Гарнитура: Тип 1 Тип 2 Тип 3 Тип 4 Тип 5 Тип 6 Тип 7 Тип 8
Размер: A A A A A A

Онлайн чтение книги Родимые пятна
Глава 16

Полицейские протоптались у меня все следующее утро, прихватив и часть дня. Все это время я торчала у окна, тупо глядя на поток дорожного движения. Одно можно было сказать, оттуда, из этого моря машин, никто не ответил мне взглядом. Кроме, пожалуй, кого-то незримого, кто накануне наблюдал за моей квартирой, ожидая, пока я, закрыв дверь, не выйду проветриться и не исчезну в конце улицы. Интересно, проследил ли этот некто меня от станции метро или приметил уже в электричке, когда я возвращалась от мисс Патрик? Я, правда, никого не заметила, поскольку не ожидала, что за мной может кто-то следить. А, выходит, нужно было вести себя поосторожнее. И не из-за банальных квартирных воров, а из-за того, что у меня имелось нечто такое, что могло заинтересовать противную сторону. Дождавшись слесаря, который привел в порядок мой замок, и, проводив его, я направилась в местное почтовое отделение. На полпути к почте я увидела человека, вышедшего из машины и последовавшего за мной. Когда я входила в здание, он прошел мимо. Однако, выйдя, я обнаружила его на углу рассматривающим какую-то витрину. Впрочем, это ровным счетом ничего не значило. На почте я сняла копию со своего отчета, оригинал отослав на свое имя в контору Фрэнка, а копию отправив на домашний адрес Кэт. По пути я запомнила номер машины, стоявшей все там же, и раньше чем через час вернулась домой. Увидев огонек автоответчика, я радостно подмигнула самой себе и нажала клавишу, после чего зазвучал вежливенький голосок Гревилла:

— Мисс Вульф, простите, что не сразу вам позвонил. Я советовался относительно ваших условий со своими клиентами, и они сообщили, что подумают и дадут мне знать о своем решении. Точно не скажу, когда это произойдет, но к вам просьба: приберите свой отчет куда-нибудь в безопасное место, пока мы не обсудим, как действовать дальше.

Автоответчики! Вот уж воистину великое изобретение! Но все, что вам на них наговорят, почему-то кажется лживым, — что-то не ладится у нас со всеми нашими попытками объясниться с магнитофонной лентой. Я позвонила по номеру, оставшемуся на табло. Там тоже отозвался автоответчик, попросивший оставить свое сообщение. Я положила трубку.

Вечер прошел без происшествий. Звонила Кэт, обрадовалась, что застала меня дома, и сообщила, что папе ко дню его рождения отправила от моего имени симпатичный кашемировый шарфик.

Я подумала, что с радостью отослала бы отцу и второй подарок. Поблагодарив сестрицу, я позволила себе пошутить, что, мол, она теперь играет роль моей мамочки, приглядывая за мной, как за несмышленым младенцем.

— У тебя все хорошо?

— Да уж, просто прекрасно.

— Ладно, детка, не напрягайся, я ведь просто так спросила. Ты не хочешь разделить с нами воскресный ланч? Колин в отъезде. И, если не будет дождя, мы устроим небольшой пикничок, а потом сводим детей в зоопарк.

— Звучит соблазнительно. Сто лет не была в зоопарке. Но не знаю, как будут складываться дела. Я еще позвоню тебе.

Положив трубку, я тотчас вспомнила о конверте, который наутро она достанет из своего почтового ящика. Если перезвонить сейчас, у нее возникнет масса вопросов. Лучше позвоню ей завтра. Я прошла в спальню, захватив из кухни баночку с мускатным орехом, хотелось заглушить запах вторжения, хотя он и был скорее всего воображаемым. Надо хоть немного успокоиться, чтобы переночевать в помещении, где побывал взломщик. Но выспалась я хорошо. На следующее утро, проснувшись, я поняла, что, невзирая на это происшествие, я должна обрести ледяное спокойствие, поскольку, пока Его Светлость клиент или Ее Светлость клиентка не соизволят позвонить, делать мне практически нечего. Смотри-ка, судьба не упустит случая лишний раз доказать тебе, какое ты, в сущности, ничтожество.

После завтрака прибыла почта. Поскольку мне приходится подчас отсутствовать длительное время, я сняла внутренний ящик, так что почта свободно ссыпалась на пол. Из целой кучи непотребной рекламной требухи — всяких листовок, каталогов электроосветительных приборов и предложений немедленно выиграть двести тысяч фунтов — я сразу же вытащила конверт. Судя по штемпелю, отправлен он был сутки назад из западной части Лондона. Вскрыв его, я обнаружила два сложенных двойных листа бумаги, ксерокопии каких-то бланков с датами и комментариями на французском языке. Я постаралась унять дрожь в руках. В общем — безуспешно. Записи страшно неразборчивы, хотя подчас и казалось, что из некоторых букв образуются определенные слова, но понять все равно ничего нельзя. Что это, жаргон? Какая-то специальная техническая терминология? Хорошо еще, что даты вполне читабельны. Начинаются записи в мае и заканчиваются январем… Нет, не техническая терминология. Медицинская? Врачебный отчет? Кроме дат, выделялся еще одна цифра: 130/90. Что это могло быть, кроме кровяного давления? Я присела к столу. То, что лежало передо мной, было копией медицинской карты Кэролайн Гамильтон за период ее беременности, которую кто-то прислал мне по почте из лондонского Уэст-Энда. Отчет, который, если верить Бельмону, был им уничтожен. Так что же случилось? Он что, изменил свое решение? Или это кто-то другой послал мне своего рода billet doux[41]Любовное послание (фр.).. В таком случае — кто? Но отправитель пожелал остаться неизвестным, и мне вряд ли удастся сейчас разгадать сию тайну.

Раз болит, зови доктора. Жена доктора дала мне номер его служебного телефона. Когда я дозвонилась, секретарша сказала, что он занят. Еще бы он не был занят! Через какое-то время он перезвонил и сказал, что сумеет найти для меня время. Еще бы не сумел! Договорились, что через полтора часа он будет ждать меня в своем кабинете. Ох, как бы половчее убить время? Решила позвонить Фрэнку. Странно, я совсем не уверена, что очень уж люблю его, а все же чуть что— набираю его номер. Может ли это объяснить мои отношения с мужчинами? Кэт, похоже, придется провести пикник без меня. Что касается Фрэнка, то он вряд ли готов был выразить мне сочувствие.

— Видишь, что получается, когда ты не докладываешь доброму дяде, чем занимаешься. А теперь я смогу встретиться с тобой разве что при свете луны.

— Перестань, Фрэнк. Я ведь звонила тебе, забыл?

— Да уж, но ты, надеюсь, не станешь отрицать, что получила эту работу через меня. Так что мне причитаются комиссионные.

— Опять ты за свое! Хорошо, плачу тебе десять процентов, но и десять процентов работы тогда ложится на тебя.

— Ну что ж… Догадываюсь, что тебе нужно. В успехе, правда, не уверен. Разве что этот твой подозрительный малый уже имеет преступное прошлое.

— Пожалуйста!

— Да ладно уж, ладно. Но потребуется часов двенадцать, не меньше. Ты знаешь, как зовут этого типа? Впрочем, молчи, я и сам догадываюсь, что у тебя нет ничего, кроме номера его машины.

Когда я вышла, машина стояла все там же. Парень в фуражке торчал на углу, всматриваясь в магазинную витрину. Вновь я увидела его в метро. На станции Гудж-стрит он поднимался по эскалатору, а я шла по лестнице и, когда выбралась наверх, он исчез и на глаза мне больше не попадался. Правда, еще не закончился час «пик», так что он прекрасно мог затеряться в толпе. Я решила плюнуть и забыть о нем.

Входя в гинекологическую клинику, я вспоминала былое. Хью Гелтон… Не столько врач, сколько прежняя, не до конца угасшая привязанность. Это было довольно давно, но мне нравилось думать, что именно я подтолкнула его к выбору специальности, гинекологии. Бывший любовник… Связывало нас тогда скорее физическое влечение, нежели подлинно глубокие чувства. Уж слишком мы были молоды и слишком еще похотливы для истинной любви. Когда мы с ним сошлись, в этом не было ничего необычного. Доктора, профессионально совокупляясь с медсестрами, производят на свет выводки анатомически совершенных детей и вскоре начинают консультировать в одной из лучших учебных клиник Лондона, педагогами возвращаясь туда, где недавно были студентами. Но для меня то время всегда ассоциировалось с сексом. Вечные, не очень законные удаления в спальню, больше напоминавшую монашескую келью, где мы жались друг к другу на узкой односпальной коечке, пока прерывистый звуковой сигнал не разлучал нас. Я оставалась греть простыни, а он мчался воскрешать очередного покойника. Секс в то время был нашим образом жизни. Мы никак не могли им насытиться.

По виду его не скажешь, что он оставил это занятие. Или это его детки не дали ему выспаться? Мне было приятно встретиться с ним снова. С годами мы постепенно утратили связь, и не в том дело, что перестали поздравлять друг друга с Рождеством, выбирая самые симпатичные открытки, просто что-то угасало в наших воспоминаниях. Я все еще считала его привлекательным, но у меня было такое впечатление, что он сам об этом забыл. Кажется, он малость смутился, вспомнив незаконное прошлое в этом самом здании, где теперь проходит его официальное настоящее.

— Итак, Ханна, чем могу тебе помочь?

Я улыбнулась. Вечная игра доктора с пациентом. С каких это пор, голубь мой, мы стали играть с тобой в эти игры?

— Требуется твоя консультация, док. Хочу показать тебе кое-какие медицинские записи, касающиеся одной пациентки, в которых мне самой не разобраться.

Я вынула из сумки конверт и передала ему. Он вытащил бумаги, рассмотрел их и вернул мне.

— Тут же по-французски.

— Да уж, по-французски. Но, насколько мне помнится, ты в свое время неплохо владел им.

— Ну, сколько времени прошло…— Он снова взял бумаги и всмотрелся в записи. — Хм-м… Могу я спросить, где ты взяла их?

— Кто-то прислал по почте.

— А что ты можешь сказать о пациентке?

— Эта девушка исчезла, и меня наняли для ее поисков. Теперь, увы, ее уже нет в живых.

— Понятно.

— Она умерла через несколько дней после своего последнего визита к врачу, у нее была восьмимесячная беременность. Мне хотелось бы выяснить, могли ли существовать какие-то чисто медицинские причины для того, чтобы покончить с собой. — Я помолчала, затем продолжила:— Надеюсь, я не прошу тебя сделать нечто противозаконное?

— Да нет, — ответил он, взглянув на меня и снова уткнувшись в бумаги.

Я ожидала. На его столе красовалась фотография в рамочке— три маленькие девчушки, обнявшись, стояли на берегу какого-то водоема. Они тоже выглядели весьма привлекательными, но на отца похожи не были. А он тем временем, изучив последний лист, вернулся к началу. Я почувствовала, что ладони мои становятся липкими. Наконец он заговорил:

— Теперь я знаю, какие чувства испытывает моя секретарша, пытаясь разобрать мою писанину. Не позавидуешь. — Он покачал головой. — В том, что я смог разобрать, — а это, честно говоря, не так уж много, — я не увидел чего-то слишком уж серьезного. Хотя ее кровяное давление имело склонность все более повышаться. Как она умерла?

— Упала в Темзу. Полагают, что она почувствовала себя плохо, потеряла равновесие и упала. То, куда она упала, оказалось рекой.

— Эклампсия?[42]Эклампсия—тяжелое осложнение во время беременности, вызванное нарушением обменных процессов, в результате чего поднимается давление и наступает отек почек.

— Он призадумался. — С ходу ведь и не скажешь, так ли это или тут что другое. Кровяное давление могло повыситься, но должны быть и другие симптомы. Тут имеется несколько результатов анализов мочи. Но нужно все это перевести на английский… Не пойму, правильно ли я определил наличие белка. Знаешь, ведь симптомы, которые могут предвещать эклампсию, достаточно выразительны. Большинство врачей обнаруживают это задолго до того, как наступает тяжелая стадия, предпринимая все, что может облегчить состояние пациентки, даже, при необходимости, помещая ее в больницу.

— Да, хорошо, но в этом случае медики должны были действовать активнее, а судя по последнему отчету, пациентка просто не прислушалась к их рекомендациям.

— Глупая девочка. Хм-м… Эклампсия? Ну, раз ты пришла ко мне, значит, те, что составляли заключение о смерти, ничего этого не обнаружили.

— Вот именно. Но у них не было ее медицинской карты.

— Карты медицинской не было, но зато был труп. Признаки хронической эклампсии патологоанатом наверняка обнаружил бы, хотя бы по результатам исследования утробного плода. Думаю, это зависит от того, насколько серьезно они проводили исследование.

— Вероятно, недостаточно серьезно. Она оставила посмертную записку.

— Понятно. Хотя, честно говоря, не очень. Нелепость на нелепости, ты не находишь? Могу сказать только, что если все дело было в эклампсии, то это наверняка проявилось бы. Давай посмотрим. Вроде бы все выглядит нормально. Кроме, пожалуй, крови. У нее был отрицательный резус-фактор?

— Отрицательный резус-фактор? Что это значит?

— Да, ничего страшного, в общем-то. Дело обычное. Это не такая уж редкость, процентов пятнадцать народонаселения имеет отрицательный резус-фактор. Но при определенных обстоятельствах, если у отца, к примеру, резус-фактор положительный… Тебе как, поосновательнее объяснять или изложить вкратце?

— Давай сначала попробуем вкратце.

— В основном, это может быть источником трудностей для младенца. Если плод будет иметь положительный резус-фактор, как у отца, то вырабатываемые в крови женщины антитела начнут проникать в кровь плода. В прежние дни в крайних случаях младенец мог умереть in utero[43]В утробе (лат.). от erythroblastosis foetalis— прости, от анемии и сердечной недостаточности. Если ребенок рождался живым, ему грозила желтуха, и требовалось провести немедленное переливание крови, чтобы вывести антитела из его кровеносной системы. Пятьдесят лет назад, до того, как это было должным образом понято, резус-болезнь была убийцей. Но теперь смерть в таких случаях большая редкость. Здесь, в Британии, большинство женщин с отрицательным резус-фактором получают инъекцию препарата, предотвращающего появление в их крови антител. А если антитела все же появляются, то мы можем оздоровить кровь плода переливаниями его in utero после двадцати двух—двадцати трех недель беременности.

Я, честно говоря, не очень хорошо поняла эти долгие объяснения.

— А что можно сказать о Кэролайн?

— Ну, как я уже говорил, ее случай не кажется особо серьезным. Судя по всему, это было не смертельно. Молодая женщина. Если это первая беременность, то весьма вероятно, что она и вообще не вырабатывала антитела. А если и вырабатывала, то врачи постоянно наблюдали ее и могли своевременно с этим справиться. Но все это лишь умозрительные рассуждения, ты же понимаешь. Если хочешь получить более определенный ответ, дай мне немного времени, я получше изучу эти записи, сверюсь с медицинскими справочниками, и тогда…

— Еще один вопрос, Хью, Имеет ли какое-то значение, что зачатие было произведено лабораторно?

— Вообще-то нет. Правда, поскольку там соблюдается анонимность, то они могли и не знать группы крови отца…

— Но в этом случае отец не был анонимным. Она знала его.

— В самом деле? Ну, тогда, возможно, где-то здесь мы и найдем и его группу крови. Из пробирки, но не анонимно. Каково!

— Да уж.

— Могу я спросить, что это вообще за история такая? — Он улыбнулся. — Насколько я помню, ты всегда рвалась обличать социальные язвы. Как там— «Общественность имеет право знать» и все такое?.. Хотя, наверное, твое отношение к некоторым вещам могло со временем претерпеть изменения.

— Ох, и не говори! Ты же понимаешь, старость накатывается.

Он покачал головой.

— Считай, что я этого не слышал.

Я всегда ценила его чувство юмора. Это весьма привлекало меня в нем. Как и прикосновение его горячего тела в холодные предрассветные часы. Бывший любовник улыбнулся мне через стол той самой кривоватой улыбкой, которую я неоднократно с нежностью вспоминала. Годы прошли с тех пор, как мы расстались, но я лелеяла фантастическую мысль, что не все еще между нами кончено, и когда-нибудь мы еще сумеем улучить момент для эротических забав, достаточно будет одному из нас просто прилечь на кушетку. Но сексуальные воспоминания странно воздействуют на психику и, как это нередко бывает, в предвкушении часто и заключается самое большое наслаждение. Когда мы любили друг друга, нам было не более двадцати двух лет. Никогда потом я не чувствовала себя такой неуязвимой и защищенной, как тогда с ним, и никогда, увы, больше не была так неотразима. Но лирический момент, накативший на меня, прошел. Не знаю даже, заметил ли он это или нет. Он сидел, склонившись над бумагами и продолжая изучать их.

— Должен огорчить тебя, Ханна, но у меня жесткий график, и через десять минут я должен буду читать лекцию второкурсникам.

Он встал, чтобы проводить меня до дверей. Я протянула руку к бумагам, но Хью отодвинул их.

— Оставь пока мне. Сегодня попозже я буду на Хаммерсмит. Там есть консультант, он пару лет проработал в Париже, да и жена у него француженка. Посоветуюсь с ним, посмотрю, что он скажет. Может, ему, с помощью жены, удастся больше вытянуть из этих бумажек.

Выйдя на улицу, я вспомнила название паба, в котором частенько сиживал Фрэнк. Его, правда, там не было, но и времени-то всего четверть двенадцатого. У стойки бара сидел молодой человек в форменном пиджаке врача-стажера, неспешно потягивая пивко и небрежно покуривая сигарету. Все трудности его были впереди, вечером и ближе к ночи. Бедные труженики! Не удивительно, что медсестрички так заботливо опекают их. Я заказала «Кровавую Мэри» и бутерброд с сыром. Легкий, так сказать, завтрак. Фрэнк мог бы гордиться мной. Еще бы— водка в одиннадцать часов утра! Недавно он радостно сообщил мне, что новые лицензионные законы дают частному детективу Британии кое-какие права и возможности. В былые дни, когда вы что-нибудь обсуждали, то шли в кафе и сидели там над чашкой остывшего чая и окаменевшим пирожным. Я отпила глоток коктейля. Слишком много вустерширского соуса и не хватает лимона. Надо оставить это пойло для Фрэнка, он таких мелочей просто не замечает.

Он позвонил примерно через час. Наступало время ланча, и в пабе уже было довольно много народу, так что я с трудом пробилась к телефону. Барменша просила меня не занимать его надолго.

— Знаешь, Фрэнк, иногда мне кажется, что ты лишь плод моего воображения.

— Послушай, я не успеваю прийти. Мне оказали кое-какие услуги, но если не появиться там, где назначено, другого шанса у меня может и не оказаться. Так что давай ограничимся телефонным разговором. Скажи мне хотя бы вкратце, что там у тебя выяснилось?

Так я и сделала. Вкратце. Он меня внимательно выслушал, немного помолчал и спросил:

— И где этот отчет теперь?

— Оригинал я послала тебе, а копию — Кэт.

— Хорошо. А медицинская карта?

— Копия у меня, копия у Хью.

— Ты думаешь, он там нароет что-нибудь?

— Не знаю. Может, что и нароет. Но вряд ли, конечно, ответит на вопрос, кто и почему послал мне эти бумаги.

— Не сам ли Бельмон выискивает способ убедить тебя, что он со своей стороны выполнил условия сделки? Вот и послал эту пару страниц, которые доказывают его заботу о беременной и хорошее отношение к ней. Тем более что это ничем ему не повредит.

— Так чего ж было не отдать мне их сразу? Зачем все эти сложности с пересылкой по почте через три дня после моего отъезда в Лондон?

— Может, он просто долго думал? А когда ты уехала, огорчился, решив, что не все до конца объяснил, вот и послал вдогонку дополнительные материалы.

— Да, но почему анонимно? И потом, это все же не объясняет, кто мой клиент. И кто два дня назад забрался в мой дом.

— Да-а… Ну, здесь тебе надо просто определиться, что это было — ограбление с большой буквы или ограбление с маленькой… То есть не совпадение ли это?

— В каком смысле?

— В том смысле, что ты вечно все усложняешь, даже в тех случаях, на которые другой и плюнуть-то поленился бы. Я иной раз просто плачу, глядя на то, как ты колотишься зазря о кирпичные стенки. Вспомни хотя бы то дело с поляками.

— Знаешь, Фрэнк, я уже вся промокла от твоих слез. Ну ладно, давай о деле. Я все еще думаю, что та машина могла принадлежать его жене.

— Еще бы! Такая же длинная, как «сьерра», и такая же широкая, как «ситроен». Сколько уж раз я твердил тебе, основывайся только на фактах. У меня уж язык отсох, а ты все свое… Исходить надо исключительно из того, что твой клиент пожелал остаться неизвестным. Почему? Очевидно, потому, что он (или она) чувствуют себя плохо из-за того, что он (или она) сделали (или не сделали) то, что хотели сделать. Я говорил тебе, куда бы пошел. К родной матери. К женщине, парализованной виной и горем после пятнадцати лет пренебрежения собственным ребенком. Не исключено, что она, доведенная до отчаяния, захотела выяснить, что же случилось с ее дочерью. Чего же еще ты хочешь от меня услышать?

— Фрэнк, окажи любезность. Не внушай мне версий, навеянных тебе, грешному, статейками желтой прессы.

— Кстати, и в желтой прессе, моя милая леди, попадаются иногда исключительно правдивые истории.

— И все же я утверждаю, что это не она. Она лежала в больнице.

— Не доказано. Ты же ее там не видела. Послушай, я и не говорю, что это обязательно она. Я просто расставляю акценты. Твой анонимный клиент, к слову сказать, может вообще не иметь никакого отношения к присылке медкарты.

— Или к взлому моей квартиры?

— Да что эти взломщики у тебя взяли? Телевизор и видео. А что они оставили? Твой отчет.

— Послушай, Фрэнк, если ты еще об этом не слышал, то я тебе скажу. Сейчас изобрели такую штуковину, как фильмокопирование, — сказала я, сама удивившись тому, что это впервые пришло мне в голову.

— Знаешь, Ханна, поучи свою бабушку, с какой стороны яйцо колупать. Фильмокопирование — одна из моих любимейших игрушек. Но если Гревилл уже имеет отчет, почему он до сих пор тебе не позвонил?

— Так что же я? Все сейчас брошу и буду ломать себе голову над тем, почему он до сих пор не звонит?

Хоть я и хотела сказать это порезче, но получилось слабо.

— Хм-м… А как насчет того малого с машиной? Ты уверена, что тебе это не показалось?

— Нет, конечно, ни в чем я не уверена. И там, в метро, это мог быть совсем другой человек, просто похож, но кто знает, вдруг их там целая армия. — Я окинула взглядом помещение паба. Здесь никого подозрительного вроде не видно. — Господи, Фрэнк, разве ты всегда точно знаешь, есть за тобой хвост или нет?

— Да, всегда! Потому-то на дверной табличке моей конторы накарябано мое имя, а не твое. Не говоря уже обо всем прочем. Слушай, хочешь, дам совет? Ты просто покрепче стой на своем и жди, а господин Случай сам все положит тебе в руки.

— Прекрасно. Ну, Фрэнк, премного благодарна за бесплатный совет.

— Постой. Я еще не договорил. У тебя дома включен автоответчик?

— Да.

— Так вот, держись-ка подальше от дома. Потрать немного времени и денег и купи себе все необходимое. Ну, что там?.. Зубную щетку, ночную рубашку. Заодно, шастая по магазинам, может, и заприметишь кого, хвост, я имею в виду. Потом оторвись от них— магазин в таких делах просто чудо — и устройся где-нибудь на ночь, на две. Оттуда ты, в случае чего, и телефон свой можешь проверить.

— В случае чего?

— Да в случае того, допустим, что совпадение окажется вовсе не совпадением. И вот еще что. Ты все еще не оставила надежды разорить меня, назаказав там кучу всякой дорогой и пошлой еды, дабы потешить свой неуемный желудок?

— Нет, Фрэнк. Спасибо. Отложим твое разорение на другой раз.

— Отлично. Мне нужно будет кое-что обмозговать, а потом я свяжусь с тобой. Скажи мне номер, по которому я смогу найти тебя… Ох да! Ханна! Чуть не забыл!

— Что такое, Фрэнк?

— Надеюсь, ты помнишь про десять процентов?

Я решила прислушаться к мнению специалиста. А пускай они, в самом деле, полазают теперь за мной по магазинам, если им делать больше нечего. А избавиться от хвоста — дело нехитрое. Если бы это не было связано с работой, то от прогулки вдоль прилавков я получила бы гораздо больше удовольствия, ведь надо же иногда и порадовать себя, разглядывая и перебирая разные корсеты и фантастической красоты бюстгальтеры. Девушка, соседка по примерочной, на моих глазах истратила на все эти штучки-дрючки сто, если не сто двадцать фунтов. Наверняка у нее есть малый, которому она сегодня же вечером намерена все это продемонстрировать. После третьего магазина я уже точно знала, что оторвалась. Я одна. Если и были хвосты, то они потерялись. Иной, может, и до сих пор сидит возле одной из примерочных. Ой, спасибо тебе, Фрэнк! Потом я мысленно перебрала всех, у кого смогла бы переночевать. Выбор-то, в сущности, небогат.

Даже совсем, можно сказать, нет выбора. Все упиралось в Кэт. Когда я возникла у нее на пороге, там как раз происходило чаепитие. Шесть мамочек и целый взвод ребятишек, которых, казалось, валандается тут по всему дому штук двадцать шесть, если не двадцать семь. Да и кто их считал! У меня просто в глазах зарябило. Кухня была изгваздана апельсиновым соком и следами шоколадных чипсов, которыми детки обстреливали друг друга. Причем Бенджамин был главным артиллеристом, в то время как Эми не то подавала снаряды, не то реквизировала их. А какой-то кучерявый малец, обделенный боезапасом, пытался наехать на всех сразу огромным заводным трактором. Кэт сидела и прихлебывала свой чай, взирая на арену боя с изумительным спокойствием. Если что ее и вывело из равновесия, так это мое появление. Но на то она и Кэт, чтобы не подавать виду. Она просто усадила меня на свободный стул и налила чашку чая, шепнув между делом, что все они скоро уйдут.

Все они скоро ушли. Причем Эми удалилась с ними, повесив на плечо сумочку со спальными принадлежностями и на прощание послав нам — маме и тете— множество воздушных поцелуев. Вернувшись в кухню, Кэт вытащила из буфета бутылку джина, пару рюмок и налила нам по порции, добавив туда тоника.

Но тут Бенджамин, возясь у моих ног, поднял страшный шум. Господи, чего оно хочет, это невинное дитя? Он тыкался мне в колени и теребил за юбку, сопровождая все это дикими, непереводимыми ни на один язык требованиями. Кэт, выглянув из-за дверцы холодильника, в котором она что-то искала, меланхолично проговорила:

— Да ты возьми его на руки. Иначе он не заткнется.

Я наклонилась, взяла племянника и посадила его на колени. Вопли и непонятные высказывания прекратились. Зато он тотчас встал на ноги и принялся топотать ими по моим бедрам, будто по крутящемуся барабану. Щеки его были красны, как помидорчики, подбородок безмятежен, как у Будды, а пахло от него скисшим молоком и детской присыпкой, Я даже не поняла, приятно это мне или противно. Сначала он потыкал липким пальчиком мне в глаз, а потом одним движением соскользнул вниз и ловко оседлал мое колено. Придерживая его, дабы он не свалился, я размышляла обо всех тех женщинах, которые так и не заимели младенцев. Словом, я думала о тех обиженных судьбой, что завидовали всякой простолюдинке и беднячке, у которой этого добра не переводится.

Неужели бездетные так сильно страдают именно из-за отсутствия этого запаха скисшего молока и младенческой плоти, припудренной детской присыпкой?

Кэт поставила передо мной стакан с выпивкой, а малышу ловко сунула бутылочку с молочной смесью. Он схватил ее и принялся сосать, сразу впав в блаженное состояние. Ох, не взрослей, племянничек! Там, снаружи, холодно и темно, и там, снаружи, нет этой соски, которая здесь всегда к твоим услугам. Я отхлебнула джина. Оказалось покрепче, чем я думала. Но что бы там ни было, а пить мне сейчас не стоит.

— Ну, и что случилось, Ханна, что ты оказала мне такую честь?

— О, я просто шла мимо и зашла.

— Просто шла мимо?

— Да. А куда это отправилась Эми?

— К Полли. Она останется у них на ночь.

— Прекрасно. Да, кстати, спасибо, что послала папе подарок от меня. Я оставлю тебе чек. Как он ему понравился?

— Ну, позвони ему сама и спроси. — Она права, я до сих пор ему не позвонила. Надо будет написать, что ли. — Ладно, Ханна, а теперь попробуем с начала. Итак, что случилось?

— Ничего.

— Прекрасно. Ты пришла добровольно, без всякой цели, просто попить чайку. И вот сидишь здесь среди дюжины ребятишек, их мамочек и нянюшек, и говоришь, что ничего не случилось?

И правда, смешно. Я не смогла удержаться от улыбки.

— Собиралась позвонить тебе, но хорошо, что сама оказалась рядом.

— Да, интересно…

— Знаешь, я кое-что отправила тебе по почте. Большой коричневый конверт. Если ты еще не получила его, он придет завтра утром.

— Ну и? Ты сейчас заговоришь, или я должна ждать до завтрашнего утра?

Я покачала головой.

— Конверт адресован мне, и ты его лучше не вскрывай. Это связано с работой. Просто мне нужно кое-что для сохранности припрятать.

Кэт нахмурилась.

— Могу я спросить, от кого?

— Извини, но большего сказать не могу.

— Ладно, не говори. Я запихну твой конверт в ящик с грязным бельем, под все эти слюнявчики, салфетки и полотенца. Этого будет достаточно для его сохранности?

— Думаю, да. Большое спасибо.

Блаженная сытость привела Бенджамина, сидевшего у меня на коленях, в дремотное состояние, и хотя глазки его все еще были открыты, но сознание уже заторможено. Зимние сумерки за окнами медленно, но неуклонно переходили в темноту. День вскоре заметно увеличится, а там, глядишь, и лето настанет. Люди начнут выбираться в сады и палисадники и посиживать там, отдаваясь приятному покою.

Я представила себе Колина с кружкой пива в одной руке и порцией барбекю в другой, пока Кэт наполняет горячей водой детскую ванночку. Мне припомнились наши девчоночьи игры в дочки-матери. Существуют и худшие способы провести лето.

— Послушай, Ханна, я хочу спросить тебя кое о чем.

Ну да, конечно, без этого никак не обойтись. Это нужно было предвидеть. Возникло то легкое напряжение, которое возникает иногда между сестрами перед тем, как штормовые облака рассеются.

— Спроси, Кэтти, спроси.

— Что тебя понесло во Францию? И что ты там делала?

— Во Франции-то? Да ничего особенного.

— Но это связано с работой? С этой твоей балериной, да?

— Да.

— И как? Ты разыскала папашу?

— Ну… Вроде того.

— Ох, перестань, Ханна! Я, конечно, со своим куцым воображением, ограниченным рамками семейной жизни, каких-то вещей могу не понимать, хотя бы того, к примеру, почему ты считаешь, что детей лучше не заводить, но все же не стоит обращаться со мной как с умственно отсталым существом. Ты приходишь без предупреждения, полчаса сидишь, почти ничего не говоря, затем просишь спрятать нечто, о содержании чего мне лучше не знать, и мне, честно говоря, все это немного обидно. Если ты не доверяешь мне своих тайн, почему бы тебе не хранить их у Фрэнка?

Характер Кэт редкое и удивительное явление, сдобренное теперь взрослым юморком, если не сказать— ехидством, но все еще пленяющее своей детской непосредственностью. Я прикрыла глаза.

— Не беспокойся, Кэт, ему я тоже послала конвертик. И не сердись, я помалкиваю не оттого, что пренебрегаю твоим мнением, вовсе нет. Просто это долгая история. И я все еще не уверена, что до конца разобралась с ней.

— Прекрасно, — сказала она, но больше ничего не добавила.

— Теперь мне известно, кто отец ребенка. Но чего я все еще не знаю, так это почему младенца Кэролайн обрекли на гибель. У меня на руках оказались кое-какие медицинские записи. Я надеюсь, что с их помощью удастся что-то прояснить.

Она кивнула.

— И что, в этом конверте и находятся эти записи?

Нет, не по силам мне, в самом деле, пускаться сейчас в объяснения.

— Да, считай, что так. Ну и еще кое-что.

— Но ты предпочитаешь, чтобы я всего этого не читала?

— Да.

— И все дело только в твоей работе?

— Что ты хочешь сказать?

— Я хочу сказать, что ты выглядишь взволнованной, что-то тебя тревожит. Я это сразу почувствовала, как только ты позвонила мне, вернувшись из Франции. Мне показалось, там у тебя еще что-то было, не только работа.

— Да что там могло быть?

Она колебалась. Затем все же решила высказаться до конца.

— Я бы не удивилась, если бы оказалось, что тут замешан мужчина.

Наступил мой черед обижаться и возмущаться.

— Господи, Кэт! Стоит мне ненадолго отлучиться, как ты сразу же воображаешь себе, что здесь любовная история.

— Нет, — тихо ответила она. — Ничего я не воображаю. Я просто как-то чувствую это.

Я встряхнула головой.

— Честно говоря, кое-что было, но совершенно ничего серьезного. Знаешь, Кэт, я страшно устала и потому все время раздражаюсь. Не принимай это на свой счет, хорошо?

Она кивнула. Я посмотрела на Бенджамина. Вот о ком надо поговорить. Я собралась было перевести разговор на другую тему, но она сделала это за меня. Отчасти потому, что и детская тема не вызывала у меня особой приязни.

— Знаешь, Ханна, Колин считает, что ты боишься мужчин.

Еще этот Колин! Тоже мне Мистер Психоаналитик. Ох, близкие вы мои и родные, дайте же мне передышку!

— Ты хочешь сказать, что он считает меня лесбиянкой?

На этот раз она рассмеялась.

— Ох, сестричка, что ж ты его за такого идиота держишь!

— Да нет, — грустно произнесла я. — Ни за кого я его не держу. Просто мне интересно, что он еще думает?

— Ну, что он думает… Что ты любила Джошуа больше, чем хотела признать, и что ты своей работой отгораживаешься от любой возможности наладить личную жизнь.

— Поня-атно. Да-а… Ну а что ты думаешь? Она помолчала, будто подыскивая слова.

— Уфф… Ну, я полагаю, что он и вправду не так уж глуп и кое в чем, вероятно, прав.

Великолепно. Но если ты не доверяешь своей родной сестре, то кому же вообще остается доверять? Впрочем, кто, кроме сестры, скажет тебе правду? Мы какое-то время посидели молча, потом она спросила:

— У тебя, кажется, какие-то трудности?

— Не знаю… Возможно, так оно и есть.

— Могу ли я чем-то помочь?

Я подумала, что стоит, пожалуй, попросить о помощи.

— Да, Кэт, — можешь. Мне нужно где-то переночевать.

С минуту она смотрела на меня, и мне показалось, что в глазах ее промелькнул страх. Еще бы! Раз дошло до того, что человек опасается ночевать у себя дома… Но она сразу овладела собой.

— Конечно, Ханна. О чем тут говорить? Гостевая комната всегда в твоем распоряжении.

Она встала и повернулась к раковине, возможно, лишь затем, чтобы я не заметила, как ее страх постепенно преображается в гнев.

— Это даже хорошо, потому что Колин через пару часов заявится, а мне еще нужно сходить в магазин, купить кое-что на ужин, и это просто счастье, что не надо будет тащить с собой Бенджамина.

Малыш все еще пребывал в промежуточном состоянии, сонно помаргивая глазками и все еще почмокивая, воображая, видно, что сосет божественную материнскую грудь.

Занятно, что люди, вырастая, частенько пьют на ночь молоко, зная по опыту, что оно помогает им заснуть, но с материнской грудью это никак не связывают.

— Конечно. Я посижу с ним сколько нужно. Знаешь, Кэт, а давай-ка я поработаю у вас сегодня приходящей нянькой. Вы с Колином развеетесь, сходите куда-нибудь. У вас ведь почти нет такой возможности. Посмотрите кинцо какое, где-нибудь поужинаете и все такое прочее в этом духе…— Было заметно, что мое предложение пришлось ей по вкусу, а потому я продолжила: — В самом деле! Что я, не сумею сменить подгузник и подогреть ему бутылочку молока?

— Да, но если он проснется раньше?..

— Ну, покачаю его, спою ему песенку. Он у меня заснет как миленький. Ведь по ночам он у тебя не буянит?

Кэт улыбнулась. Перемирие. Нечто вроде того взаимовыгодного обмена кукольными одежками Барби, что нередко примирял нас после изнурительных сестринских разборок.

— Позвоню-ка я Колину, посмотрим, что он скажет.

Колин, конечно, согласился. А куда он денется? Все лучше, чем ужин в обществе свояченицы. Они договорились встретиться в городе. Поскольку теперь Кэт не надо было идти в магазин, мы с ней еще успели искупать Бенджамина и облечь его в пижамку. Дитя, конечно, что-то заподозрило и, как только мамочка начала одеваться, вцепилось в нее. А когда пришло вызванное такси, разлучить их, казалось, было практически невозможно. Но я решительно оторвала дитя от матери и сказала ей:

— Уходи скорей, я его держу. Поверь, что он прекратит свои вопли через минуту после того, как за тобой захлопнется дверь.

За сдержанностью сестры я разглядела еще кое-что. Кое-что, о чем она не решалась сказать.

— Кэт, не думай ни о чем. Никто меня не преследует и уж тем более не найдет здесь. Поверь, что никто не знает, где я нахожусь. Так что расслабься и малость отдохни. Неужели ты думаешь, что я обратилась бы к тебе, зная, что это чревато хоть малейшей опасностью? У меня на такой случай существует масса вариантов помимо тебя.

Она вроде немного смутилась, поняв, что я угадала ее опасения, но все еще колебалась, хотя уже переступила порог.

— Иди, иди. И позволь себе поразвлечься на славу.

Мы вышли проводить ее. Бенджамин противно орал у меня на руках и рвался куда-то, будто стремясь улететь. Я молилась только об одном:

чтобы Кэт не тянула с отъездом. Наконец такси тронулось, но она еще долго махала нам рукой. Как видно, разлука травмировала ее гораздо больше, чем младенца. Он и орал-то, как мне показалось, больше из приличия. Как только ребенок осознал, что криками мамочку не вернешь, он проявил чрезвычайную прагматичность, сосредоточившись на галетах, завалявшихся у меня в кармане. Вернувшись в дом, мы уселись на ковре в гостиной и посмотрели по видео «Улицу Сезам», после чего немного погонялись друг за другом, так что дитя наконец устало и тут же, на ковре, и заснуло. Я и сама с удовольствием присоединилась бы к племяннику, но вместо зтого пошла на кухню и подогрела ему детскую смесь. Он вцепился в бутылку, присосался к ней, и это позволило мне оттащить его наверх, в детскую. Когда я опускала его в постельку, он попытался было протестовать, но я присела рядом и начала поглаживать его по спинке. Глазки его неотрывно следили за мной, как видно еще не все вечерние ритуалы были выполнены. Тогда я рассказала ему сказку о событиях последних дней, от чего он тотчас уснул, не дослушав и до середины.

Я немного посидела с ним, от него исходил такой покой, такое умиротворение, такая безмятежность. Бутылочка молока, обнаруженные в кармане галеты и бездонное море любви и внимания, вот и все, что им требуется. А в награду за все они, повзрослев, уходят, отшелушивая от себя родителей, как ненужную скорлупу. Они уже почуяли вкус независимости и жаждут зажить собственной жизнью. Наступают моменты, когда родственные связи слабеют настолько, что уже не в силах удержать детей. Я и сама так ушла из родного дома, от родительского очага. Что могло удержать меня? Лишь ложное представление о том, что родители все за меня решат и все устроят. Но со временем понимаешь, что никто за тебя ничего не решит. Скажут, конечно, хорошо вам так рассуждать, не имея собственных детей. Ну да, моя мать или та же Кэт, ставшая матерью, воспитывая детей, не думают о грядущей разлуке. Так уж устроено, что им кажется, будто их детки будут с ними всегда. Какое-то странное ослепление, когда речь идет о будущем. Может, сама природа так распорядилась, дабы до поры не смущать покой женщины, производящей потомство, мыслями о грядущем? Иногда я думаю, что материнство — это одна из форм религиозного сознания: вера в желаемое сильнее всех рассудочных постулатов. Но известно, что даже атеисты подчас начинают волноваться о грядущем, которое им, возможно, уготовано Небесами.

Видите, до каких идиотских рассуждений может довести нормального человека созерцание безмятежно спящего херувимчика? Прежде чем сойти вниз, я включила систему бэби-оповещения, чтобы услышать, в случае чего, звуки его пробуждения и беспокойства. Он спал так тихо, что когда я спустилась в кухню, динамик не доносил даже звука его дыхания. Я приготовила себе большую чашку черного кофе и принялась за работу. Первым делом набрала свой домашний номер. На автоответчике было только одно сообщение. Голос Хью, весьма, заметим, взволнованный:

— Ханна, я тут кое-что выкопал из твоих материалов. Тебе бы лучше всего позвонить мне. Не знаю, поможет ли это в чем, но, кажется, я обнаружил нечто весьма интересное. Я буду дома после восьми.

Я взглянула на часы: четверть девятого. Конечно же, я опять набрала номер.

Читать далее

Добавить комментарий

Нецензурные выражения и дубли удаляются автоматически. Избегайте повторов, наш робот обожает их сжирать. правила

Скрыть