свернуло и скрылось в извилинах живых изгородей. Я взглянула на счетчик: уже триста сорок семь франков, и это еще не предел. Мы вернулись назад, медленно повернули направо, спустились по довольно крутому откосу, оставив слева маленький каменный коттедж, казавшийся заброшенным. Напротив стоял крепкий красивый фермерский дом, свежеокрашенный и расцвеченный расписными ставнями. А затем, после плавного поворота, мы увидели впереди справа кованые двойные ворота, от которых длинная подъездная аллея вела к огромному зданию. На этой прямой, ярдов в пятьдесят, дорожке лимузина не было. Таксист как-то весь напрягся, и мы, проехав немного дальше ворот, оказались в густой тени живой изгороди. Дальше дорога, на которой мы стояли, превращалась в колею, заброшенную и заросшую травой, но все еще хорошо заметную. Здесь тоже явно никто не проезжал. Нажимая на тормоза, таксист пробормотал нечто весьма презрительное о Святой Марии, чем превратил три бумажки будущих чаевых в две.

Заглушив мотор, водитель взглянул на счетчик, где торжествовала цифра триста шестьдесят восемь, повернулся ко мне и довольно-таки резко спросил:

— Рассчитаемся здесь или желаете, чтобы я вас подождал?

Французские дамочки с флагами и титьками, дрожавшие в моей сумочке, замерли в тревожном ожидании. Черт меня побери, если я знаю, что делать дальше!

— А далеко ли отсюда до ближайшего города? Он ухмыльнулся.

— До Санлиса-то? Да километра четыре. Я перевела дыхание.

— Знаете, у меня в сумочке четыреста франков. Если вы подождете меня несколько минут, мы поедем туда, где я смогу обналичить чеки и расплатиться с вами. Вы как?

С минуту он пристально смотрел на меня, потом наконец мрачно спросил:

— А что вы будете делать, если на счетчике будет четыреста десять франков?

Он, как видно, не верил, что я раздобуду еще какие-то деньги, полагаясь теперь только на объявленные четыреста и заранее оплакивая грезившиеся ему хорошие чаевые.

— Ну, выйду, не доезжая до четыреста первого франка, — с улыбкой ответила я.

Он пожал плечами в той экстравагантной манере, в какой пожимают плечами французы, подражая жестам любимых английских актеров. А потом все нее улыбнулся. Благодарю Тебя, Господи, за опыт Второй мировой войны, прозвучало во мне. И кто сказал, что от истории нет никакой пользы?

— Ладно, я подожду. Но вы там побыстрее. И… — я в этот момент уже наполовину вылезла из машины, — и оставьте свою сумочку.

Даже от ворот было видно, что это за дом. Глядя на подобные строения, начинаешь понимать, почему во Франции произошла революция. Он впечатлял не столько размерами, сколько своей надменностью. Высокомерно глядя на тебя сверху, он будто говорил: «Ну? Разве я не прекраснее окружающего меня мира?» И правда, он, рукотворный, будто увенчивал ландшафт, созданный матушкой-природой. Изумляло совершенство симметрии, кажущаяся легкость, чистые линии и элегантность. Я насчитала десять окошек на верхнем этаже и четыре больших окна до полу на первом этаже. Интересно, как Бельмоны распоряжаются этим особняком? Переезжают из помещения в помещение или живут во флигеле, оставляя весь дом во власти распада в духе мисс Хэвишем?[31]Мисс Хэвишем —героиня романа Ч. Диккенса «Большие надежды», ничего не менявшая у себя в доме со дня своей несостоявшейся свадьбы. Местность выглядит совершенно безлюдной, и если бы не лимузин, как огромный ухоженный черный кот отдыхающий неподалеку от лестницы, можно было подумать, что дом необитаем. А что будет, если я решусь со скрипом открыть ворота и, похрустывая гравием дорожки, направлюсь к дому? Неужели и теперь, когда дело зашло так далеко, мсье не разрешит мне встретиться со своей женой?

Я положила руку на кованую завитушку ворот, глядя, не появится ли из какой-нибудь потайной сторожки старый привратник— преданный вассал, дабы с ворчанием взять мою визитную карточку. Даже погремела замком. Если слуга и был, то он не появился, зато у него имелись подручные. Они выскочили из-за кустов, растущих слева от дома, рыча и воя, троица стремительных черных ребят мускулистого сложения, способных обратить в бегство любого, кто вторгнется в чужие владения. Возвращаясь к машине, я подавила в себе желание бежать. Таксист тотчас завел мотор. В зеркале я видела, что он изо всех сил старается сохранить серьезное лицо.

До Санлиса было десять минут езды, но я так увлеклась наблюдением за счетчиком, что даже не заметила, как мы прибыли. Старинная площадь, до которой он подбросил меня, была вымощена брусчаткой, хотя средства передвижения на ней стояли исключительно современные. Набило четыреста двадцать семь франков. Я вытащила четыре банкноты и добавила к ним три десяти-франковые монеты, давно уже гревшиеся в моей ладони, поскольку я приготовила их заранее, страшась упустить тот момент, когда счетчик покажет сумму, превышающую мою платежеспособность. Он взял деньги и пересчитал их, после чего бесстрастно воззрился на меня.

— И это все?

Я подавила в себе нарастающую панику и как можно более спокойно ответила:

— Я ведь говорила вам, что у меня только четыреста франков и мелочь. Но если вы довезете меня до банка и немного подождете, я получу наличные, и вы останетесь довольны.

На лице его выразилось нечто, не совсем мне понятное, он засунул банкноты в карман, после чего вернул мне три десятифранковые монеты.

— Берите, берите! — настоятельно проговорил он. — Вам понадобится заказать себе немалое количество чашечек кофе, пока вы дождетесь открытия банка. — Ухмылка его при этом была прямо-таки омерзительна. Он включил мотор и на прощанье от души высказался: — Нечего и гонять было. Спросили бы у меня сразу, куда едет мистер Бельмон, я бы вам там, на месте, дал точный адрес. Потому что у нас каждый ребенок знает, что его загородная резиденция находится неподалеку от Вилльметри.

И, тронувшись с места, он вскоре растворился в потоке уличного движения. Я посмотрела на собственную ладонь, где лежали три монеты, и лениво спросила себя, сколько может стоит поездка на автобусе от Руасси до Санлиса. «Ханна, дорогая, — почто нежно прошептал мне на ухо голос Фрэнка, — сколько раз я говорил тебе, не торопись идти на большие расходы. Всегда обычно находится более дешевый способ получить то, что тебе требуется».

— Ох, Фрэнк, не трави ты мне душу! — громко воскликнула я и осмотрелась в поисках банка.

К моменту ланча у меня уже были деньги в кошельке и пристанище на ночь. Не отель, частный пансион, но чистый, тихий и достаточно дешевый, что хоть как-то успокаивало мою совесть, страдающую из-за сотни фунтов, брошенных на ветер — на еду, выпивку и такси. Я позвонила в парижскую гостиницу и сказала, что если им понадобится номер, они могут взять его, а я вернусь через день-два и заберу свои вещи. Затем, вслед за хозяйкой пансиона, я поднялась чуть не под самую крышу. Лестница по мере подъема становилась все уже. Из моего окна открывался вид на замысловатый узор старых крыш, над которыми чуть дальше вздымался шпиль кафедрального собора. Исключительно красиво, сказала я ей. Она кивнула в знак согласия и задержалась в дверном проеме. Я поняла это как приглашение к разговору и спросила, есть ли здесь интересные исторические памятники и здания. Кроме прочего, она поведала мне и о Вилльметри, и о красивом особняке, который можно видеть за коваными узорными воротами. А чей он? Ох! А я и не сказала? У нас все знают, что это собственность Бельмона. Здание середины семнадцатого века, когда-то принадлежало младшей ветви аристократического рода, чьи потомки избежали гильотины, только были малость не в себе из-за частых кровосмешений. Бельмон купил особняк двадцать лет назад и постепенно, комнату за комнатой, отремонтировал, вернув ему прежний блеск. Об этом-то люди знали, а больше, пожалуй, ни о чем. Бельмоны, по всему видно, люди замкнутые, особенно новая мадам. Она держится сама по себе, нигде не бывает, ни с кем не знается, разве что съездит иногда в Париж пройтись по магазинам. Санлис, видать, для нее слишком мал и слишком провинциален. Хозяйка сделала это заявление с определенным изгибом губ. Мол, не успело и двух веков пройти после революции, а уже расплодились новые богатеи, и по всему видать, что не стали демократичнее тех, прежних. Итак, кажется, пошла политика. А как насчет транспорта?


В три часа пополудни, подвернув полы юбки под себя, я мчалась на велосипеде в сторону Вилльметри; рюкзак с бутылкой вина и багетом Багет — длинный французский батон.] лежал в багажной корзинке. Это не самый лучший способ путешествовать по Франции, но уклоны были мягки, и, если верить хозяйке, одолжившей мне свой велосипед, только при такой неспешной езде и можно хорошенько рассмотреть все, что ни встретится тебе по дороге. В былые-то дни, говорила она, все французские путешественники предпочитали подобный способ передвижения, тогда ведь у всех были велосипеды, а для провинции это куда как лучше машин. После первой пары километров мне надоело чувствовать себя героиней французского Сопротивления, и я погрузилась в выработку дальнейшей стратегии. Даже физическая активность казалась отдыхом после стольких дней, потраченных на перепахивание глубинных залежей моего сознания. Дождь давно прекратился, выглянуло солнце. Выехав из городка, я через некоторое время остановилась и сняла с себя шерстяную кофточку. Благодаря дыре в озоновом слое воздух был прогрет слишком, пожалуй, сильно для марта, но, как истинный друг планеты Земля, я радовалась всякой погоде, не возлагая вину за неудобства на матушку-природу. По пути мне встретилась парочка велосипедистов, старик и молоденькая женщина с младенцем, укрепленным у нее на спине. Мы приветствовали Друг друга взмахами рук. Больше никто навстречу не попадался, и велосипед начал казаться мне машиной времени. Возможно, доехав до особняка Бельмона, я наткнусь там на бледных аристократов в пастушеских одеяниях, изображающих бедняков, а Кэролайн Гамильтон останется лишь воспоминанием о будущем. Кэролайн Гамильтон, приемная дочь моей клиентки, юная танцовщица, прыгнувшая с речного берега, унося на тот свет младенца, готового выйти на этот свет. Тайна. Потому-то меня сюда и занесло. Я не вспоминала о ней с самого утра, а само это утро казалось мне сейчас страшно далеким. В порядке эксперимента я вообразила, что иду по ее следам, погружаюсь в глубь страны, прислушиваясь к трелям французских сверчков и редким петушиным выкрикам. Была ли она счастлива здесь? И если да, то долго ли? И чье семя заполучила в свое лоно под этим летним солнцем? Возможно, в конце пути ответ отыщется. Я почти видела плоды, созревающие в зарослях бельмоновских владений и ожидающие, когда их сорвут. Дорога пошла под уклон, и велосипед мчался теперь к основанию холма. Если я когда и чувствовала свою непобедимость, то именно теперь.

Вилльметри был так мал, что я чуть не проскочила мимо него. Не больше деревни, несколько домов, а вокруг опять поля и перелески. Передо мной была прямая дорога, в отдалении делавшая долгий плавный поворот. Похоже, это именно то место, где мы с моим лихим водилой потеряли лимузин из виду, вернулись и, повернув направо, вскоре достигли железных ворот. Я неторопливо проделала тот же путь, заметив блеснувшие над кронами деревьев башенки, будто шахматные фигурки обступившие с четырех сторон кровлю особняка. Я постаралась унять нервную дрожь. Почему бы тебе, в самом деле, не отступить, прошелестел где-то внутри вероломный голос? Да нет, сыщица, прикрикнула я на себя, это всего лишь ветер воет в полях. А голос все свое: прислони велосипед к дереву, присядь на пенек, пожуй хлебушка, запей его винцом и улетай домой с бутылочкой кальвадоса и воспоминаниями о ранней французской весне. Нет уж, Ханна, пожуешь после работы, а отдыхать будешь на ходу. Бросай свой велик и отправляйся туда.

Я огляделась в поисках подходящего места, где можно было бы его спрятать. Жители Санлиса наверняка не были похитителями велосипедов, но, живя в Лондоне, непременно обзаведешься своего рода паранойей и ни за что не оставишь велосипед без присмотра. К тому же он еще и чужой, да и перспектива тащиться три мили до городка по такой непредсказуемо переменчивой погоде не особенно согревала душу. В конце концов я засунула средство передвижения и рюкзак в канаву на краю поля и сверху прикрыла ветками. С собой взяла только сумку, где лежал увесистый шмат наивкуснейшей конины, упакованный в полиэтилен, захваченный мною просто так, на всякий случай…

Но псов вроде не слышно. Я погремела воротами. Никого и ничего. Может, они спят, по примеру французских крестьян, всегда готовых урвать среди бела дня часик-другой для сна? Машины тоже нигде не видно. Но это не значит, что хозяин уехал, возможно, ее просто отогнали в гараж. Надо бы узнать поточнее. В конце подъездной дорожки купался в солнечных лучах особняк. Ворота, кажется, единственный путь внутрь. Тогда поставщики хлеба, молока и туалетной бумаги, входя в ворота, хорошо видны из окон особняка. А не пройти ли по периметру ограды и не поискать ли таких местечек, которых не видно из дома? Поскольку никто меня сюда не приглашал и вряд ли я похожа на поставщика провизии, то и нечего рисковать, пытаясь проникнуть на частную территорию через главные ворота.

Пройдя вдоль ограды примерно милю, на другой стороне длинного холма я обнаружила место, где деревья, перемежавшиеся с густыми зарослями кустарника, позволяли вскарабкаться на ограду. Пришлось прыгать с высоты пять-семь футов, но почва была мягкая, так что я приземлилась благополучно. Вокруг были те же лесные заросли. Ни собак, ни птиц, ничего. Я постояла, прислушиваясь и выжидая. Дом был где-то справа, и я двинулась в его сторону, спускаясь по пологому склону холма. В самом низу путь мой пересек небольшой ручей. Я с удовольствием погрузила руки в его струи и даже попила. Вода была чистой и приятной на вкус. На другой берег я перешла по затейливому мостику, составленному из больших плоских камней, положенных в воду. Когда деревья расступились, передо мной неожиданно открылся эффектный вид. Большая овальная лужайка, обрамленная высокими каштанами, доходила до самого дома, до его заднего фасада, огромного и монументального. Почти примыкая к особняку, полукругом располагались конюшни, давно ставшие помещениями для гостей или слуг. На полпути к дому уютно покоилось в зеленой ложбинке продолговатое озерцо, местами заросшее тиной и лилиями, и солнце играло на его поверхности в свои замысловатые игры. Легко можно понять аристократа, которого сей умилительный пейзаж заставлял забыть, что одно из его поместий пошло с молотка.

Крадучись по краю лужайки, я сбоку приблизилась к особняку. И когда это произошло, романтик во мне уступил место реалисту. Не прежние времена!

Осмотрев стены дома, нельзя было не заметить признаков охранной системы. И я не дала бы руку на отсечение, что где-то здесь, рядом, не припарковано роскошное авто хозяина поместья. Так что даже если у мадам Бельмон и есть что мне рассказать, то как мне проникнуть в дом, дабы выслушать ее?

Во второй раз за этот день судьба распорядилась по-своему. Раздался шум, не предвещавший ничего хорошего. Может, кто-то спустил их с цепи, чтобы они прогулялись, а может, они просто хорошо выспались на сытый желудок, а теперь, проснувшись, почуяли своим собачьим нюхом, что пришел чужой. Пространство между особняком и поляной они преодолели в считанные секунды и выглядели на такой скорости скорее посланцами ада, нежели простыми сторожевыми псами. Нет, это совсем не такие домашние животные, которые, прежде чем начать с неприятным чавканьем тебя кушать, станут разглядывать имя на визитной карточке. Конюшни находились слева, не менее чем в пятидесяти ярдах от меня. Но я уже успела вытащить из сумки мясо, освободить от упаковки и бросить в сторону набегающих тварей. Однако смотреть, достаточно ли они проголодались, чтобы клюнуть на угощение, не стала. Нет, напротив, со спринтерской скоростью я бросилась к конюшням и ухватилась за какую-то ручку. Ужасающий лай и рык временно поутихли. Зато издалека донесся голос человека, который отзывал этих отродий дьявола. Дверь не поддавалась, но справа вверху обнаружилось небольшое окошко. Я ударила в раму туфлей, и оно распахнулось. Перевалившись через подоконник, я услышала, что звуки, издаваемые псами, приближаются.

Я осмотрелась. Интересно! Куда ни влезешь, обязательно окажешься в уборной. «Вентиляция против безопасности» — краткая монография о некоторых способах взлома и вторжения. Закрыв окно, я в инеможении присела на унитаз. Еще можно было их слышать, где-то снаружи стены отражали эхо злобного лая, будто приглашающего меня честно выйти и отдаться им на растерзание. Но я, конечно, не вышла, а продолжала сидеть, затаившись.

Человеческий голос стал теперь громче.

— Ко мне, ко мне, ребята! Что это вы там затеяли? Бросьте гонять этих клятых кроликов, все равно не догоните. Ко мне!

Ханна Вульф далеко не такой стремительный агент, как хитроумный кролик, но и ей, кажется, удалось оставить псов с носом. Однако сердце тайного агента трепыхалось почище, чем у какого-нибудь загнанного кролика. Честно говоря, оно даже куда-то провалилось. Затем, когда сердце вернулось на свое место и восстановило прежние отношения с остальными частями и органами тела, я встала и потихоньку открыла дверь.

Снаружи распространилось безмолвие, океан безмолвия, глубокий и темный. Он смирял меня и в то же время ободрял. Дома, закрытые на зиму, имеют какую-то свою, особую атмосферу, будто тишина в них постепенно возобладала над временем, так что в самом доме этой тишины становится слишком много и она начинает давить на двери и окна, пытаясь вырваться. Волна немоты, исходящая от летнего дома, окатила меня с ног до головы, а я все стояла, таясь и выжидая. Это одна из особенностей моей работы, уметь выждать подходящий момент, установив добрые отношения с тишиной. По собственному опыту я знала, что в такие напряженные моменты можно впустую истратить массу энергии, шарахнувшись от какого-нибудь непонятного звука, которого вы даже не слышали, который вам только пригрезился. Я вошла и ждала, когда перестроится зрение. В сумеречном свете прорисовывался холл, в который выходило три двери. Я открыла ближайшую и оказалась в большом помещении, тускло освещенном светом, пробивающимся сквозь полузакрытые жалюзи. Можно было разглядеть диван, два легких стула, полированный деревянный пол. Просто и хорошо. В середине лета, пронизанное солнечными лучами, это помещение, напоминающее веранду, наверняка было магически прекрасным. Я прошла через него в коридор.

Широкая винтовая лестница уходила в потемки. Перила под пальцами казались страшно холодными. Я насчитала семнадцать ступеней. Наверху, на лестничной площадке было еще темнее, но угадывались три двери, расположенные рядком, словно узкие девичьи кроватки в общей спаленке. Крадучись вдоль стены, я добралась до первой двери. Как обычно, это оказалось если не уборной, так ванной, но, к счастью, с окном, чьи жалюзи частично пропускали свет. И дверь на противоположной стороне помещения вела еще куда-то.

Будто в тайный сад, я проникла в спальню, достаточно большую и, как зебра, украшенную широкими полосами солнечного света, проникающего сквозь полуоткрытые жалюзи. Полосы эти пересекали все, что попадалось на их пути, — двуспальную кровать с узорным шелковым покрывалом, кресло и комод тикового дерева, увенчанный вазой— единственным здесь произведением искусства. Шаги отдавались на деревянном полу резкой музыкой. Почти сразу же мне отчетливо вспомнились другие звуки. Это балерины, отражаясь в огромном настенном зеркале, встав на пуанты, извлекали из деревянного пола репетиционного зала глуховатый ритмичный стук. Не знаю, что тому виной, — затейливая ли игра светотени и скрип половиц или та спартанская простота, что напомнила мне о другой, лондонской комнате, — но только я вдруг остро почувствовала, что она здесь была, что я нахожусь в комнате, где жила Кэролайн Гамильтон. Послеполуденное солнце вливалось сюда, и я выглянула наружу. Но садовый ландшафт в обрамлении дальних лесов не вызывал ощущения, что она бывала и там. Нет, только здесь.

Наконец-то, подумала я и начала поиски. Заглянула в платяной шкаф, проверила ящики стоявшего возле кровати столика. Но обнаружила лишь тонко разлинованную бумагу и липкий запах нафталина и просыпавшейся марихуаны. Я перевернула вазу, в надежде, что там что-то может быть спрятано. Тщетно. Заглянула в ванную, но и там все было чисто убрано и ничего не нашлось: ни салфеток, ни пилочек для ногтей, ни английской булавки— словом, ни единого признака человеческого пребывания. Если я не ошибаюсь, то здесь кто-то здорово постарался с уборкой. На этом этапе пришлось признать поражение. Я задвинула ящики и вышла.

Спустившись по лестнице, я увидела, что дверь в гостиную приоткрыта. Я подошла и заглянула, пытаясь рассмотреть все, что входило в поле зрения. Возле полуосвещенного окна висела картина, изображающая одинокую женскую фигурку. Я приблизилась. Балерина, прозрачно написанная акварелью, стояла на сцене в луче прожектора, ее подбородок высоко поднят, лицо залито светом. Знаки, символы, знамения. Они явственно проступают во всем. Если Кэролайн спала в той спальне, где я побывала, то почему бы ей и в этой гостиной не сидеть? Мне удалось немного приоткрыть жалюзи, и, словно в магическом фонаре, проявились диван, ковер, книжный шкаф и небольшой столик. Оба его ящика были заперты. На столе находилось пресс-папье из граненого стекла, а под ним два маленьких ключика. Один ключ подошел. Внутри было то, что обычно бывает в ящиках письменного стола, — бумага, конверты и всякая канцелярская мелочь. Во втором ящике я обнаружила это: тонкую пачку танцовщиц Дега — ожидающих в кулисах, склонившихся к своим туфелькам, схваченных глазом художника во всей обыденности и непринужденности их каждодневной жизни. Всех их я видела прежде, изучая собрание открыток в картонной обложке. Помнится, я ехала в поезде, за окнами шел дождь, это было миллион лет назад. Я перебрала их. Здесь должно быть семь или восемь штук. Находка произвела на меня тяжелое впечатление, но я все же пересмотрела их. Одну за другой, как плохие карты, выпавшие при игре в покер. На обороте они все были чисты. Кроме одной, последней. На ней был указан адрес: Мисс А. Патрик, Роуз-коттедж и так далее. А рядом слова простого послания. Все то же самое, и это так угнетало, что пальцы мои дрожали.

«Видела „Щелкунчика“ в Ковент-Гардене. Разочарована. Зря и ходила. Собираюсь где-то весной навестить вас.

Надеюсь, у вас все хорошо. Счастливого Нового года. Любящая вас Кэролайн».

И внизу дата — «14 января».

Читать далее

Добавить комментарий

Нецензурные выражения и дубли удаляются автоматически. Избегайте повторов, наш робот обожает их сжирать. правила

Скрыть