Read Manga Mint Manga Dorama TV Libre Book Find Anime Self Manga Self Lib GroupLe
Гарнитура: Тип 1 Тип 2 Тип 3 Тип 4 Тип 5 Тип 6 Тип 7 Тип 8
Размер: A A A A A A

Онлайн чтение книги Том 15. Простак и другие
ЧАСТЬ ВТОРАЯ. РАССКАЗ ПИТЕРА БЕРНСА

где другие заинтересованные стороны, среди них — Бак МакГиннис и его соперник Ловкач Фишер, строят другие планы для Золотца. А также о хитростях, грабежах и тревогах одного вечера в частной школе, и о поездке, заканчивающейся встречей влюбленных. Рассказ ведет Питер Бернс, праздный джентльмен, прерывающий свою праздность ради благой цели.

Глава I

1

Я придерживаюсь твердого мнения, что после двадцати одного года мужчине не следует просыпаться и вылезать из кровати в четыре часа утра. В двадцать лет, когда всё ещё впереди, жизнь можно безнаказанно крутить так и сяк, но в тридцать, когда жизнь уже становится беспокойной смесью прошлого и будущего, задумываться о ней можно лишь тогда, когда солнце поднимается и мир играет теплом, светом, весельем.

Такие мысли посетили меня, когда я вернулся после бала у Флетчеров. Только-только занималась заря, и в воздухе витала особая, присущая только Лондону пустынность зимнего утра. Дома казались мертвыми и необитаемыми. Прогрохотала мимо тележка, и бродячий черный кот крался по тротуару, усиливая уныние и заброшенность.

Меня пробила дрожь. Я устал, мне хотелось есть и после бурных эмоций ночи я затосковал.

Итак, я помолвлен. Час назад я сделал предложение Синтии Дрэссилис. Что ж, могу честно сказать, я и сам удивился.

С чего вдруг я так поступил? Люблю я её? Анализировать любовь трудно. А может, то, что я пытаюсь анализировать, и есть ответ на вопрос? Пять лет назад, когда я любил Одри Блейк, я ни в какие анализы не пускался. Я жил себе и жил в некоем трансе, совершенно счастливый, и не разнимал свое счастье на составные элементы. Но тогда я был на пять лет моложе, а Одри — это Одри.

Про Одри нужно объяснить, потому что она в свою очередь объясняет Синтию.

Никаких иллюзий насчет своего характера я тогда не питал. Природа одарила меня душой свиньи, а обстоятельства словно сговорились довершить работу. Я любил комфорт и мог себе позволить жить удобно. Как только я достиг совершеннолетия и освободил опекунов от забот о моих деньгах, я закутался в комфорт, как в теплый халат. Если между 21 и 25 годами у меня и промелькнула хоть одна неэгоистичная мысль или я совершил хоть один неэгоистичный поступок, я об этом не помню.

И вот в самый пик этой поры я обручился с Одри Блейк. Теперь, когда я понимаю её лучше и сужу о себе беспристрастно, я могу понять, как оскорбительно я себя вел. Любовь моя была настоящей, но нестерпимо обидной из-за моего снисходительного самодовольства. Я был как король Кофетуа. Да, вслух я не произносил: «Моей королевой станет нищенка», но всем своим поведением выражал это часто и ясно. Одри была дочерью беспутного и сварливого художника, с которым я познакомился в богемном клубе. Он зарабатывал на жизнь то случайными иллюстрациями к журнальным рассказам, то писанием картин, а в основном рисовал рекламу. Владельцы «Детского питания», не удовлетворившись простым сообщением, что «Младенец хочет есть», сочли необходимым втолковать это публике средствами искусства. Многочисленные творения Блейка часто встречались на последних страницах журналов.

На жизнь можно зарабатывать и так, но тогда поневоле вцепишься в богатого зятя. Мистер Блейк вцепился в меня, что оказалось одним из последних его поступков в этом мире. Через неделю после того, как он, судя по всему, вынудил Одри принять мое предложение, он умер от воспаления легких.

Смерть эта вызвала важные последствия. Из-за нее свадьбу отложили, а я стал вести себя совсем уж снисходительно, так как с исчезновением кормильца исчез и единственный изъян в роли короля Кофетуа. Наконец, она расширила для Одри возможности свободно выбрать мужа.

Об этом аспекте мне очень скоро пришлось узнать. Однажды вечером, когда я смаковал в клубе кофе и размышлял над тем, как замечательна жизнь в этом лучшем из миров, мне передали письмо. Оно оказалось совсем коротеньким, только суть: Одри вышла замуж за другого.

Сказав, что эта минута стала поворотным пунктом в моей жизни, я бы вас обманул. Она взорвала мою жизнь, в некотором смысле убила меня. Человек, которым я был прежде, умер в тот вечер, и оплакивали его немногие. Кем бы я ни был сегодня, я уж точно не тот самодовольный созерцатель жизни, каким был до этого вечера.

Скомкав в руке письмо, я сидел посреди своего разрушенного свинарника, впервые столкнувшись с тем, что даже в лучшем из миров не все можно купить за деньги.

Припоминаю, что, пока я сидел так, ко мне подошел один мой клубный знакомец, от которого я не раз спасался бегством, и, устроившись рядом со мной, начал болтать. Человек он был невысокий, но с пронзительным голосом; такого не хочешь, а услышишь. Он тараторил и тараторил, а я ненавидел его, пытаясь думать под потоком слов. Теперь я понимаю, что он спас меня, отвлек от себя. Свежая рана кровоточила. Я силился осмыслить немыслимое. Я принимал без рассуждений, что Одри ко мне привязана. Она была естественным дополнением моего комфорта. Я нуждался в ней, я сам ее выбрал и был вполне доволен, а следовательно, всё было распрекрасно. И теперь мне приходилось принять невероятный факт, что я ее потерял.

Письмо Одри стало зеркалом, в котором я увидел себя. Сказала она мало, но я понял. Мое самоупоение разлетелось в клочья — и что-то еще, более глубокое. Теперь я понял, что любил ее, хотя и сам не знал, что способен на такую любовь.

А приятель всё говорил и говорил.

По-видимому, упорная, безостановочная речь более эффективна во время беды, чем молчаливое сочувствие. До определенного момента она бесит, но как только этот момент минует, начинает действовать успокаивающе. По крайней мере, так случилось со мной. Постепенно я обнаружил, что меньше ненавижу приятеля, вскоре стал прислушиваться, а там и откликаться. До ухода из клуба первая бешеная ярость поулеглась, и я побрел слабый, беспомощный, но спокойный, начинать новую жизнь.


Прошло три года, прежде чем я встретил Синтию. Эти годы я провел, скитаясь по разным странам. Наконец я снова прибился к Лондону, и снова стал вести жизнь, внешне похожую на ту, что вел до встречи с Одри. Мой прежний круг знакомств был широк, и я легко связал оборванные нити. Завел я и новых друзей и среди них — Синтию Дрэссилис.

Мне нравилась Синтия, и мне было жаль её. Приблизительно в то время, когда я встретил её, я испытывал жалость почти ко всем. Кто на собраниях общины возгорается верой сильнее всех? Дурной негр, конечно. В моем случае это приняло форму борьбы с себялюбием. Я никогда не умел делать что-то наполовину или, скажем, с чувством меры. Эгоистом я был до мозга костей. А теперь, когда судьба вышибла из меня этот порок, я обнаружил, что проникся почти болезненным сочувствиям к чужим несчастьям.

Синтию мне было жаль чрезвычайно. Я часто встречал её мать и уже потому жалел ее. Миссис Дрэссилис — из тех, кто мне активно не нравится. Вдова, оставшаяся с кое-какими средствами, успешно соединяла алчность, ворчливость и жеманство. В Кенсингтоне полно подобных женщин. Подобно Старому Мореходу, они причитают: «Вода, вода, везде вода, а жажду не утолишь», только воду в их случае заменяют деньги. Деньги окружали миссис Дрэссилис со всех сторон, но получала она их редко и в мизерных количествах. Любой из её родственников по мужу мог бы, пожелай он, утроить её ежегодный доход без малейшего для себя ущерба, однако ни один не желал. Они ее не одобряли. По их мнению, высокородный Хьюго Дрэссилис женился на женщине ниже себя — не настолько ниже, чтобы женитьбу нельзя было упоминать, но все-таки ниже. Родственники относились к жене с холодной вежливостью, а к вдове — с почти ледяной.

Старший брат Хьюго граф Уэстберн никогда не любил красивую, но явно второсортную дочь провинциального адвоката, которую Хьюго представил семье одним памятным летом. Удвоив доход от страховки и приглашая Синтию раз в год в семейное гнездо, когда та была маленькой, он сделал всё, что от него ожидали. По крайней мере, так он считал.

Он, но не миссис Дрэссилис. Она рассчитывала на гораздо большее. И крах надежд погубил её характер, внешность, а заодно спокойствие всех, кто хоть как-то соприкасался с ней.

Меня раздражало, когда я случайно слышал, как люди называли Синтию жесткой. Сам я жесткости в ней не замечал, хотя, видит Бог, на её долю пришлось достаточно испытаний. Для меня она всегда была милой и приветливой.

Дружба наша была безопасной. Наши умонастроения настолько совпадали, что у меня и порыва не возникало влюбиться. Я слишком хорошо её знал, мне не предстояло сделать никаких открытий. Я всегда мог легко читать в её честной и простой душе. Не осталось ни капельки того ощущения, что есть нечто скрытое, а именно это обычно ведет к любви. Мы достигли границ дружбы, переходить которые никто из нас не желал.

И вдруг на балу у Флетчеров я предложил Синтии выйти за меня замуж, а она согласилась.


Оглядываясь назад, я вижу, что, хотя непосредственный толчок дал Тэнкервилл Гиффорд, вся ответственность лежит на Одри. Она сделала меня человечным, способным на сочувствие, а именно сочувствие и заставило меня выговорить те слова.

Но непосредственной причиной был, конечно, молодой Гиффорд.

На Марлоу Сквер, где жили Синтия с матерью, я чуть опоздал и нашел ярко разодетую миссис Дрэссилис в гостиной с бледным молодым человеком. Звался он Тэнкервилл Гиффорд, а для его близких друзей, в число которых я не входил, — Тэнки. Так же его именовали и в личных колонках глянцевых спортивных еженедельников.

Я частенько встречал его в ресторанах. Однажды в «Эмпайре» кто-то нас познакомил. Но он был нетрезв, и упустил интеллектуальное удовольствие, какое могло ему доставить знакомство со мной. Как всякий, кто вращается в лондонских кругах, я знал про него всё. Краткая его характеристика — грубиян и хам и, не принадлежи гостиная миссис Дрэссилис, я бы удивился, найдя его тут.

Хозяйка представила нас друг другу.

— Мне кажется, мы знакомы, — заметил я. Он посмотрел на меня стеклянным взором.

— Не припоминаю. Я ничуть не удивился.

В эту минуту вошла Синтия. Уголком глаза я заметил, что на лице Тэнки отразилось смутное неудовольствие, поскольку она явно мне обрадовалась.

Выглядела она потрясающе: высокая, эффектная, с прекрасными манерами. Простое платье смотрелось ещё благороднее в сравнении с кричащим блеском матери. Черный цвет красиво оттенял чистую белизну её лица и светло-золотистые волосы.

— Вы опоздали, Питер, — взглянула она на часы.

— Знаю. Виноват.

— Ну, пора и двигаться, — вступил Тэнки. — Мое такси ждет.

— Позвоните, пожалуйста, мистер Гиффорд, — попросила миссис Дрэссилис. — Я прикажу Паркеру подозвать еще одно.

— Повезите меня в своем, — услышал я шепот в самое ухо.

Я оглянулся на Синтию. Выражение её лица не переменилось. Потом я перевел взгляд на Тэнки и понял все. Я уже замечал выражение дохлой рыбы на его лице, когда меня знакомили с ним в «Эмпайре».

— Вы с мистером Гиффордом можете ехать в моем такси, — предложил я миссис Дрэссилис, — а мы поедем следом.

Миссис Дрэссилис отвергла предложение. Мне показалось, что резкую нотку в ее голосе Тэнки не заметил, но для меня она прозвучала пронзительно, как пение горна.

— Я не тороплюсь! — заявила она. — Мистер Гиффорд, вы отвезете Синтию? А мы с мистером Бернсом поедем следом. Встретите Паркера на лестнице, прикажите ему вызвать другое такси.

Когда дверь за ними закрылась, она накинулась на меня, точно разноцветная змея.

— Как вы можете, Питер, быть таким удивительно бестактным? — закричала она. — Вы тупица! У вас, что, глаз нет?

— Простите… — забормотал я

— Он ведь обожает её!

— Очень жаль.

— Почему это?

— Мне жалко Синтию.

Она точно сжалась внутри платья. Глаза у неё сверкали. Во рту у меня пересохло и бурно заколотилось сердце. Оба мы разозлились не на шутку. Такая минута зрела уже давно, и мы оба знали это. Лично я был рад, что она наступила. Когда человека глубоко затрагивает что-то, великое облегчение высказаться напрямую.

— О-о, — выдохнула она наконец, и голос её дрожал. Она изо всех сил старалась удержать контроль над собой. — Ах, что вам до моей дочери, мистер Бернс!

— Она мой большой друг.

— Что ж, очень по-дружески погубить ее единственный шанс.

— Если шанс — мистер Гиффорд, то да.

— Что вы имеете в виду? — едва не задохнулась она. — Я всё вижу, все понимаю. Я намерена положить этому коней. Слышите? Если я впустила вас в дом, если вам позволено приходить и уходить, когда вам вздумается, как домашнему коту, то вы возомнили…

— Я возомнил… — подсказал я.

— Что можете встать на пути Синтии. Пользуетесь тем, что давно нас знаете, и монополизируете её внимание. Вы губите ее шансы. Вы…

Тут появился бесценный Паркер и сообщил, что такси ждет у дверей.

До дома Флетчеров мы доехали в молчании. Ни один из нас не сумел воскресить тот первый бесшабашный восторг, который нес нас через начальные стадии конфликта, а продолжать ссору в менее вдохновенном состоянии было невозможно. Мы наслаждались блаженным периодом отдыха между раундами.

Когда я вошел в бальный зал, как раз заканчивался вальс. Синтия, статуя в черном, кружилась с Тэнки. Когда музыка смолкла, они оказались как раз напротив меня. Оглянувшись через плечо, она меня заметила и, высвободившись, быстро двинулась ко мне.

— Уведите меня, — тихонько попросила она. — Куда угодно! Быстрее!

Было не до того, чтобы соблюдать этикет бального зала. Тэнки, ошарашенный внезапно наступившим одиночеством, силился, судя по выражению его лица, сосредоточиться на решении загадки. Пара, направлявшаяся к двери, загородила нас от него, и мы вслед за ней выскользнули из зала.

Оба мы молчали, пока не дошли до маленькой комнатки, где я раньше размышлял.

Синтия присела, бледная и несчастная.

— О, Боже! — вздохнула она.

Я понял. Мне воочию представилась её поездка в такси, эти танцы, кошмарные перерывы между ними… Всё случилось внезапно.

Я взял ее за руку. Она с измученной улыбкой повернулась ко мне. В глазах у неё блестели слезы… Я услышал свои слова…


Сияющими глазами Синтия смотрела на меня. Всю её усталость как рукой сняло.

Я смотрел на нее. Чего-то недоставало. Я почувствовал, еще когда говорил, что голосу моему не хватает убежденности. И тут я понял, в чем дело. Не было таинственности. Мы слишком хорошо знали друг друга. Дружба убивает любовь.

Синтия выразила мои мысли словами.

— Мы всегда были как брат и сестра, — с сомнением проговорила она.

— До сегодняшнего вечера.

— А сегодня что-то переменилось? Я действительно вам нужна?

Нужна ли? Я пытался задать этот вопрос себе и ответить честно. Да, в некотором роде сегодня я переменился. Добавилось восхищение её хрупкостью, обострилась жалость. Всем сердцем мне хотелось помочь ей, избавить от жуткого окружения, сделать счастливой. Но нужна ли она мне в том смысле, в каком она употребила это слово? Скажем так, как Одри? Я поморщился. Одри канула в прошлое, но мне было больно вспоминать о ней. Быть может, огонь погас оттого, что я стал на пять лет старше? Я прогнал всякие сомнения.

— Да, сегодня вечером я переменился. — И наклонившись, я поцеловал Синтию. У меня было такое чувство, будто я бросаю кому-то вызов. А потом я понял, что бросаю вызов себе.

Я налил горячего кофе из фляжки, которую Смит, мой слуга, наполнил для меня к моему возвращению. Кофе вдохнул в меня жизнь, угнетенность исчезла. Но осталось саднящее беспокойство, дурное предчувствие на самом донышке души.

Я сделал шаг в темноте. Я боялся за Синтию. Я взялся дать ей счастье. Уверен ли я, что мне это удастся? Рыцарский пыл угас, и зашевелились сомнения.

Одри отняла у меня то, чего я не мог возродить. Мечту, вот, пожалуй, самое точное определение. С Синтией я всегда буду стоять на твердой земле. К концу главы мы станем друзьями. И ничего больше.

Я обнаружил, что испытываю к Синтии острую жалость. Её будущее со мной виделось мне как долгие годы невыносимой скуки. Она слишком хороша, чтобы связывать свою жизнь с опустошенным человеком.

Я хлебнул еще кофе, и настроение переменилось. Даже в серое зимнее утро мужчина тридцати лет и отменного здоровья не может долго прикидываться развалиной, да еще если он утешается горячим кофе.

Моя душа обрела равновесие. Я посмеялся над собой, сентиментальным обманщиком. Разумеется, я могу сделать её счастливой. Ни одна другая пара не подходит друг другу лучше. А что до первого крушения, которое я раздул до настоящей трагедии, это просто эпизод моей юности. Смехотворный случай, который я отныне изгоню из своей жизни.

Я быстро подошел к столу и вынул фотографию.

Нет, четыре часа утра — определенно не то время, чтобы человек проявлял целеустремленность и решительность. Я дрогнул. Я намеревался порвать фото в клочки без единого взгляда и выбросить в мусорную корзинку. Но взглянул и заколебался.

Девушка на снимке, невысокая и нежная, смотрела прямо на меня большими глазами, с вызовом встречавшими мой взгляд. Как хорошо я помнил эти ирландские синие глаза под выразительными бровями. Как точно поймал фотограф этот полумечтательный, полудерзкий взгляд, вздернутый подбородок, изогнувшиеся в улыбке губы.

Все мои сомнения снова нахлынули. Только ли сентиментальность тому причиной, дань предутренней тоске по улетающим годам или Одри и вправду заполонила мою душу и стояла стражем у входа, чтобы ни одна преемница не могла захватить её место?

Ответа не было, если не считать ответом то, что я снова убрал фото на прежнее место. Решать сейчас нельзя, чувствовал я. Всё оказалось труднее, чем мне представлялось.

Когда я лег в постель, ко мне вернулась прежняя мрачность. Я беспокойно, долго крутился, ожидая сна.

После пробуждения последняя связная мысль всё так же ясно сидела у меня в голове. Это была жаркая клятва — пусть будет что будет, пусть эти ирландские глаза преследуют меня до самой смерти, но я останусь верным Синтии!

2

Телефонный звонок раздался как раз тогда, когда я собирался ехать на Марлоу Сквер, сообщить миссис Дрэссилис о положении дел. Синтия, наверное, уже рассказала ей новость, это до некоторой степени снимет неловкость разговора, но воспоминание о вчерашней стычке мешало мне радоваться новой встрече.

Когда я снял трубку, то услышал голос Синтии.

— Алло, Питер, это вы? Я хочу, чтобы вы немедленно приехали.

— Я как раз выходил.

— Нет, не на Марлоу Сквер. Я не там. Я в «Гвельфе». Спросите люкс миссис Форд. Это очень важно. Всё расскажу при встрече. Приходите скорее.

Для визита в отель «Гвельф» моя квартира расположена лучше некуда. Пешком я дошел туда за две минуты. Люкс миссис Форд располагался на третьем этаже. Я позвонил, и мне открыла Синтия.

— Входите! Какой вы милый, что так быстро.

— Да я живу прямо за углом.

Она закрыла дверь, и мы в первый раз взглянули друг на друга. Не могу сказать, чтобы я нервничал, но определенно чувствовал некую странность. Прошлый вечер представлялся далеким и чуточку нереальным. Наверное, я это как-то показал, потому что Синтия вдруг нарушила повисшую паузу коротким смешком.

— Питер, да вы смущаетесь!

Я пылко, но без подлинной убежденности бросился отрицать обвинение, хотя и вправду был смущен.

— А должны бы, — заключила она. — Вчера, когда я выглядела необыкновенно красивой в своем новом платье, вы сделали мне предложение. Теперь вы снова смотрите на меня спокойными глазами и, наверное, прикидываете, как бы пойти на попятную, не ранив моих чувств?

Я улыбнулся, Синтия — нет. Перестал улыбаться и я. Она смотрела на меня как-то непонятно.

— Питер, — серьезно спросила она, — вы уверены?

— Моя дорогая! Ну что это с вами?

— Вы действительно уверены? — настаивала она.

— Абсолютно. Целиком и полностью. — Передо мной мелькнуло видение больших глаз, глядящих на меня с фото. Мелькнуло и исчезло. Я поцеловал Синтию.

— Какие у вас пышные волосы, — заметил я. — Настоящее безобразие их прятать. — Она не откликнулась. — Сегодня, Синтия, вы в странном настроении, — продолжал я. — Что случилось?

— Я думаю.

— Не надо. Ну что такое? — Меня осенило. — А! Миссис Дрэссилис рассердилась из-за…

— Да нет, мама в восторге. Вы ей всегда нравились. Я с трудом скрыл усмешку.

— Тогда что же? — допытывался я. — Устали после танцев?

— Нет, не так всё просто.

— Так расскажите.

— Трудно всё передать словами…

— А вы попробуйте.

Отвернувшись, Синтия поиграла с бумагами на столе. Помолчала с минуту.

— Я очень тревожилась, Питер, — наконец приступила она. — Вы такой рыцарственный, жертвенный. Истинный Дон Кихот. Меня тревожит, что вы женитесь на мне только из-за того, что вам меня жаль. Так? Нет, молчите. Я расскажу сама, если позволите мне высказать, что у меня на душе. Мы уже два года знаем друг друга. Вам обо мне известно всё. Вы знаете, как… как я несчастлива дома. Вы женитесь на мне, потому что хотите вытащить меня оттуда?

— Моя дорогая!

— Вы не ответили на мой вопрос.

— Я ответил на него две минуты назад, когда вы спрашивали…

— Так вы меня любите?

— Да.

Все это время Синтия отворачивала от меня лицо, но теперь обернулась и пристально взглянула мне в глаза. Сознаюсь, я даже вздрогнул. Её слова поразили меня еще больше:

— Питер, вы любите меня так же сильно, как любили Одри Блейк?

В минуту, отделившую её слова от моего ответа, ум у меня метался туда-сюда, силясь припомнить, при каких же обстоятельствах я упоминал при ней Одри. Я был уверен, что ни при каких. Я никогда ни с кем не говорил про Одри.

В каждом, даже самом уравновешенном человеке таится зернышко зловещих суеверий. А я не особенно уравновешен, и у меня их не один гран. Я был потрясен. С той самой минуты, как я сделал Синтии предложение, мне казалось, будто призрак Одри вернулся в мою жизнь.

— Господи Боже! — вскричал я. — Что вы знаете про Одри?

Она снова отвернулась.

— Видимо, это имя сильно вас задело.

— Если спросить старого солдата, — пустился я в оправдания, — он скажет, что рана даже спустя долгое время порой причиняет боль.

— Нет. Если она действительно зажила.

— Да. Даже когда зажила и когда ты едва помнишь, по какой глупости ее получил.

Синтия молчала.

— Откуда вы услышали… про неё? — спросил я.

— Когда мы только что познакомились, а, может, вскоре после этого я случайно разговорилась с вашим другом, и он рассказал мне, что вы были помолвлены с девушкой по имени Одри Блейк. Он должен был быть вашим шафером, но вы написали ему, что свадьба отменяется. А потом вы исчезли, и никто целых три года вас не видел.

— Да. Всё это правда.

— Роман у вас, Питер, был серьезным. Такой роман трудно забыть.

Я вымученно улыбнулся, улыбка получилась не очень убедительной. Мне не хотелось обсуждать Одри.

— Забыть почти невозможно, — согласился я, — разве что у человека на редкость плохая память.

— Я не об этом. Вы понимаете, что я подразумевала под «забыть»?

— Да, — откликнулся я, — понимаю.

Синтия быстро подошла ко мне и, взяв за плечи, заглянула мне в лицо.

— Питер, вы можете честно мне сказать, что забыли её, — в том смысле, какой подразумеваю я?

— Да.

И опять на меня нахлынуло прежнее чувство — то странное ощущение, будто я бросаю вызов самому себе.

— Она не стоит между нами?

— Нет.

Выговорил я это слово с усилием, словно какая-то частичка подсознания изо всех сил мешала мне.

На лице у Синтии появилась ласковая улыбка. Она подняла ко мне голову, и я обнял её, но она отодвинулась с легким смешком. Всё её поведение переменилось. Совсем другая девушка серьезно смотрела мне в глаза.

— Ой-ой, какие у вас мускулы! Вы прямо смяли меня. Наверное, вы превосходно играли в футбол, как и мистер Бростер.

Ответил я не сразу. Я не мог упаковать сильные эмоции и сунуть их на полку, как только в них отпала надобность. Я медленно приспосабливался к новой тональности разговора.

— Кто такой Бростер? — наконец поинтересовался я.

— Учитель, — она развернула меня и ткнула пальцем на стул — вот этого.

Портрет, стоявший на стуле, я заметил, еще когда входил, но не особо к нему приглядывался. Теперь я всмотрелся повнимательнее. Очень грубо написанное изображение на редкость противного мальчишки лет десяти-одиннадцати.

— Да? Вот бедняга! Что ж, у всех свои неприятности. А кто этот юный головорез? Не ваш друг, я надеюсь?

— Это Огден. Сын миссис Форд. Тут истинная трагедия.

— Может, это он только на портрете такой. Мальчишка и вправду косит или его так художник увидел?

— Не смейтесь. Сердце Несты разбито. Она потеряла этого мальчика.

Я смутился.

— Он умер? Виноват, виноват. Ни за что не стал бы…

— Да нет, он жив-здоров. Но для нее — умер. Суд отдал его под опеку папаши.

— Суд?

— Миссис Форд была женой Элмера Форда, американского миллионера. Они развелись год назад.

— Понятно.

Синтия неотрывно смотрела на портрет.

— Этот мальчик — в своем роде знаменитость. В Америке его называют «Золотце ты наше».

— Почему же?

— Так уж прозвали похитители. Его много раз пытались похитить.

Замолчав, она непонятно взглянула на меня.

— А сегодня, Питер, сделала попытку и я. Поехала в деревню, где жил мальчик, и похитила его.

— Синтия! Господи, что вы говорите?

— Разве вы не поняли? Я сделала это ради Несты. У нее разрывалось сердце из-за того, что она не могла видеть сына. Вот я и украла его, прокравшись в дом. И привезла сюда.

Не знаю, отразилось ли на лице всё мое изумление. Надеюсь, нет, потому что у меня просто ум за разум зашел. Полнейшее хладнокровие, с каким Синтия рассказывала об этой выходке, совершенно сбивало меня с толку.

— Вы шутите?

— Нет. Я правда его украла.

— Господи Боже! А закон! Ведь это уголовное преступление!

— Ну, а я это сделала. Людям вроде Элмера Форда нельзя доверять опеку над ребенком. Вы его не знаете, а он бессовестный финансист, только и думает о деньгах. Мальчику нельзя расти в такой атмосфере в самом впечатлительном возрасте. Это погубит все доброе, что в нем есть.

Мой ум все еще беспомощно увязал в юридическом аспекте дела.

— Но, Синтия, похищение — это похищение! Закон не принимает во внимание мотивов. А если бы вас поймали…

Она резко перебила меня:

— А вы, Питер, побоялись бы пойти на это?

— Ну… — промямлил я. Такой вариант мне и в голову не приходил.

— Я не верю, чтобы вы на это решились. Но если я попрошу вас, то ради меня…

— Синтия, похищение — это… Это низость.

— Я же ее сделала. Разве вы презираете меня? Никакого достойного ответа придумать я не мог.

— Питер, — продолжала она, — я понимаю ваши муки совести. Но разве вы не видите, что наше похищение в корне отличается от обычных, которые вам, естественно, противны? Мы лишь увозим мальчика из окружения, которое наносит ему вред, к матери, которая его обожает. Здесь нет ничего дурного. Наоборот, это замечательно!

Синтия приостановилась.

— Питер, вы сделаете это ради меня?

— Я не понимаю, — слабо противился я. — Это ведь уже сделано. Вы же сами похитили его.

— Да, но меня выследили, и его увезли обратно! И теперь я хочу, чтобы попытались вы. — Она подошла ко мне ближе. — Питер, неужели вы не понимаете, что будет означать для меня, если вы согласитесь? Я всего лишь человек, и в глубине души невольно ревную к Одри Блейк. Нет, ничего не говорите. Словами меня не излечить. Вот если бы вы решились на похищение ради меня, я успокоюсь. Тогда я буду уверена.

Она стояла совсем близко от меня, держа меня за руку и заглядывая мне в лицо. Ощущение нереальности, преследовавшее меня с той минуты на танцах, нахлынуло с новой силой. Жизнь перестала быть упорядоченной, когда один день спокойно сменяется другим без треволнений и происшествий. Теперь ее ровный поток забурлил стремнинами, и меня закрутило на них.

— Питер, вы сделаете это? Скажите «да»! Голос, вероятно — мой, ответил:

— Да…

— Дорогой мой!

Толкнув меня в кресло, Синтия присела на подлокотник, сжала мою руку и заговорила поразительно деловито:

— Слушайте. Я расскажу, как мы всё организуем.

У меня, пока она рассказывала, родилось ощущение, что она с самого начала была уверена в самой существенной детали её плана — моем согласии. У женщин так развита интуиция.

3

Оглядываясь назад, я могу установить точно момент, после которого вся эта безумная авантюра, в какую я ввязался, перестала быть больным сновидением, от которого я смутно надеялся очнуться, и приняла форму ближайшего будущего. Этот момент — наша встреча с Арнольдом Эбни в клубе.

До тех пор вся затея представлялась мне чисто иллюзорной. Я узнал от Синтии, что Огдена скоро отправят в частную приготовительную школу. Я должен проникнуть туда и, улучив момент, выкрасть мальчишку. Но мне казалось, что помехи на пути этого ясного плана непреодолимы. Во-первых, как мы узнаем, какую из миллиона частных школ Англии выберет мистер Форд или мистер Мэнник? Во-вторых, интрига, с помощью которой предполагалось, что я триумфально внедрюсь в школу, когда (или если) мы найдем её, представлялась мне совершенно невероятной. Я должен буду выступить, наставляла меня Синтия, в роли молодого человека с деньгами, желающего выучиться делу, чтобы организовать такую школу самому. Возражение было одно — я абсолютно ничего подобного не желал. У меня и внешность совсем не та, не похож я на человека с такими замыслами. Всё это я изложил Синтии.

— Меня за один день разоблачат, — убеждал я. — Человек, который желает открыть школу, должен быть… ну, башковитым. Я же ничего не знаю.

— Вы кончили университет.

— Н-да, кончил. Только все забыл.

— Неважно. У вас есть деньги. Любой, у кого есть деньги, может открыть школу. Никто не удивится.

Это показалось мне чудовищным поклепом на нашу образовательную систему, но по размышлении я признал правоту Синтии. Владелец частной школы, если он человек богатый, не должен преподавать, так же как импресарио не должен писать пьесы.

— Ладно, это пока что оставим, — сказал я. — Но вот настоящая проблема. Как вы намереваетесь узнать, какую школу выбрал Форд?

— Да я уже выяснила, вернее, выяснила Неста. Она наняла частного сыщика. Всё оказалось очень просто. Огдена посылают к некоему мистеру Эбни. Название школы — «Сэнстед Хаус». Это где-то в Хэмпшире. Совсем небольшая школа, но там полно маленьких графчиков, герцогинят и тому подобное. Младший брат лорда Маунтри Огастес Бэкфорд тоже учится там.

Лорда Маунтри и его семью я хорошо знал несколько лет назад. Огастеса припоминал смутно.

— Маунтри? Вы его знаете? Он учился со мной в Оксфорде. Синтия заинтересовалась.

— А что он за человек?

— Очень неплохой. Немножко глуповатый. Давно его не видел.

— Он друг Несты. Я встретила его однажды. Он станет вам рекомендацией.

— Кем-кем?

— Вам же понадобится рекомендация. По крайней мере, я так думаю. Ну и вообще, если вы скажете, что знакомы с лордом Маунтри, то будет проще договариваться с Эбни, ведь этот Огастес в его школе.

— А Маунтри все известно? Вы ему рассказали, зачем я хочу поехать в школу?

— Не я, Неста. Он решил, что вы поступаете как настоящий мужчина. Мистеру Эбни он скажет всё, что нам понадобится. Кстати, Питер, вам придется заплатить что-то директору. Неста, конечно, оплатит расходы.

Тут я в первый и единственный раз выступил с твердым заявлением:

— Нет. Она, конечно, очень добра, но все это — любительская затея. Я иду на это ради вас, и за всё заплачу сам. Господи! Вообразить только, ещё и деньги за такую работу брать!

— Вы такой милый, Питер. — Синтия взглянула на меня довольно странно и после легкой паузы сказала: — Ну, а теперь — за дело.

И мы вместе состряпали письмо, в результате которого и состоялась двумя днями позже важная встреча в клубе с Арнольдом Эбни, магистром гуманитарных наук из «Сэнстед Хауса», Хэмпшир.


Мистер Эбни оказался долговязым, вкрадчивым, благожелательным человеком с оксфордскими манерами, высоким лбом, тонкими белыми руками и воркующей интонацией. В общем, он производил впечатление скрытой важности, точно постоянно находился в контакте с великими. Было в нем нечто от семейного адвоката, которому поверяют свои секреты герцоги, и что-то от капеллана королевского замка.

Ключ к своему характеру он раскрыл в первую же минуту нашего знакомства. Мы только что уселись за стол в курительной, когда мимо прошаркал пожилой джентльмен, бегло кивнув нам на ходу. Мой собеседник тут же, чуть ли не конвульсивно вскочив на ноги, ответил на поклон и снова медленно опустился в кресло.

— Герцог Дивайзис, — полушепотом сообщил он. — Достойнейший человек. Крайне. Его племянник лорд Роналд Стоксхей был одним из моих учеников. Замечательный юноша.

Я заключил, что в груди мистера Эбни еще горит старый феодальный дух.

Мы приступили к делу.

— Итак, мистер Бернс, вы желаете стать одним из нас? Войти в гильдию преподавателей?

Я попытался изобразить, будто только того и жажду.

— Что ж, при определенных обстоятельствах, в которых… э… могу сказать, нахожусь и я сам, нет более радостной профессии. Работа наша очень важна. А как поразительно наблюдать за развитием молодых жизней! Что там, помогать им развиваться. В моем случае, могу добавить, существует дополнительный интерес — в моей школе формируются умы мальчиков, которые в один прекрасный день займут место среди наследственных законодателей, этой маленькой кучки энтузиастов, которые, несмотря на вульгарные атаки крикунов-демагогов, по-прежнему вносят свою лепту, и немалую, в благосостояние Англии. Н-да…

Он приостановился. Я сказал, что придерживаюсь того же мнения.

— Вы ведь выпускник Оксфорда, мистер Бернс? По-моему, так вы писали? А-а, вот ваше письмо. Да, именно. Вы учились в… э… а, да. Прекраснейший колледж. И декан его — мой старинный друг. Может, вы знали моего бывшего ученика лорда Ролло? Хотя нет, он учился там после вас. Превосходнейший юноша. Изумительный… Вы получили степень? Да, получили. И представляли университет в командах крикета и регби. Чудесно! Mens sana in… э… corpore sano.[1]В здоровом теле — здоровый дух (лат.). О, как это верно!

Бережно сложив письмо, он снова убрал его в карман.

— Ваша главная цель поступления в мою школу, мистер Бернс, как я понимаю… э… узнать основы дела. У вас мало или совсем нет опыта?

— Нет, никакого.

— Следовательно, лучше всего для вас, несомненно, поработать какое-то время учителем. Таким образом вы получите глубокие знания, научитесь ориентироваться в лабиринтах нашей профессии, что сослужит вам хорошую службу, когда вы станете организовывать собственную школу. Учительству можно научиться только на практике. «Только те, кто… э… смело встречает опасности, постигают её тайну». Да, я, безусловно, рекомендовал бы вам начать с нижней ступеньки, покрутиться хотя бы какое-то время в колесе практики.

— Конечно, — покивал я. — Само собой.

Он остался доволен моим согласием. Я заметил, что директор облегченно вздохнул. Думаю, он ожидал, что я заартачусь, услышав о практической работе.

— Так совпало, — продолжил он, — что мой учитель классических языков уволился в конце последнего семестра. Я хотел обратиться в агентство, когда получил ваше письмо. Как вы считаете, вы… э…

Мне надо было подумать. Я чувствовал добрую расположенность к Арнольду Эбни, и мне не хотелось наносить ему слишком существенный урон. Я намеревался украсть у него мальчишку, который, как ни формируй его ум, не превратится в законодателя страны, но, несомненно, вносил свою лепту в ежегодный доход директора и не желал усугублять свое преступление, выступая к тому же и в роли бесполезного учителя. Что ж, рассудил я, пусть я и не Джоуитт,[2] Джуит (Джауит) Бенджамен (1817–1893) — английский знаток античности, с 1870 г. — ректор Оксфордского колледжа Бэллиол. но все-таки латынь и греческий знаю достаточно и сумею обучить начаткам этих языков маленьких мальчиков. Совесть моя успокоилась.

— С радостью, — ответил я.

— Ну и отлично. Тогда давайте считать, что это… э… решено, — заключил мистер Эбни.

Повисла пауза. Мой собеседник начал чуть беспокойно поигрывать пепельницей. Я недоумевал, в чем дело. А потом меня осенило. Мы подошли к низменному — нам предстояло обсудить условия.

Поняв это, я сообразил, как смогу бросить еще одну подачку своей требовательной совести. В конце концов, всё дело упиралось в твердые деньги. Похитив Огдена, я лишу мистера Эбни денег, но, выплатив вознаграждение, верну их.

Я быстренько прикинул: сейчас Огдену около тринадцати лет. Возрастной предел в приготовительной школе приблизительно до пятнадцати. В любом случае пестовать его «Сэнстед Хаус» мог только один год. О гонораре мистера Эбни придется догадываться. Для гарантии я определил сумму по максимуму и, сразу переходя к сути, назвал цифру.

Она оказалась вполне удовлетворительной. Моя мысленная арифметика была достойна похвалы. Мистер Эбни просиял. За чаем с пышками мы с ним подружились. Я и вообразить не мог, что существует столько теорий преподавания, сколько я услышал за эти полчаса.

Распрощались мы у парадной двери клуба. Эбни сиял благостной улыбкой с крыльца.

— До свидания, мистер Бернс, до свидания. Встретимся при… э… Филиппах.[3] Встретимся при Филиппах — слова из шекспировского Юлия Цезаря (IV, 3), восходящие к Плутарху. Филиппы — древний город в Македонии, где Марк Антоний победил Брута и Кассия.


Добравшись домой, я вызвал звонком Смита.

— Смит, — сказал я, — завтра вы первым делом купите для меня кое-какие книги. Названия лучше записать.

Слуга послюнил карандаш.

— Латинская грамматика.

— Да, сэр.

— Греческая грамматика.

— Да, сэр.

— «Легкие переложения в прозе» Бродли Арнольда.

— Да, сэр.

— И «Галльская война» Цезаря.

— Не уловил имя, сэр.

— Це-зарь.

— Спасибо, сэр. Что-нибудь еще?

— Нет, это всё.

— Хорошо, сэр.

И он бочком удалился из комнаты.

Слава Богу, Смит всегда считал меня сумасшедшим, а потому никаким моим просьбам не удивляется.

Глава II

«Сэнстед Хаус» был внушительным строением в георгианском стиле. Квадратный дом стоял посередине участка в девять акров. Как я узнал, прежде дом был частным владением и принадлежал семье по фамилии Бун. В свои ранние дни поместье было обширным, но течение лет внесло перемены в жизнь Бунов. Из-за денежных потерь им пришлось продать часть земли. Появились новые дороги, отрезая порции от участка. Новые способы путешествий увлекли членов семьи из дома. Прежняя устоявшаяся жизнь деревни тоже переменилась, и в конце концов последний из Бунов пришел к заключению, что содержать такой большой и дорогой дом не стоит.

Превращение дома в школу было естественным. Для обычного покупателя он был слишком велик, а поместье, уменьшившись в размерах, стало неподходящим для богачей. Полковник Бун был рад продать дом мистеру Эбни, и школа начала свое существование.

Для школы здесь имелись все необходимые условия. Дом стоял на отшибе. Деревня находилась в двух милях от его ворот. Неподалеку море. Площадка для игры в крикет, поле для футбола, а внутри дома — множество комнат самых разных размеров, подходящих и для классов, и для спален.

Когда я приехал туда, помимо мистера Эбни, меня самого, еще одного учителя по имени Глоссоп и домоправительницы в доме жили 24 мальчика, дворецкий, кухарка, слуга на все руки и две служанки, одна помогала на кухне, вторая прислуживала за столом. В общем, настоящая маленькая колония, отрезанная от внешнего мира.

Кроме мистера Эбни и Глоссопа, унылого, нервного и манерного человека, я перекинулся словом в мой первый вечер с Уайтом, дворецким. Есть люди, которые нравятся с первого взгляда. Уайт был таким. Даже для дворецкого он обладал поразительно приятными манерами, но у него не было суровой холодности, какую я замечал у его коллег.

Он помог мне распаковать вещи, а между делом мы болтали. Был он среднего роста, плотный и мускулистый, и двигался с прытью, не свойственной дворецким. Из некоторых оброненных им замечаний я сделал вывод, что он много путешествовал. В общем, Уайт заинтересовал меня. У него было чувство юмора, а те полчаса, что я провел с Глоссопом, заставили меня ценить юмор. Я выяснил, что он, как и я, тут новичок. Его предшественник неожиданно уволился летом, и Уайт нанялся на работу приблизительно в одно время со мной. Мы согласились, что местечко симпатичное. Уайт, как я понял, считал уединенность плюсом. Ему не очень нравилось деревенское общество.

На следующее утро в восемь часов началась моя работа. В первый же день все мои представления об учителе частной школы перевернулись. До сих пор я считал, что время эти учителя проводят играючи. Но я смотрел со стороны. Мое мнение складывалось из наблюдений, сделанных в моей частной школе, когда учителя принадлежали к касте, вызывающей зависть. Им завидовали все — спать они ложились, когда хотели, не делали уроков, их не могли высечь тростью. Тогда мне представлялось, что эти три фактора, в особенности последний, — чудесный фундамент для Идеальной Жизни.

Я не пробыл в «Сэнстед Хаусе» и двух дней, как в душу мне начали заползать сомнения. Мальчик, видящий, что учитель стоит и ничего не делает (как заманчиво!), не подозревает, что на самом деле бедолага поставлен в крайне тяжелые рамки. Он выполняет обязанности учителя, а выполнять их обязанности нелегко, особенно человеку вроде меня, который до сей поры жил привольно и беззаботно, защищенный от мелких неурядиц существенным доходом.

«Сэнстед Хаус» открыл мне глаза. Он меня ошеломил. Он показал мне, как часто я проявляю мягкость и неумелость, сам того не сознавая. Наверное, другие профессии требуют еше более мощного выплеска энергии, но для человека с частным доходом, который неспешно прогуливался по жизни, учительство — достаточно крепкая встряска. Она была нужна мне, и я её получил. Мне даже показалось, что мистер Эбни, интуитивно поняв, как благотворно подействует на мою душу жесткая дисциплина работы, по доброте своей предоставил мне полную возможность выполнять не только мои обязанности, но и большую часть своих. Потом я разговаривал с другими учителями и пришел к выводу, что директора частных школ делятся на две категории — трудяги и любители поездок в Лондон. Мистер Эбни принадлежал к последней. Мало того, сомневаюсь, что на всех просторах Южной Англии отыщется другой, более яркий представитель этой категории. Лондон притягивал его, точно магнит.

После завтрака он отводил меня в сторонку. Разговор катился всегда по одной колее:

— Э… мистер Бернс…

Я (боязливо чуя беду, как дикий зверь, пойманный в капкан, чует приближение охотника, пробирающегося лесом):

— Э…да?

— Боюсь, мне придется сегодня съездить в Лондон. Я получил важное письмо от… — и он называл имя какого-то родителя или потенциального родителя (под потенциальным я имею в виду такого, кто подумывал прислать к нам сына. У вас может быть хоть двадцать детей, и все же, если вы не отдаете их в его школу, директор не удостоит вас титула «родитель»).

Затем следовало:

— Он пожелал… э… увидеться со мной. (Или, если родитель уже получил свой титул, «Он желает обговорить кое-что со мной». Различие почти неприметное, но он всегда упирал на него.)

Вскоре такси увозило его по длинной дороге, и начиналась моя работа, а вместе с ней — и самодисциплина души, про которую я упоминал.

«Выполнение обязанностей» требует от человека немалых усилий. Приходилось отвечать на вопросы, разнимать драки, останавливать старших мальчиков, чтобы не мучили младших, останавливать младших, чтобы те не мучили самых маленьких, предотвращать швыряние камнями и ходьбу по мокрой траве, следить, чтобы не донимали кухарку, не дразнили собак, не производили слишком громкого шума. А заодно — препятствовать всем формам харакири: лазанию по деревьям, по водосточным трубам, свисанию из окон, катанию по перилам, глотанию карандашей и выпиванию чернил на спор («а тебе слабо.»).

Приходилось — с перерывами — совершать и другие подвиги: разрезать баранью ножку, раздавать пудинг, играть в футбол, читать молитвы, преподавать, загонять отставших в столовую и обходить спальни, проверяя, выключен ли свет. Это еще не все.

Мне хотелось угодить Синтии, если удастся, но выпадали минуты в первые дни, когда я недоумевал, как же мне урвать время для похищения. Ведь именно похитителю, как никому другому, требуется свободное время — выпестовать на досуге замыслы, выстроить планы.

Школы бывают разные. «Сэнстед Хаус» принадлежит к самому трудному сорту. Постоянные отлучки мистера Эбни немало отягчали бремя его учителей, особая почтительность к аристократии — еще больше. Старания превратить «Сэнстед Хаус» в место, где нежно лелеемые отпрыски ощущали бы как можно меньше временное отсутствие титулованных мамаш, привело его к благостной терпимости, которая и ангелов превратила бы в бесенят.

Успех или провал учителя, по-моему, — всего лишь вопрос удачи. У моего коллеги Глоссопа имелись почти все качества, необходимые для успеха, но ему не повезло. С надлежащей поддержкой мистера Эбни он сумел бы навести порядок в классе. Но сейчас у него всегда был бедлам, и когда директора заменял он, в школе царил хаос.

Мне же, напротив, повезло. По какой-то причине мальчики приняли меня. Почти в самом начале я насладился величайшим триумфом в жизни учителя: один мальчик смачно треснул по голове другого за то, что тот упорно продолжал шуметь, хотя я велел ему замолкнуть. Сомневаюсь, можно ли в другой области испытывать столь сладкий трепет от завоеванной популярности. Возможно, подобие этого чувства испытывают политические ораторы, когда их аудитория шумно требует изгнать возмутителя спокойствия, но всё равно по остроте своей это не сравнится с учительским. Учитель абсолютно беспомощен в классе, если мальчишки решат, что он им не нравится.

Только через неделю после начала семестра я познакомился с Золотцем.

Я с самого начала старался высмотреть его, и когда обнаружилось, что в школе мальчишки нет, растревожился не на шутку. Послала меня сюда Синтия, я тружусь, как в жизни не трудился, а может — всё зря?

Но как-то утром мистер Эбни отвел меня после завтрака в сторонку:

— Э… мистер Бернс…

Так в первый раз я услышал эти, вскоре такие знакомые, слова.

— Боюсь, мне придется сегодня съездить в Лондон. У меня важная встреча с отцом мальчика, который скоро приедет в нашу школу. Он пожелал… э… увидеться со мной.

Может, наконец-то Золотце!

И я оказался прав. На переменке ко мне подошел Огастес Бэкфорд. Брат лорда Маунтри был крепким мальчуганом с россыпью веснушек на носу. Два качества завоевали ему популярность и славу: он умел задерживать дыхание дольше любого другого мальчишки и всегда первым узнавал все сплетни.

— Сегодня вечером, сэр, приедет новый мальчик, — зашептал он, — американец. Я слышал, как директор сообщал об этом домоправительнице. Его фамилия Форд. Кажется, отец у него ужасно богатый. А вы хотите быть богатым, сэр? Я хотел бы. Если б я был богатым, то накупил бы себе много чего. Когда я вырасту, я стану богачом. Я слышал, как мой отец говорил про это с адвокатом. Скоро, сэр, приедет новая горничная. Я слышал, кухарка говорила Эмили. Вот я, хоть тресни, не стал бы горничной. Лучше уж кухаркой.

Мальчик на минуту задумался над этой альтернативой, а когда заговорил, то затронул еще более животрепещущую проблему:

— Если б вам, сэр, понадобилось полпенни, чтобы получилось два пенса и хватило на ящерку, как бы вы поступили, сэр?

Свои полпенни он получил.

Огден Форд, мечта похитителей, вошел в «Сэнстед Хаус» в четверть десятого тем же вечером. Ему предшествовали: Обеспокоенный Взгляд, мистер Арнольд Эбни, таксист с огромной коробкой и наш слуга с двумя чемоданами. Первым я упомянул Обеспокоенный Взгляд, потому что Взгляд этот существовал сам по себе.

Сказав, что мистер Эбни смотрел обеспокоенным взглядом, я бы создал неверное впечатление. Мистер Эбни попросту плелся за ним в кильватере. Обеспокоенный Взгляд скрывал директора как Дунсинанский лес — войско Макдуфа.[4] Дунсинанский лес, Макдуф — см. «Макбета».

Огдена я увидел лишь мельком, пока мистер Эбни провожал его в свой кабинет. Мальчишкой он мне показался очень хладнокровным и еще более противным, чем на портрете, который я видел в отеле «Гвельф».

Через минуту дверь кабинета открылась, и вышел мой наниматель. Увидев меня, он явно почувствовал облегчение.

— А-а, мистер Бернс! Как раз собирался вас искать. Вы можете уделить мне минутку? Давайте пройдем в столовую. Наш новый мальчик по имени Огден Форд, — начал он, прикрыв за собой дверь, — довольно… необыкновенный. Он американец, сын мистера Элмера Форда. Так как он будет много времени на вашем попечении, мне бы хотелось подготовить вас к его… э… особенностям.

— А у него есть особенности?

Легкая судорога исказила лицо мистера Эбни. Прежде чем ответить, он промокнул лоб шелковым платком.

— Беря за стандарт мальчиков, которые прошли через мои руки, и конечно, будет справедливо добавить, пользовались у нас всеми преимуществами на редкость утонченной домашней жизни, можно сказать, что он… э… несколько странноват. Хотя никаких сомнений, что аи fond… аи fond… в основе своей он обаятельный мальчишка, ну просто прелесть, в настоящее время ведет он себя… э… странновато. Могу предположить, что его с самого детства систематически баловали. В его жизни, подозреваю я, не было дисциплины. В результате он очень отличается от обычного мальчика. У него совершенно отсутствуют та застенчивость, та неуверенность в себе, та детская способность удивляться, какие мне кажутся столь очаровательными в маленьких англичанах. Какой-то он пресыщенный, утомленный жизнью. Вкусы и мысли у него преждевременно развившиеся и… необычные для его возраста… Иногда он так диковинно выражается… У него мало почтительности к установленным авторитетам, если она есть вообще.

Он замолчал, снова промокнув лоб платком.

— Мистер Форд, его отец, произвел на меня впечатление человека огромных способностей. Типичный американский король торговли. Он на редкость откровенно поведал мне о своих домашних делах, касающихся его сына. Не могу в точности повторить его слова, но суть их такая: до сегодняшнего дня мальчика воспитывала одна миссис Форд. Она — мистер Форд изложил это очень красноречиво и многословно — слишком снисходительна. И… э… в сущности испортила сына. Что — вы, конечно, понимаете, это конфиденциально — и послужило истинной причиной их развода, который… э… к несчастью, случился. Мистер Форд считает школу — могу ли я так выразиться? — противоядием. Он желает, чтобы тут была самая строгая дисциплина. Поэтому я жду от вас, мистер Бернс, чтобы вы твердо, но, разумеется, гуманно пресекали его выходки, как, например… э… курение. По дороге в школу он курил беспрерывно, и мне удалось убедить его только с применением силы. Конечно, сейчас, когда он уже фактически в школе и должен подчиняться нашей дисциплине…

— Да, именно, — вставил я.

— Вот и всё, что я хотел сказать. Возможно, будет лучше, если вы пойдете к нему прямо сейчас. Вы найдете его в кабинете.

Директор удалился, а я отправился в кабинет знакомиться с Золотцем.


Меня приветствовало облако табачного дыма, плывущего из-за спинки кресла. Войдя в комнату, я узрел пару башмаков, возложенных на каминную решетку. Шагнув вправо, я увидел мальчишку целиком.

Он разлегся в кресле, в мечтательной рассеянности, устремив глаза в потолок. Когда я подошел к нему, он затянулся сигаретой, взглянул на меня, снова отвел взгляд и выпустил новое облако дыма. Я его не заинтересовал.

Возможно, меня укололо такое безразличие, и потому я воспринял его предубежденно. Но, в общем, он показался мне юнцом на редкость непривлекательным. Тот портрет еще польстил ему. У него было толстое тело, круглая омерзительная физиономия с тусклыми оловянными глазами и брюзгливо обвисшим ртом. В общем, туша, пресытившаяся жизнью.

Склонен предположить, как выразился бы мистер Эбни, что заговорил я с ним резче и решительнее, чем говорил бы директор. Меня выводило из себя его чванливое безразличие.

— А ну-ка, выброси сигарету, — приказал я.

К моему изумлению, повиновался он мгновенно. Я уже начал подумывать, не слишком ли резко я с ним говорю — он, как ни странно, производил на меня впечатление взрослого человека, — но тут он извлек из кармана серебряный портсигар и открыл его. Тогда я и разглядел, что выбросил он на каминную решетку почти дотла сгоревший окурок.

Я забрал у него из рук портсигар и бросил на стол. Только тут мальчишка впервые по-настоящему заметил мое присутствие.

— Ну и наглец же вы! — обронил он.

Он словно бы торопился продемонстрировать самые различные свои дарования. Это, как я понял, мистер Эбни и называл «выражаться странновато».

— Не хами, — добавил я.

Мы несколько секунд пристально рассматривали друг друга.

— Кто вы? — спросил Огден. Я назвался.

— А чего вы сюда ввалились? Чего пристаете?

— Мне платят, чтобы я приставал. Это главная обязанность учителя.

— А, так вы учитель?

— Один из них. И между прочим, так, маленькая формальность — тебе полагается обращаться ко мне «сэр» во время наших оживленных бесед.

— Еще чего!

— Прошу прощения?

— Ступайте прогуляйтесь.

Видимо, он подразумевал, что рассмотрел мое предложение и сожалеет, что не может выполнить его.

— Разве ты не называл своего учителя «сэр», когда жил дома?

— Я? Не смешите! Так и мозоль на языке набьешь.

— Как я понимаю, ты не испытываешь чрезмерного уважения к тем, кто стоит выше тебя.

— Это вы про учителей? Да, не испытываю.

— Ты употребляешь множественное число. У тебя был учитель до мистера Бростера?

Он расхохотался.

— Да их десяток миллионов был!

— Бедняги! — искренне посочувствовал я. — И что с ними случилось? Совершили харакири?

— Да нет, уволились. Я их не виню. Я довольно крепкий орешек. Глядите, не забывайте.

Он потянулся к портсигару. Я сунул его себе в карман.

— Ой, надоело! — буркнул мальчишка.

— Взаимно.

— Вы что ж думаете, можно важничать и ко мне лезть?

— Ты точно определил мою работу.

— Ну, прям! Я всё узнал про это ваше заведение. Мне этот пустозвон всё разболтал в поезде.

Как я понял, подразумевал он мистера Арнольда Эбни и посчитал определение довольно удачным.

— Он тут босс, и только ему позволено бить мальчиков. Попробуйте только, сразу потеряете работу. А он ни в жизнь не станет, потому что папа платит ему двойную плату, и он боится — аж жуть, — что случится заварушка.

— Ты тонко уловил ситуацию.

— Да уж, это верно.

Я смотрел на него. Он сидел, все так же развалясь в кресле.

— А ты забавный, — заметил я.

Он чуть подсобрался, разозлившись. Маленькие глазки засверкали.

— Послушайте, да вы нарыватесь на неприятности. Чересчур уж вы нахальный. Что вы о себе воображаете? Кто вы такой?

— Я — твой ангел-хранитель. Я тот, кто возьмет тебя в руки и сотворит из тебя солнечный лучик. Я таких, как ты, насквозь знаю. Я бывал в Америке и изучил этот тип на его родном асфальте. Вы, перекормленные миллионерские детишки, все одинаковы. Если папочка не впихнет вас в офис, прежде чем вы из коротких штанишек вырастете, вы становитесь пустельгами. Думаете, будто вы одни-разъединственные на свете, пока кто-то не покажет, что это не так. Тогда вам приходится мириться с тем, что свалится на вас, — и с хорошим, и с дурным.

Огден заговорил было, но я уже увлекся своей излюбленной темой, которую изучал и над которой размышлял с того самого вечера, когда получил то письмо в клубе.

— Знал я одного человека, — продолжал я, — начинал он в точности, как ты. У него всегда было полно денег, он никогда не работал и привык думать о себе как о молодом принце. Что же с ним случилось?

Огден зевнул.

— Боюсь, я тебе наскучил.

— Да нет, валяйте, — разрешил Золотце. — Развлекайтесь себе!

— Ну, это долгая история, так что не стану тебя утомлять. Но мораль та, что мальчика, на которого сваливаются большие деньги, следует взять в ежовые рукавицы и вбить в него здравый смысл, пока он еще маленький.

— Болтаете много, — потянулся Огден. — И как это, интересно, вы возьмете меня в рукавицы?

Я задумчиво окинул его взглядом.

— Ну, всё должно иметь начало. Мне кажется, тебе сейчас больше всего необходимы физические упражнения. Будем бегать с тобой каждый день. В конце недели ты себя не узнаешь.

— Эй, если вы воображаете, будто заставите меня бегать…

— Когда я схвачу тебя за ручонку и побегу, то очень скоро ты увидишь, что бежишь. А спустя долгие годы, когда ты выиграешь марафон на Олимпийских играх, ты придешь ко мне со слезами на глазах и скажешь…

— Тьфу, что еще за слюни?

— И я не удивлюсь, — я посмотрел на часы. — А сейчас, между тем, тебе пора спать. Положенное время прошло.

Огден вытаращился на меня.

— Спать?!

— Да.

Его это так насмешило, что он даже не разозлился.

— Слушайте, во сколько, вы думаете, я обычно ложусь?

— Я знаю, во сколько ты будешь ложиться здесь. В девять часов.

Словно в подтверждение моих слов дверь открылась, и вошла миссис Эттвэлл, домоправительница.

— Думаю, мистер Бернс, ему пора ложиться.

— Я и сам, миссис Эттвэлл, говорил только что то же самое.

— Да вы тут все спятили! — буркнул Золотце. — Какое там спать!

Миссис Эттвэлл в отчаянии повернулась ко мне.

— Никогда не видела такого мальчика.

Весь механизм школы держался на определенных правилах. Любое колебание — и авторитет Власти пошатнется, а восстановить его потом крайне трудно. Ситуация, показалось мне, взывает к действиям.

Наклонившись, я выдрал Золотце из кресла, будто устрицу из раковины, и направился к двери. Тот визжал беспрерывно. Лягнул меня в живот, а потом в коленку, не переставая пронзительно верещать. И верещал всю дорогу наверх. Визжал он, и когда мы добрались до его комнаты.


Полчаса спустя я сидел, задумчиво покуривая, в кабинете. Сообщения с места боевых действий информировали об угрюмой и, возможно, лишь временной, покорности Судьбе со стороны врага. Огден лежал в постели, нехотя решив подчиниться обстоятельствам. Атмосфера едва сдерживаемого ликования царила среди старших членов колонии.

Мистер Эбни держался дружелюбно, а миссис Эттвэлл открыто поздравляла меня. Я стал героем дня.

Но ликовал ли я сам? Нет, я призадумался. На моем пути встали непредвиденные сложности. До сего момента я рассматривал похищение как нечто абстрактное. Не учитывал личность. Если у меня и рисовалась какая-то картинка в мыслях, то самая благостная: я крадучись ухожу в ночь со смирным ребенком, его маленькая ручка доверчиво покоится в моей. Теперь я видел и слышал Огдена Форда и вывел, что если кому-то вздумается похитить его тишком, потребуется хлороформ.

Ситуация оборачивалась чрезвычайными трудностями.

Глава III

Я никогда не вел дневника, и мне трудно пересказывать события по порядку, расставлять мелкие происшествия в надлежащей последовательности. Пишу я, полагаясь лишь на несовершенную память. Работа осложняется тем, что первые дни моего временного пребывания в «Сэнстед Хаусе» сливаются в одно расплывчатое пятно, путаный хаос, как на картине футуриста. Из него выступают случайные фигурки мальчиков — мальчики работают, мальчики едят, мальчики играют в футбол, мальчики перешептываются, задают вопросы, хлопают дверьми, топочут по лестнице и носятся по коридорам. Окутана вся картина сложным запахом — ростбиф вперемежку с чернилами и мелом да еще специфический душок классной комнаты, не похожий ни на какой другой запах на свете.

Но выстроить происшествия рядком я не могу. Я вижу, как мистер Эбни, наморщив лоб, с отвисшей челюстью пытается отлепить Огдена от полувыкуренной сигареты. Слышу голос Глоссопа, разозленного до безумия, рычащего на хихикающий класс. Мелькает и десяток других картинок, но я не могу разместить их по порядку. Хотя, может быть, последовательность не так уж важна. Моя история рассказывает о событиях, выходящих за пределы обычной школьной жизни. К примеру, повествование мало касается войны между Золотцем и Властью. Это уже тема для эпопеи, она лежит за рамками главного сюжета, и от нее я откажусь. Рассказ о постепенном укрощении Огдена, о хаосе, какой принесло его появление, пока мы не научились с ним справляться, превратил бы эту историю в трактат о воспитании. Достаточно упомянуть, что процесс формирования его характера и изгнание дьявола, овладевшего им, протекали очень и очень медленно.

Именно Огден принес в школу моду жевать табак со страшными последствиями для аристократических интерьеров лордов Гартриджа и Уиндхолла, а также достопочтенных Эдвина Беллами и Хилдербра Кейна. Хитроумные азартные игры на деньги, которым Огден научил других, молниеносно подрывали моральные устои двадцати четырех невинных английских школьников, причем на одну игру нечаянно наткнулся Глоссоп. А однажды, когда мистер Эбни нехотя нанес ему четыре слабеньких удара, Огден облегчил душу, поднявшись наверх и расколотив окна во всех спальнях.

Была у нас, конечно, пара трудных питомцев. Политика благожелательной терпимости способствовала этому. Но с Огденом сравнится не мог никто.


Как я уже сказал, мне трудно располагать незначительные события в должном порядке. Однако три я выделяю особо. Их я назову — «Дело незнакомого американца», «Приключения бегущего дворецкого» и «Эпизод с добродушным гостем».

Опишу каждый по отдельности, в том порядке, как они случились.

В «Сэнстед Хаусе» было заведено, что у каждого учителя есть каждую неделю свободные полдня. Не очень щедро; в большинстве школ, я думаю, выходных побольше. Но взгляды у мистера Эбни специфические, так что мы с Глоссопом были ограничены в отдыхе.

Моим днем была среда. В ту среду, о какой я пишу, я отправился в деревню, намереваясь поиграть в бильярд в местной гостинице. Ни в «Сэнстед Хаусе», ни в его окрестностях не было столичных развлечений, и бильярд в «Перьях» составлял для их искателя весь вихрь веселья.

В «Перьях» существовал местный этикет игры. Вы играли с маркёром партию, а потом вели его в бар и выставляли выпивку. Подняв бокал, он провозглашал: «Ваше здоровье, сэр», — и залпом осушал его.

После чего вы могли, если желали, продолжать игру или отправляться домой, как уж вам заблагорассудится.

В баре, когда мы вошли туда, был всего один посетитель, и, едва взглянув на него, я понял, что трезвостью он похвастать не может. Он полулежал в кресле, закинув ноги на стол, и тягуче выводил:

А мне плевать, будь он сам король,

Пса пинать никому не позволю-ю-ю…

Выпивоха был плотно сбит, чисто выбрит, с перебитым носом. Мягкая фетровая шляпа была надвинута чуть ли не на этот самый нос, а мускулистое тело упаковано в костюм, купленный по каталогу «Товары почтой». И внешность его, и акцент кричали: «Американец из Нью-Йорка», мало того, из восточного района. Каким чудом он оказался в Сэнстеде, было выше моего разумения.

Едва мы уселись, как он, поднявшись, нетвердой походкой вышел. Я видел, как он прошагал мимо окна, и его заявление, что ни одной, даже коронованной особе непозволительно обижать его пса, слабо доносилось до моих ушей, пока он уходил по улице.

— Уж эти мне американцы! — неодобрительно высказалась мисс Бенджэфилд, статная рослая барменша. — Все на один лад!

Мисс Бенджэфилд я никогда не противоречил — с тем же успехом можно затевать спор со Статуей Свободы, так что и сейчас просто сочувственно вздохнул.

— А вот интересно, зачем он сюда пожаловал?

Мне подумалось, что и я не прочь бы это узнать. Не прошло и тридцати часов, как я узнал.

Я подставляюсь под обвинение в непроходимой тупости, на какую даже и доктор Ватсон презрительно бы усмехнулся, когда скажу, что ломал себе голову всю обратную дорогу, но так и не додумался ни до чего определенного. Усиленное выполнение обязанностей притупили мою сообразительность, и мне на ум не пришло, что присутствие Золотца в «Сэнстед Хаусе» может служить причиной тому, что незнакомые американцы шныряют по деревне.

Вот мы и подошли к поразительному поступку дворецкого.

Всё произошло тем же вечером.

Обратно я отправился не поздно, но короткий январский день уже кончился и совсем стемнело, когда я вошел в ворота школы и зашагал по подъездной дороге. Дорога эта, покрытая гравием, тянется почти двести ярдов и обсажена по обе стороны соснами и рододендронами. Шагал я резво, начало подмораживать, и уже увидел сквозь деревья свет в окнах, когда до меня донесся быстрый топот.

Я остановился. Топот стал громче. Видимо, бежали двое. Один — коротким быстрым шагом, у другого, впереди, шаг был размашистее.

Я инстинктивно отступил в сторонку. В следующую же минуту, гулко стуча по замерзшему гравию, мимо меня пробежал первый. Тут же раздался резкий треск, и что-то пропело в темноте, словно огромный комар.

Это оказало на бегуна мгновенный эффект. Затормозив на полном ходу, он нырнул в кусты. На дёрне его топот отдавался слабо. Все заняло несколько секунд, я так и стоял на месте, когда услышал, что приближается второй. Очевидно, от погони он отказался, потому что шел совсем медленно. Он остановился в нескольких шагах от меня, и я услышал, как он ругается себе под нос.

— Кто это? — резко выкрикнул я. Треск пистолета взвинтил меня. Жизнь у меня размеренная, благополучная, в ней нет револьверных выстрелов, и я вознегодовал против их внезапного вторжения.

Мне доставило злорадное удовольствие, что и я напугал неизвестного не меньше, чем он меня. Повернувшись ко мне, он чуть не подпрыгнул, и у меня вдруг мелькнуло, что разумнее поскорее назваться и поднять руки. По-видимому, я ненароком вторгся в самую гущу чьей-то ссоры, один из участников которой — тот, кто стоял в двух шагах от меня с заряженным пистолетом, — был крайне импульсивен: такие сначала стреляют, а уж потом выясняют, что к чему.

— Я мистер Бернс, — назвался я. — Учитель. А вы кто?

— Мистер Бернс?

Несомненно, этот сочный голос был мне знаком.

— Уайт? — неуверенно спросил я.

— Да, сэр.

— Что вы тут делаете? Вы что, с ума сошли? Кто тот человек?

— Хотел бы я и сам знать, сэр. Какая-то сомнительная личность. Я наткнулся на него за домом, он шнырял там очень подозрительно. Ну, он удрал, и я за ним погнался.

Моя спокойная натура была шокирована:

— Нельзя же стрелять в людей только из-за того, что они оказались за домом. Может, это торговец.

— Вряд ли, сэр.

— Если уж на то пошло, я тоже сомневаюсь. Вел он себя не как торговец. Но всё-таки…

— Сэр, я вас понял. Я просто хотел его напугать.

— Вам это удалось. Он влетел в кусты, точно пушечное ядро.

Я услышал, как дворецкий фыркнул, сдерживая смех.

— Да, малость припугнул его, сэр.

— Надо позвонить в полицейский участок. Вы сможете его описать?

— Вряд ли, сэр. Было очень темно. А если можно мне высказаться, полиции лучше не сообщать. У меня очень невысокое мнение о здешних констеблях.

— Не можем же мы допустить, чтобы посторонние рыскали у нас…

— С вашего разрешения, сэр, пускай рыскают. Иначе их не поймать.

— Если вы считаете, что это повторится, я должен сообщить мистеру Эбни.

— Извините, сэр, но лучше не надо. Он человек нервный, это его только встревожит.

Тут меня неожиданно стукнуло, что, увлекшись таинственным беглецом, я упустил из виду самое примечательное во всем происшествии. Откуда у Уайта вообще взялся пистолет? Мне встречалось много дворецких, которые свободное время проводили самым экстравагантным способом — один играл на скрипке, другой проповедовал социализм в Гайд-парке. Но мне еще ни разу не встречался дворецкий, который развлекался бы, паля из револьвера.

— А откуда у вас взялся револьвер?

— Сэр, могу я попросить вас сохранить всё в тайне? — наконец проговорил он.

— Что именно?

— Я — сыщик.

— Что!

— От Пинкертона, сэр.

Я испытывал чувства человека, увидевшего на хрупком льду табличку «Опасно». Если бы не эта информация, кто знает, какой опрометчивый поступок я совершил бы, поддавшись впечатлению, что Золотце не охраняют? Одновременно пришла мысль, что если раньше всё было сложно, то теперь, в свете открытия, усложнилось во много раз. Похищение Огдена никогда не представлялось мне легким, а теперь стало во сто крат труднее.

У меня хватило смекалки изобразить изумление. Наивный учитель, сраженный новостью, получился довольно удачно, во всяком случае, Уайт пустился в объяснения:

— Меня нанял мистер Элмер Форд охранять его сына. За мальчиком, мистер Бернс, охотятся несколько человек. Это вполне естественно, он трофей весомый. Если его похитят, мистеру Форду придется выложить немалые денежки. Поэтому вполне логично, что он принимает меры предосторожности.

— А мистеру Эбни известно, кто вы?

— Нет, сэр. Мистер Эбни уверен, что я обычный дворецкий. Только вы узнали, и вам-то я открылся только оттого, что вы случайно застигли меня в достаточно странной ситуации. Вы сохраните всё в тайне, сэр? Не стоит об этом распространяться. Такие вещи делаются втихую. Для школы невыгодно, если мое присутствие здесь заметят. Это не понравится другим родителям. Им покажется, что их сыновьям грозит опасность. Они забеспокоятся. Так что попросту забудьте всё, что я рассказал вам, мистер Бернс…

Я заверил его, что буду нем, но лгал. Я собирался помнить крепко, что за Золотцем, кроме меня, наблюдает и другой зоркий глаз.


Третье, и последнее, событие в этой цепи — «Добродушный гость» — случилось на следующий день. Я расскажу о нем коротко. Неожиданно в школу явился хорошо одетый человек, назвавшийся Артуром Гордоном из Филадельфии. Он извинился, что предварительно не известил о своем визите, но объяснил, что в Англии совсем ненадолго. Он присматривает школу для сына своей сестры, и при случайной встрече в Лондоне мистер Элмер Форд, его деловой знакомый, порекомендовал ему мистера Эбни. Вел себя мистер Гордон очень приятно. Веселый, добродушный, он шутил с мистером Эбни, посмеивался с мальчиками, потыкал Золотце в ребра, к крайнему неудовольствию этого перекормленного юнца, бегло осмотрел дом, мимоходом заглянув и в спальню Огдена — для того, объяснил он мистеру Эбни, чтобы подробно рассказать мистеру Форду, как его сыну и наследнику живется, и отбыл, искрясь добродушием. Все остались в полном восторге от обаятельного гостя. Напоследок он сказал, что школа прекрасна, и он узнал все, что хотел узнать.

Как выяснилось в тот же самый вечер, то была полнейшая и бесхитростная правда.

Глава IV

1

Виной тому, что я оказался в центре поразительных событий, приключившихся в тот вечер, мой коллега Глоссоп. Он нагнал на меня такую тоску, что вынудил сбежать из дома. Оттого и случилось, что в половине десятого, когда завертелись события, я расхаживал по гравию перед парадным крыльцом.

Персонал «Сэнстед Хауса» собирался после обеда в кабинете мистера Эбни на чашку кофе. Комнату называли кабинетом, но, скорее, это была учительская. У мистера Эбни был личный кабинет, поменьше, куда не допускался никто.

В тот вечер мистер Эбни ушел туда рано, оставив меня наедине с Глоссопом.

Один из изъянов островной изолированности частных школ — то, что каждый без конца сталкивается с другими. Избежать встречи надолго невозможно. Я избегал Глоссопа, как мог, — он только и мечтал загнать меня в угол, чтобы завести сердечную беседу о страховании жизни.

Самодеятельные агенты страхования — прелюбопытная компашка. Мир ими кишит. Я встречал их и в деревенских поместьях, в приморских отелях, на пароходах, и меня всегда поражало, что для них игра все-таки стоит свеч. Сколько уж они прирабатывают, не знаю, но вряд ли много, однако хлопочут неимоверно. Никто не любит их. Они, конечно же, видят это и упорствуют. Глоссоп, например, пытался уловить меня для занудных бесед всякий раз, как выдавался хотя бы пятиминутный перерыв в нашей дневной работе.

Сегодня он дождался все-таки случая и твердо вознамерился не упускать его. Едва мистер Эбни вышел из комнаты, как Глоссоп принялся извлекать из карманов буклеты и брошюры.

Я кисло смотрел на него, пока он бубнил о «возвращающемся вкладе», о суммах, возвращаемых при отказе от полиса и накоплении процентов на полисе «тонтина»,[5] тонтина — система страхования с общим фондом, при которой накопленную сумму получает член фонда, переживший всех остальных (см. роман «Что-то не так»). пытаясь понять, почему я чувствую к нему такое отвращение. По-видимому, частично оно объяснялось его притворством, словно он старался из чисто альтруистических мотивов, ради моего же блага, а частично — тем, что он заставлял меня взглянуть в лицо фактам: я не вечно буду молодым. Абстрактно я, конечно, и сам понимал, что мне не всегда будет тридцать, но от манеры, в какой Глоссоп разглагольствовал о моем шестидесятипятилетии, мне начинало казаться, что это будет завтра. Я ощущал неизбежность увядания, безжалостность бега времени. Я просто видел, что седею.

Потребность избавиться от него стала неодолимой и, пробормотав: «Я подумаю», удрал из кабинета.

Кроме моей спальни, куда он вполне мог за мной последовать, у меня оставалось только одно убежище — двор. И, отперев парадную дверь, я вышел.

Подмораживало. Сияли звезды, от деревьев, растущих у дома, было совсем темно, и я видел на несколько шагов вокруг.

Я начал прогуливаться взад-вперед. Вечер был на редкость тихим. Я услышал, как кто-то идет по подъездной дороге, и решил, что это горничная возвращается после свободного вечера. Слышал я и птицу, шелестящую в плюще на стене конюшни.

Я погрузился в свои мысли. Настроение мне Глоссоп испортил, меня переполняла горечь бытия. Какой во всем смысл? Почему человеку дают шанс на счастье, но не дают здравого смысла, чтобы понять, где этот шанс, и использовать его? Если Природа создала меня таким самодовольным, что я даже потерял Одри, отчего она не подбавила мне толику самодовольства, чтобы я хотя бы не испытывал боли от потери? Я подосадовал на то, что как только я освобождаюсь на минутку от работы, мои мысли неизменно обращаются к ней. Это меня пугало. Раз я помолвлен с Синтией, я не имею права на такие мысли.

Возможно, виновата была таинственность, окружавшая Одри. Мне неведомо, где она, неведомо, как ей живется. Я даже не знаю, кого она предпочла мне. В том-то и дело! Одри исчезла с другим мужчиной, которого я никогда не видел, и даже имени его не знал. Поражение нанес неизвестный враг.

Я совсем было погряз в топком болоте уныния, когда события завертелись. Я мог бы и догадаться, что «Сэнстед Хаус» ни за что не позволит мне поразмышлять о жизни в спокойном одиночестве. Школа — место бурных происшествий, а не отвлеченных размышлений.

Я дошел до конца своего маршрута, остановился разжечь потухшую трубку, и тут грянули события, стремительно и негаданно, что вообще характерно для этого местечка. Тишину ночи разорвал звук, похожий на завывание бури. Я узнал бы его среди сотни других. Оглушительный визг, пронзительный вой, тонкое верещание не поднимались до крещендо, но, начавшись на самом пике, держались, не спадая. Такой визг мог издавать лишь один человек — Золотце. Это его боевой клич.

Я уже привык в «Сэнстед Хаусе» к несколько ускоренному темпу жизни, но события сегодняшнего вечера сменялись с быстротой, поразившей даже меня. Целая кинематографическая драма разыгралась в то время, за какое сгорает спичка.

Когда Золотце подал голос, я как раз чиркнул спичкой и, напуганный, застыл с ней в руке, будто решил превратиться в фонарь, освещающий пьесу.

А еще через несколько секунд кто-то неизвестный чуть не убил меня.

Я всё стоял, держа спичку, прислушиваясь к хаосу шумов в доме, когда этот человек вылетел из кустов и врезался в меня.

Он был невысок, а, может, пригнулся на бегу, потому что жесткое, костлявое плечо оказалось от земли точно на таком же расстоянии, как мой живот. При внезапном столкновении у плеча было преимущество — оно двигалось, а живот был неподвижен. Ясно, кому больше досталось.

Однако и таинственному незнакомцу кое-что перепало, раздался резкий вскрик удивления и боли. Он пошатнулся. Что с ним было после этого, меня уже не трогало. Скорее всего, убежал в ночь. Я был слишком занят собственными проблемами, чтобы следить за его передвижениями.

Из всех лекарств против меланхолии яростный удар в живот — самое действенное. Если Корбетта[6] Корбетт Джеймс Джон, по прозвищу «Джентльмен Джим» (1866–1933) — боксер, чемпион мира в тяжелом весе 1892–1897 гг. и одолевали какие-то абстрактные тревоги в тот день, в Карсон Сити, все они мигом вылетели у него из головы, как только Фитцсиммонс нанес свой исторический левый хук. Лично я излечился моментально. Помню, отлетев, я рухнул мешком на гравий и попытался дышать, не сомневаясь, что мне ни за что не удастся сделать ни вдоха, и на несколько минут утратил всякий интерес к делам мира сего.

Дыхание возвратилось ко мне несмело, нерешительно, будто робкий блудный сын, набирающийся мужества, чтобы ступить на порог родного дома. Вряд ли это заняло так уж много времени, потому что школа только-только начала извергать своих обитателей, когда я сумел сесть. Воздух звенел от беспорядочных выкриков и вопросов. Расплывчатые фигуры мельтешили в темноте.

С превеликим трудом я начал подниматься на ноги, чувствуя себя больным и бессильным, когда до меня дошло, что сенсации этого вечера еще не закончились. Приняв сидячее положение, я решил, прежде чем пускаться на дальнейшие авантюры, переждать приступ тошноты. Но тут мне на плечо опустилась рука и голос приказал: «Не двигайся!».

2

Спорить я не мог и особо командой не возмущался. Мелькнуло мимолетное чувство, что обращаются со мной несправедливо, но и всё. Я понятия не имел, кто мне приказывает, да и любопытства особого не испытывал. Дышать было подвигом, и я все силы бросил на него, удивляясь и радуясь, что справляюсь так здорово. Помню, такие же ощущения я испытывал, когда впервые сел на велосипед, — ошеломляющее чувство, что я качусь, но как мне это удается, известно лишь небесам.

Минуту-другую спустя, когда у меня выдалась пауза, я огляделся — что же творится вокруг, и понял, что среди участников драмы по-прежнему царит переполох. Все бегали взад-вперед, выкрикивая что-то бессмысленное. Быстрым тенорком отдавал распоряжения Эбни; чем дальше, тем они становились бестолковее, взмывая на совсем уж головокружительную высоту бессмыслицы. Глоссоп, как заводной, твердил: «Позвонить в полицию?» — на что никто не обращал ни малейшего внимания. Двое-трое мальчишек носились, точно угорелые кролики, пронзительно вереща что-то неразборчивое. Женский голос — кажется, миссис Эттвэлл — допытывался: «Вы его видите?»

До этого момента только моя спичка освещала место действия, пока не сгорела дотла, но теперь кто-то (как выяснилось — Уайт, дворецкий) пришел на конюшенный двор с фонарем. Все будто поуспокоились, обрадовавшись свету. Мальчишки перестали верещать, миссис Эттвэлл и Глоссоп умолкли, а мистер Эбни произнес «А-а», очень довольным голосом, будто приказ об этом отдал сам и теперь поздравляет себя с успешным его выполнением.

Вся компания сосредоточилась вокруг фонаря.

— Спасибо, Уайт, — проговорил мистер Эбни. — Превосходно. Но боюсь, что негодяй уже удрал.

— Весьма возможно, сэр.

— Какое-то необыкновенное происшествие, Уайт.

— Да, сэр.

— Человек вошел прямо в спальню к мастеру Форду.

— Вот как, сэр?

Раздался пронзительный голос. Я узнал Огастеса Бэкфорда. Этот никогда не подведет, он всегда в центре событий.

— Сэр, пожалуйста, сэр, что случилось? Кто это был, сэр? Сэр, это был взломщик, сэр? А раньше вы когда-нибудь встречали взломщика, сэр? Мой отец на каникулах водил меня смотреть «Раффлса». Как вы думаете, этот тип похож на «Раффлса», сэр? Сэр…

— Это несомненно… — начал мистер Эбни, когда вдруг его осенило, кто донимает вопросами, и в первый раз он увидел, что во дворе полно мальчишек, активно простужающихся насмерть. Его манера «все мы тут друзья, давайте-ка, обсудим это любопытное дельце» мгновенно переменилась. Он превратился в рассерженного директора школы. Никогда прежде я не слышал, чтобы он так резко говорил с мальчиками, многие из которых, пусть и нарушали правила, были особами титулованными.

— Почему это вы не в постелях? Немедленно возвращайтесь в спальни! Я строго накажу вас. Я…

— Позвонить в полицию? — осведомился Глоссоп. Ему не ответили.

— Я не потерплю такого поведения, — продолжал Эбни. — Вы простудитесь. Это безобразие! Я очень строго накажу вас, если вы немедленно не…

Его перебил спокойный голос:

— Послушайте!

Золотце невозмутимо шагнул в круг света — в халате, с дымящейся сигаретой в руке. Прежде чем продолжать, он выпустил облако дыма.

— Слушайте-ка! Я думаю, вы ошибаетесь. Это не случайный грабитель.

Зрелища bete noir,[7]Страшилище (франц.). облака дыма, добавившегося к переживаниям вечера, мистер Эбни уже не вынес. Он поразма-хивал в мрачной тишине руками, его жесты отбрасывали гротескные тени на гравий.

— Как ты смеешь курить! Как ты смеешь курить сигарету!

— Да я только эту и нашел, — дружелюбно ответил Золотце.

— Я уже говорил… я предупреждал тебя… Десять плохих отметок! Я не желаю… Пятнадцать плохих отметок!

Болезненный взрыв директора Золотце оставил без внимания. Он спокойно улыбнулся.

— Если вы спросите меня, — продолжил он, — то этот тип охотился за кое-чем посущественнее посеребрённых ложек. Да, сэр! Если желаете моего мнения, это был Бак МакГиннис или Эд Чикаго. Или еще кто из них. Охотился он за мной. Они давно в меня целят. Бак пытался похитить меня осенью 1907 года, а Эд…

— Ты меня слышишь? Возвращайся немедленно…

— Не верите, так я вырезку покажу. У меня есть альбом с вырезками. Как только в газетах появляется заметка про меня, я сразу вырезаю и клею в альбом. Если вы со мной пойдете, я прямо сейчас и покажу вам историю про Бака. Это в Чикаго случилось. Он бы точно уволок меня, если б не…

— Двадцать плохих отметок!

— Мистер Эбни!

Это вмешалась особа, стоявшая позади меня. До сих пор она (или он) оставалась молчаливым наблюдателем, выжидая, я полагаю, перерыва в беседе.

Все разом подскочили, точно хорошо слаженный кордебалет.

— Кто там? — вскричал мистер Эбни. Судя по его голосу, нервы у него были на пределе.

— Мне позвонить в полицию? — в очередной раз спросил Глоссоп, опять

— Я — миссис Шеридан, мистер Эбни. Вы ждали меня сегодня вечером.

— Миссис Шеридан? Миссис Ше… я думал, вы приедете в такси. Я ждал… ну в общем… э… машины.

— Я пришла пешком.

У меня возникло странное ощущение, что голос этот я слышал. Когда она приказывала мне не двигаться, то говорила шепотом, или мне в моем полубессознательном состоянии показалось, что это шепот, но теперь она заговорила громче, и в голосе у нее проскользнули знакомые нотки. Он затронул какую-то струну в моей памяти, и я хотел послушать еще.

Голос прозвучал снова, но ничего более определенного не всплыло. Я все так же терялся в догадках.

— Здесь один из грабителей, мистер Эбни. Заявление произвело сенсацию. Мальчики, прекратившие было голосить, взвыли с новой силой. Глоссоп предложил позвонить в полицию. Миссис Эттвэлл взвизгнула. Мальчики и все остальные двинулись на нас всей толпой.

Во главе шел Уайт с фонарем. Я чувствовал себя виноватым в том, что сейчас обрушу на них такое разочарование.

Первым узнал меня Огастес. Я ждал, что сейчас он осведомится, приятно ли мне сидеть на гравии в морозную ночь, или из чего сделан гравий, но тут заговорил мистер Эбни:

— Мистер Бернс! Господи Боже… как вы тут очутились?

— Может, мистер Бернс сумеет объяснить нам, куда побежал грабитель, сэр, — высказался Уайт.

— Нет, не сумею, — ответил я. — Я — настоящий кладезь информации, но вот куда он побежал, понятия не имею. Знаю только, что у него плечо — таран военного корабля. Он им меня двинул.

Я услышал позади легкий вздох изумления и обернулся. Мне хотелось посмотреть на женщину, всколыхнувшую мою память своим голосом. Но свет от фонаря не падал на нее, и в темноте просматривался лишь расплывчатый силуэт. Я почувствовал, что и она пристально разглядывает меня.

— Я разжигал трубку, — возобновил я свое повествование, — когда услышал визг.

В группе за фонарем раздался смешок.

— Это я визжал, — сообщил Золотце. — Не сомневайтесь, визгу я задал! А что бы, интересно, вы стали делать, если б проснулись в потемках да увидели, как вас какой то грубиян выдергивает из постели, будто моллюска из раковины? Он попробовал рот мне зажать, но прижал вместо этого лоб, я и заорал, он даже свет не успел зажечь. Вот уж перепугался, бандюга! Он опять хихикнул и затянулся сигаретой.

— Как ты смеешь курить! — закричал мистер Эбни. — А ну, выброси сигарету.

— Да забудьте вы про нее, — скупо бросил Золотце.

— А потом, — продолжил я, — кто-то откуда-то вылетел и саданул меня. После этого меня как-то перестал интересовать и он, и всё остальное. — Говорил я, адресуясь к незнакомке. Она все еще стояла за пределами света. — Вероятно, миссис Шеридан, вы можете объяснить нам, что случилось?

Я не ждал, что ее рассказ принесет практическую пользу, но хотел, чтобы она заговорила снова. Первых же слов оказалось достаточно. Я подивился, как мог ещё сомневаться. Теперь я точно узнал её голос. Его я не слышал пять лет, но не забуду до конца жизни.

— Мимо меня кто-то пробежал.

Я едва понимал её слова. Сердце у меня колотилось, голова шла кругом. Я тщился поверить невероятному.

— Мне показалось, — продолжала она, — что он убежал в кусты.

Я услышал, как заговорил Глоссоп, и из ответа мистера Эбни понял, что тот предложил позвонить.

— В этом нет необходимости, мистер Глоссоп. Несомненно, он… э… давно сбежал. Всем нам разумнее вернуться в дом. — Он повернулся к смутной фигуре рядом со мной. — А вы, миссис Шеридан, наверное, устали после путешествия и… э… необычных волнений. Миссис Эттвэлл покажет вам, где… э… в общем, вашу комнату.

В общем движении Уайт, видимо, поднял фонарь или шагнул вперед, потому что свет сместился. Фигура рядом со мной перестала быть расплывчатой, ясно и четко обрисовалась в желтом свете. Я увидел большие глаза, глядящие так же, как серым лондонским утром, две недели назад, они смотрели на меня с выцветшей фотографии.

Глава V

Из всех эмоций, не дававших мне заснуть той ночью, на следующее утро сохранились лишь смутный дискомфорт и негодование против Судьбы, скорее, чем против человека. То, что мы с Одри очутились под одной крышей после всех этих лет, больше меня не удивляло. Так, мелкая деталь, и я отмел её, приберегая все силы ума для того, чтобы разобраться с действительно важным — что она вернулась в мою жизнь, как раз когда я решительно выбросил её оттуда.

Негодование усилилось. Судьба выкинула со мной бессмысленный финт. Синтия доверяет мне. Если я проявлю слабость, то пострадаю не один. Что-то подсказывало мне, что я ее проявлю. Как могу я остаться сильным, когда меня станут терзать тысячи воспоминаний?

Но я непременно буду сражаться, пообещал я себе. Легко я не сдамся. Я обещал это своему самоуважению и был вознагражден слабым проблеском энтузиазма. Я рвался тотчас подвергнуть себя испытанию.

Возможность представилась после завтрака. Одри стояла на гравии перед домом, фактически — на том же самом месте, где мы встретились накануне. Заслышав мои шаги, она подняла глаза, и я увидел, как решительно вздернула она подбородок. Эту манеру я замечал в дни нашей помолвки, не придавая ей особого значения. Господи, какой же самодовольной скотиной я был в те дни! Даже ребенок, подумал я, если только он не погрузился с головкой в самолюбование, сумел бы разгадать смысл этого жеста, и я был этому рад. Я рвался в бой.

— Доброе утро, — поздоровался я.

— Доброе утро.

Наступила пауза. Я воспользовался ею, чтобы собраться с мыслями, и с любопытством взглянул на Одри.

Пять лет изменили ее, но только к лучшему. У нее теперь была спокойная сила, которой я прежде не замечал. Возможно, она присутствовала и в прежние дни, хотя вряд ли. Одри производила впечатление человека, через многое прошедшего и уверенного в себе.

Внешне она изменилась поразительно мало — такая же невысокая, легкая, стройная. Она стала чуть бледнее, ирландские глаза повзрослели, смотрели чуть жестче, но и всё.

Внезапно я опомнился — чего это я так пристально рассматриваю её? Бледные щеки окрасил легкий румянец.

— Не надо! — вдруг проговорила она с легким раздражением.

Слова эти с маху убили сентиментальную нежность, заползавшую мне в душу.

— Как ты тут очутилась? — спросил я. Она молчала.

— Только не подумай, что я сую нос в твои дела, — раздраженно продолжал я. — Мне любопытно, по какому совпадению мы встретились.

Одри порывисто обернулась ко мне. Лицо её утратило всякую жесткость.

— О, Питер! — произнесла она. — Мне очень жаль. Я так виновата.

Ага, вот он, мой шанс. Я уцепился за него, позабыв про всякое благородство, и тут же пожалел об этом. Но мне было горько, а горечь толкает человека на дешевые выходки.

— Виновата? — вежливо удивился я. — Да в чем же? Одри растерялась, как я и рассчитывал.

— В том… в том, что случилось.

— Милая Одри! Любой совершил бы ту же ошибку. Я не удивляюсь, что ты приняла меня за грабителя.

— Да я не о том! Я о том, что случилось пять лет назад.

Я расхохотался. Смеяться мне совершенно не хотелось, но я уж постарался, как сумел. И был вознагражден — я видел, что её покоробило.

— Неужели ты еще волнуешься? — я снова рассмеялся. Таким вот веселым и жизнерадостным был я в это зимнее утро. Короткий миг, когда мы оба могли бы смягчиться, миновал. В её синих глазах зажегся блеск, подсказавший мне, что между нами опять война.

— Я ничуть не сомневалась, что ты переживешь, — бросила она.

— Ну, мне было только двадцать пять. В двадцать пять сердце не разбивается,

— Твое, Питер, вряд ли вообще разобьется.

— Это что, комплимент? Или наоборот?

— Ты-то, конечно, считаешь, что комплимент. А я подразумевала, что ты недостаточно человечен.

— Вот у тебя какое представление о комплименте.

— Я сказала, у тебя.

— Наверное, пять лет назад я был прелюбопытной личностью.

— Да.

Говорила она задумчиво, будто бы через годы бесстрастно исследовала неведомое насекомое. Такое отношение раздосадовало меня. Сам я мог отстраненно рассматривать того, кем некогда был, но определенную привязанность к прежней своей личности ещё сохранял, а потому почувствовал себя уязвленным.

— Полагаю, ты относилась ко мне, как к какому то людоеду? — поинтересовался я.

— Да, наверное.

Мы опять помолчали.

— Я не хотела оскорбить твои чувства. — Это было самое обидное замечание. Я именно хотел оскорбить её чувства. Но она не притворялась. Она действительно испытывала — да, думаю, и сейчас испытывает — неподдельный ужас передо мной. Борьба оказалась неравной.

— Ты был очень добр, — продолжала она, — порой. Когда случайно вспоминал, что надо быть добрым.

Если учесть, что ничего лучшего у нее сказать про меня не нашлось, вряд ли это можно было рассматривать как панегирик.

— Что ж, — заметил я, — не к чему обсуждать, каким я был и что делал пять лет назад. Как бы там ни было, ты спаслась от меня бегством. Давай вернемся к настоящему. Что нам теперь делать?

— Ты считаешь, ситуация неловкая?

— Да.

— И одному из нас следует уехать? — с сомнением продолжила она.

— Вот именно.

— Но я никак не могу.

— Я тоже.

— У меня тут дело.

— И у меня тоже.

— Я должна быть здесь.

— И я тоже.

Она с минуту рассматривала меня.

— Миссис Эттвэлл сказала, что ты учитель.

— Да, я выступаю в роли учителя. Изучаю это дело.

— Почему? — неуверенно спросила она.

— А что такого?

— Раньше у тебя все было хорошо.

— Сейчас еще лучше. Я работаю. Одри помолчала.

— Да, тебе уехать нельзя.

— Верно.

— И мне — тоже!

— Что же, придется нам мириться с неловкостью.

— А почему должна быть неловкость? Ты же сам сказал, что уже всё пережил.

— Абсолютно. Я даже помолвлен.

Одри слегка вздрогнула и стала чертить носком туфли по гравию. Наконец она проговорила:

— Поздравляю.

— Спасибо.

— Надеюсь, ты будешь очень счастлив.

— Я просто уверен.

Она опять замолчала. Мне пришло в голову, что, посвятив её так основательно в свои дела, я имею право поинтересоваться и ею.

— А как ты тут очутилась?

— Это довольно долгая история. Когда мой муж умер…

— О! — воскликнул я.

— Да, он умер три года назад.

Говорила она ровно и чуть сурово. Истинную причину этой суровости я узнал позднее, а тогда я объяснял это тем, что ей приходится общаться с человеком, ей неприятным, то есть со мной, и мне стало еще горше.

— Какое-то время я заботилась о себе.

— В Англии?

— В Америке. Мы уехали в Нью-Йорк сразу же после того, как я тебе написала. С тех пор я жила в Америке. Здесь я несколько недель.

— А как ты очутилась в Сэнстеде?

— Несколько лет назад я познакомилась с мистером Фордом, отцом мальчика, который сейчас в этой школе. Он рекомендовал меня мистеру Эбни. Тому нужен был помощник.

— Ты зависишь от своей работы? Я хочу сказать — прости, если затрагиваю слишком личную тему, — мистер Шеридан…

— Нет, денег он не оставил.

— А кем он был? — решился я. Я чувствовал, что говорить об умершем ей больно, во всяком случае — со мной, но тайна Шеридана изводила меня пять лет, я хотел узнать побольше о человеке, перевернувшем всю мою жизнь, даже не появившись в ней.

— Он был художник. Друг моего отца.

Мне хотелось подробностей. Какой он был с виду, как говорил, чем отличался от меня. Но было ясно, что ей не хочется говорить о нем, и, чувствуя обиду, я все-таки уступил ей, подавив свое любопытство.

— Так у тебя только и есть эта работа?

— Вот именно. Если у тебя дела обстоят так же, ну что ж, тут мы и останемся.

— Останемся, — эхом повторил я.

— Мы должны сделать положение легче для нас обоих.

— Конечно.

Она посмотрела на меня своим странным взглядом, широко раскрыв глаза.

— А ты похудел, Питер.

— Вот как? Страдания, думаю. Или физические упражнения.

Одри отвела взгляд и закусила губу.

— Ты ненавидишь меня, — отрывисто бросила она. — И все эти годы ненавидел. Что ж, неудивительно.

Отвернувшись, она медленно побрела прочь, и тут мне открылась вся низость моей роли. С самого начала я только и старался побольнее кольнуть её, мелко ей отомстить. За что? То, что случилось пять лет назад, — моя вина. Нельзя позволить уйти ей. Я чувствовал себя подлым гадом.

— Одри! — крикнул я.

Она остановилась. Я подбежал к ней.

— Одри, — начал я, — ты ошибаешься. Если я кого и ненавидел, то только себя. А тебя я понимаю…

Губы её чуть приоткрылись, но она молчала.

— Я понимаю, почему ты так поступила. Теперь я вижу, каким я был пять лет назад.

— Ты так говоришь, чтобы помочь мне, — тихо произнесла она.

— Нет, я уже давно это понял.

— Я безобразно обошлась с тобой.

— Ничего подобного. Определенному сорту мужчин очень нужна… встряска. И они получают её, рано или поздно. Так случилось, что свою я получил от тебя. Но это не твоя вина. Я бы всё равно получил, что следует. — Я засмеялся. — Судьба караулила меня за углом. Ей страшно хотелось чем-то меня оглоушить. Под рукой оказалась ты.

— Прости, Питер.

— Чепуха! Ты вбила в меня немножко разума. Вот и всё. Каждому человеку требуется образование. Большинство получают его в малых дозах. Мои деньги мешали его получить. К тому времени, как я встретил тебя, мне уже здорово недодали, и я получил все одним махом.

— Ты великодушен.

— Ну, что ты! Я просто вижу всё яснее, чем раньше. В те дни я был истинной свиньей.

— Вот уж нет!

— Был, был. Ладно, не будем из-за этого ссориться.

В доме прозвенел колокольчик, призывая к завтраку, и мы повернули к двери. Когда я отступил, пропуская её, Одри остановилась.

— Питер… Питер, будем разумны. Зачем нам испытывать неловкость? Давай притворимся, будто мы старые друзья, которые теперь встретились. Да и почему «притворимся»? Ведь недоразумения разъяснились, и мы опять друзья, правда?

Одри протянула руку. Она улыбалась, но глаза смотрели серьезно.

— Ну, что? Старые друзья, Питер? Я взял её руку.

— Старые друзья.

И мы отправились завтракать. На столе рядом с моей тарелкой лежало письмо от Синтии.

Глава VI

1

Приведу его полностью. Написано оно было с борта яхты «Русалка», стоявшей на якоре в Монако.

«Мой дорогой Питер, где же Огден? Мы ждем его каждый день. Миссис Форд извелась от беспокойства. Она без конца спрашивает меня, есть ли у меня новости, и ужасно утомительно каждый раз отвечать, что их нет.

С Вашими возможностями Вы уже давно могли бы похитить его. Действуйте быстро. Мы полагаемся на Вас. Спешу, Синтия».

Я несколько раз прочитал это деловитое послание — днем, и после обеда, и вечером, чтобы поразмыслить над ним в одиночестве. Выйдя из дома, я побрел к деревне.

На полпути я вдруг понял, что кто-то идет за мной следом. Вечер был темный; ветер, свистящий в деревьях, усиливал пустынность деревенской дороги. В такое время, в таком месте особенно неприятно услышать шаги позади.

Неопределенность нервирует. Резко развернувшись, я на цыпочках двинулся обратно. И не ошибся. Минуту спустя в потемках обозначилась темная фигура, и восклицание, раздавшееся, когда я перестал таится, доказало, что я застал преследователя врасплох.

Последовала короткая пауза. Я ожидал, что человек, кто бы он ни был, рванется бежать, но он шагнул вперед.

— Прочь с дороги! — крикнул я, и моя трость агрессивно проскрежетала по гравию: я вскинул её, готовый к неожиданным поворотам событий. Пусть знает, что у меня есть какое-то оружие.

Намек скорее обидел, чем напугал преследователя.

— Ну, босс, к чему грубить, — укоризненно попенял он хриплым полушепотом. — Я ж ничего не затеваю.

У меня сложилось впечатление, что голос этот я слышал, но не мог вспомнить — где.

— Зачем вы меня преследуете? — спросил я. — Кто вы?

— Да вот, хочу поболтать. Я вас приметил еще под фонарем, да и пристроился в хвост. Игру-то я вашу раскусил.

Теперь я узнал его. Если только в окрестностях Сэнстеда не появилось двух человек из Баури, то это — тот самый, кого я видел в среду вечером; тот, кто навлек на себя неодобрение мисс Бенджэфилд.

— Не понимаю, — сказал я. — Какая игра?

— Да ну вас, — отмахнулся он. — Шутки шутками, а зачем вы терлись вчера возле дома? Мальчишку выслеживали?

— Так это вы на меня наткнулись?

— Ну! Подумал было, что дерево. Чуть нокаут не получил.

— Зато я получил. Видно, вы очень торопились.

— А то! — просто согласился человек и сплюнул. — Вот что, — завел он снова, облегчив душу критикой этого захватывающего эпизода. — Золотце это — прямо потрясный паренек. Я подумал, это взрыв какой, когда он заголосил. Но не будем тратить время. Оба мы за ним охотимся.

— Что вы имеете в виду?

— Да хватит придуриваться. — Он сплюнул. Видимо, этим незатейливым способом он умел выражать всю гамму чувств. — Я же вас знаю!

— Тогда у вас есть преимущество. Хотя мне кажется, что и я вас видел прежде. Это ведь вы были в «Перьях» в среду вечером и пели что-то такое про собаку?

— Точно. Я и был.

— Откуда вы меня знаете?

— Аи, да кончай ты придуриваться, Сэм!

И в голосе у него мне послышалась невольное восхищение.

— Нет, скажите, кто я, по-вашему? — терпеливо спросил я.

— Ах, чтоб тебя! Но тебе меня не обдурить! Ловкач ты, Сэм Фишер, вот ты кто. Я тебя знаю.

Я онемел от удивления. Поистине, некоторым славу прямо навязывают.

— Я, тебя, Сэм, никогда не видал, — продолжал он. — Но знаю, это ты. И скажу тебе, как я докумекал. Во-первых, только ты да я знаем, что Золотце тут. Мои ребята ловко умыкнули его из Нью-Йорка. И я слыхал, что ты приехал сюда за ним. Ну вот, когда я наткнулся на типа, который следит тут за мальчишкой. Так кто ж это выходит, как не ты? А этот тип говорит как пижон-ученый, — и ты так говоришь. Так что кончай придуриваться, Сэм, давай перейдем к делу.

— Я имею удовольствие говорить с мистером Баком Мак-Гиннисом? — осведомился я, чувствуя уверенность, что он — не кто иной, как эта знаменитость.

— А то! Не к чему, Сэм, играть со мной в прятки. Оба мы тут за одним, так что давай к делу.

— Минутку, — перебил я. — Может, вас удивит, но меня зовут Бернс, и я учитель в этой школе.

Он сплюнул с восхищением.

— От даешь! — заорал он. — Все верно, Сэм, таким ты и должен прикинуться. Смекалистый парень! Прям внутрь втерся. Надо же!

Голос у него стал молящим.

— Слышь-ка, Сэм, ты уж не будь свиньей. Давай уж 50 на 50 в этом дельце. Ведь мы с ребятами за чертову сотню миль прикатили. Ни к чему нам из-за добычи свару затевать. Тут на нас на всех хватит. Старик Форд выложит с лихвой на каждого. Нечего нам ссориться. Давай уж вместе копнем золотую жилу. Это ж не мелочь какая. Я б и приставать не стал, коли на двоих не хватило бы. Так как я молчал, он продолжил:

— Не по-честному, Сэм, пользоваться тем, что у тебя образование. Была бы честная борьба, и у нас обоих были бы равные шансы, я бы ничего не сказал. Но ты у нас грамотей и в дом втерся. Тогда это не по-честному. Сэм, не будь ты сквалыгой! Не грабастай всё! 50 на 50. Уговор? Идет?

— Не знаю. Спросите у Сэма. Спокойной ночи.

И, пройдя мимо него, я скорым шагом направился к воротам. Он потрусил следом, моля:

— Ну хоть четверть-то отстегни! Я молча шел вперед.

— Не будь ты свиньей! Он уже почти бежал.

— Сэм! — Голос его утратил умоляющую нотку, в нем зазвучала угроза. — Эх, будь со мной моя пушка, не посмел бы ты эдак нагличать. Слушай-ка, умник! Ну, ты дождешься! Мы тебя сделаем! Берегись!

Остановившись, я повернулся к нему.

— Послушай, болван! — закричал я. — Говорю тебе, я — не Сэм Фишер! Ты, что, не можешь понять, что вцепился не в того человека? Моя фамилия Бернс. Бернс!

Бак сплюнул, презрительно на этот раз. Идеи он усваивал медленно, но еще медленнее избавлялся от тех, какие уже проникли в вещество, которое он именовал своим мозгом. По каким-то признакам он решил, что я — Ловкач Фишер, и никакие возражения не могли его поколебать. Он воспринимал их просто как увертки, диктуемые жадностью.

— Расскажи это своей бабушке! — В этой фразе он излил весь свой скепсис. — Может, еще скажешь, что за Золотцем не охотишься?

Удар угодил в цель. Если говорить правду стало привычкой, то человек медленно отходит от стандарта, когда выпадает минута для наглой лжи. Я невольно заколебался. Наблюдательный МакГиннис тотчас уловил мои колебания и победно сплюнул.

— А-а! — с внезапной злобой выкрикнул он. — Ладно, Сэм! Погоди! Мы тебя сделаем! Понял? Придет твой час. Получишь свое. Погоди!

С этими словами он растворился в ночи. Откуда-то из темной дали донеслось презрительное «Жмот!», и он удалился, оставив меня в твердом убеждении, что если с начала экспедиции в Сэнстед я часто считал дело сложным, то теперь сложность достигла апогея. В школе ведет слежку зоркий человек Пинкертона, а снаружи караулит шайка мстительных конкурентов. Да, «Сэнстед Хаус» становится неуютным местечком для молодого неопытного похитителя.

Придется действовать быстро.

2

Когда я вышел на следующее утро прогуляться перед завтраком, дворецкий, совершенно не похожий на сыщика (к чему стремится каждый сыщик), дышал воздухом на футбольном поле.

При виде него мне захотелось получить сведения из первых рук о человеке, за которого меня принял МакГиннис, а заодно и о самом МакГиннисе. Мне хотелось, чтобы меня уверили, что мой приятель Бак, несмотря на внешность, человек мирный, который лает да не кусает.

В начале нашей беседы Уайт вел себя как настоящий дворецкий. Из того, что я узнал о нем позже, думаю, что он испытывал артистическую гордость, вживаясь в свою роль. При упоминании Ловкача, однако, манеры дворецкого слетели с него, будто шкурка, и он стал самим собой — живым, энергичным, совсем не похожим на благостную личность, которую изображал.

— Уайт, — спросил я, — известно ли вам что-нибудь о Ловкаче, то есть о Сэме Фишере?

Он уставился на меня. Наверное, вопрос, никак не вытекающий из предыдущего разговора, сбил его с толку.

— Я встретил тут одного джентльмена по имени Бак МакГиннис — кстати, как оказалось, он и был нашим вчерашним гостем, и он только и говорил про Сэма. Вы его знаете?

— Бака?

— И того, и другого.

— Ну, Бака я никогда не видел, но знаю про него всё. Вспыльчивый малый, с перчиком.

— Да, так я и подумал. Ну, а Сэм?

— А в мизинце у Сэма, уж можете мне поверить, больше перца, чем в целом Баке. По сравнению с Сэмом Бак хилый и вялый, точно вяленая треска. Когда доходит до открытой схватки, Бак — простой грабитель. А Сэм — человек образованный. У него есть мозги.

— Так я и понял. Что ж, рад слышать, что вы так высоко отзываетесь о Сэме, потому что предполагается, что я — это он.

— Что-что?

— Бак МакГиннис уперся на том, что я — Ловкач Фишер. Никакие доводы не смогли его переубедить.

Уайт смотрел удивленно. У него были очень яркие, насмешливые карие глаза,

— О, Господи! — засмеялся он. — Это не обидело вас?

— А как же! Он обозвал меня свиньей за то, что я хочу забрать Золотце себе. И ушел с угрозами: «Я тебя сделаю». Как думаете, что этот глагол означает на его языке?

Уайт посмеялся еще.

— Ну, красота. Надо же такое выдумать! Принять вас за Ловкача Сэма!

— Он сказал, что никогда Ловкача не видел. А вы? Он что, похож на меня?

— Ни чуточки.

— Как вы думаете, он в Англии?

— Сэм? Да, он тут.

— Значит, МакГиннис прав?

— Абсолютно. Сэм охотится за Золотцем. Он и раньше пытался, но мы всегда его обставляли. На этот раз он уверен, что ему удастся.

— Тогда почему мы не видим его? Видимо, в этих краях Бак монополизировал индустрию похищений.

— О, Сэм непременно появится, когда сочтет, что готов. Уж поверьте мне на слово, Сэм знает что делает. Он — мой особый любимец. Бака МакГинниса я в грош не ставлю.

— Хотел бы и я относиться к нему так же легко. Но мне Бак представляется весьма значимой персоной. Интересно всё-таки, что он хочет со мной сделать?

Уайт, однако, ни в какую не желал оставлять более одаренного конкурента.

— Сэм учился в колледже. У него есть мозги, и он умеет ими пользоваться.

— Да, Бак меня упрекал. Говорит, что это нечестно.

— У Бака нет разума, — засмеялся сыщик. — Вот почему он повел себя как мелкий воришка, залезающий украдкой в дом. Только так он и представляет себе похищение. И вот почему, когда касается Золотца, остерегаться нужно только одного человека.

— Он для вас просто личный друг! А мне определенно не понравился.

— Да ну его! — презрительно отмахнулся Уайт.

Мы уже повернули к дому, когда до нас через поле донесся звон колокольчика.

— Значит, вы считаете, что нужно ждать Сэма? — спросил я. — Рано или поздно он появится?

— Вот именно.

— Много вам хлопот!

— Такая моя работа.

— Наверное, и мне следует относиться к этому так же. Но хотел бы я все-таки знать, что Бак собирается сделать…

Уайт наконец снизошел до объяснений по этому мелкому пункту.

— Думаю, они стукнут вас мешком, — небрежно бросил он, явно рассматривая подобную перспективу вполне хладнокровно.

— Мешком? — промямлил я. — Как занятно!..

— И ощущения занятные. Я-то знаю. Мне доставалось.

Мы расстались у двери. Утешитель Уайт — никудышный. Он не снял тяжести с моей души.

Глава VII

Оглядываясь назад, я понимаю, что наше знакомство с Одри только и началось после её приезда в Сэнстед. Прежде, во времена помолвки, мы оставались чужими, искусственно связанными, вот она и вырвалась из пут. Теперь мы впервые начали узнавать друг друга, открывая, что между нами много общего.

Это не встревожило меня. Зорко стоя на страже, не проблеснет ли хоть легчайший признак, свидетельствующий об измене Синтии, в дружелюбном общении с Одри я не обнаруживал ни единого. Напротив, я испытывал огромное облегчение, мне казалось, что опасности нет. Я и не представлял себе, что смогу испытывать к Одри такое ясное чувство, такую легкую спокойную дружбу. Последние пять лет мое воображение столько раз воскрешало воспоминания о ней, что я воздвиг какой-то сверхчеловеческий образ, какую-то богиню. То, что я испытывал сейчас, было, конечно, естественной реакцией на то состояние души. Вместо богини я нашел общительную женщину, и мне представлялось, будто я сам, простой силой воли поставил Одри на разумное место в моем жизненном укладе.

Наверное, не слишком умный мотылек придерживается таких же взглядов на лампу. Влетая в пламя, он поздравляет себя с тем, как здорово он построил отношения на отличнейшей основе, полной здравого смысла.


И вот, когда я чувствовал себя ясно и безопасно, грянула беда.

Была среда, мой «полувыходной», но за окнами лил дождь, и бильярд в «Перьях» не так уж манил меня, чтобы отшагать две мили. Я устроился в кабинете. В камине потрескивал приветливый огонь, и темноту освещало лишь поблескиванье углей. За окном шуршал дождь, трубка горела ровно. Всё это вместе, да вдобавок мысли о том, что пока я блаженствую, Глоссоп сражается с моим классом, навевало на меня задумчивый покой. В гостиной играла на пианино Одри. Звуки слабо долетали до меня через закрытые двери. Я узнал мелодию. Интересно, вызывает ли она и у Одри те же воспоминания, что и у меня? Музыка смолкла. Я услышал, как открылась в гостиной дверь, и Одри вошла в кабинет.

— Я и не знала, что тут кто-то есть, — сказала она. — Я замерзла. А в гостиной камин потух.

— Проходи и садись, — пригласил я. — Ты не возражаешь, что я курю?

Я подвинул для нее кресло к камину, ощущая при этом определенную гордость. Вот я, наедине с ней, а пульс у меня стучит ровно, мозг холоден. Передо мной мелькнул образ Настоящего Мужчины — сильного, хладнокровного, железной рукой контролирующего свои эмоции. Я упивался собой.

Одри посидела несколько секунд, глядя в огонь. В самой середке черно-красного угля вились маленькие язычки. За окном слабо завывал ураган, и струи дождя хлестали по стеклу.

— Тут так уютно, — произнесла она наконец.

Я вновь набил трубку и разжег её. Глаза Одри — я увидел их на миг в свете спички — смотрели мечтательно.

— А я сидел тут и слушал тебя, — заметил я. — Мне нравится последняя вещь.

— Тебе она всегда нравилась.

— Ты это помнишь? А помнишь, как однажды вечером… нет, ты, конечно же, забыла.

— В какой вечер?

— О, да ты не помнишь. Однажды вечером, когда ты играла именно эту мелодию… в студии твоего отца.

Одри быстро подняла глаза.

— А потом мы сидели в парке. Я выпрямился.

— Мимо еще прошел человек с собакой, — подхватил я.

— С двумя.

— Нет, с одной.

— С двумя. С бульдогом и фокстерьером.

— Бульдога я помню, а… честное слово, ты права! Фокстерьер с черным пятном над левым глазом.

— Над правым.

— Да, над правым. Они подошли, и ты…

— Угостила их шоколадкой.

Я медленно откинулся на кресле.

— У тебя поразительная память.

Она молча наклонилась над камином. По стеклу всё барабанил дождь.

— Так тебе по-прежнему нравится, как я играю на пианино?

— Еще больше прежнего. Теперь в твоей игре появилось что-то новое, чего не было прежде. Я не могу выразить, это…

— Думаю, Питер, это опыт, — спокойно перебила Одри. — Теперь я на пять лет старше. За эти годы много пережила. Не всегда приятно окунаться в жизнь, но… на пианино играешь лучше. Опыт входит в сердце и передается через пальцы.

Мне показалось, что говорит она чуть-чуть горько.

— Одри, тебе худо приходилось?

— Всякое бывало.

— Мне жаль.

— А мне в общем-то нет. Я многому научилась.

Она опять умолкла, взгляд её не отрывался от огня.

— О чем ты сейчас думаешь? — спросил я.

— О многом.

— О приятном?

— И о приятном тоже. Последняя мысль была приятная. Мне повезло, что я нашла теперешнюю работу. В сравнении с прежними…

Её передернуло.

— Мне бы хотелось, Одри, чтобы ты рассказала мне об этих годах, — попросил я. — Что еще за работы?

Одри откинулась в кресле и прикрыла лицо газетой. Глаза ее оказались в тени.

— Хм, дай-ка вспомнить. Какое-то время я работала медсестрой в Нью-Йорке…

— Трудно было?

— Ужасно. Вскоре мне пришлось это бросить. Но… всякому выучиваешься. Понимаешь, сколько в твоих бедах надуманного. Вот в больнице беды настоящие. Там они бросаются в глаза.

Я промолчал. Я чувствовал себя немножко неуютно. Так чувствует себя человек в присутствии другого, более значительного.

— Потом я нанялась официанткой.

— Официанткой?

— Говорю же тебе, чем я только ни занималась! Была и официанткой. Очень, кстати, плохой. Била тарелки. Путала заказы. А в конце концов нагрубила клиенту и отправилась искать другую работу. Кем я работала потом, забыла. По-моему, в театре. Год ездила с труппой. Тоже нелегкий труд, но мне нравилось. После этого стала портнихой, что труднее, это я просто ненавидела. А потом мне наконец впервые улыбнулась удача.

— Какая?

— Я познакомилась с мистером Фордом.

— И что же?

— Ты, наверное, не помнишь мисс Вандерли, американку? Она приезжала в Лондон лет пять-шесть назад. Мой отец учил её живописи. Она была очень богата, но безумно рвалась в богему, поэтому и выбрала отца. Она вечно сидела в студии, и мы с ней очень подружились. Однажды, после всех моих мытарств, я подумала, что надо бы написать ей. Может, она сумеет найти для меня нормальную работу. Она такая милая. — Голос у Одри дрогнул, и она совсем спряталась за газету. — Она хотела, чтобы я просто переехала к ним, но я не могла так поступить. Я сказала, что должна работать. Тогда она порекомендовала меня мистеру Форду, Вандерли знали его очень хорошо, и я стала гувернанткой Огдена.

— Что? — закричал я. Она смущенно засмеялась.

— Не думаю, что из меня получилась такая уж хорошая гувернантка. Я почти ничего не знаю. Мне самой нужна няня. Но я как-то справилась.

— Этот маленький изверг — он душу из тебя, наверное, вытряс?

— О, здесь мне снова повезло! Я ему почему-то понравилась, и он вел себя как настоящее золотце. Насколько мог, конечно, и если я не особо мешала ему безобразничать. Я и не мешала. Я очень слабая. Счастливое время, такого у меня давно не было.

— А когда он приехал сюда, ты тоже приехала, чтобы оказывать на него нравственное воздействие?

— Более или менее, — засмеялась она.

Мы посидели молча, а потом Одри высказала мысль, бродившую у нас обоих:

— Как странно, Питер, что мы с тобой сидим вот так и болтаем после всего, что… после всех этих лет.

— Точно во сне.

— Да, в точности как во сне… Я так рада… Ты не представляешь, как я ненавидела себя порой за… за…

— Одри! Не надо так говорить. Давай не будем вспоминать про это. К тому же, вина целиком моя.

Она покачала головой.

— Ладно, давай скажем, что мы не поняли тогда друг друга.

— Да, — медленно кивнула Одри, — не поняли.

— Но теперь понимаем, — продолжил я. — И мы друзья, Одри.

Она не ответила. Мы долго сидели в молчании. А потом — видно, сдвинулась газета — отсвет огня упал на её лицо, заблестел в глазах, и кровь у меня запульсировала в жилах, словно барабан, предупреждающий город об опасности. В следующую минуту тень снова закрыла ее глаза.

Я сидел, вцепившись в подлокотники кресла. Я трепетал, со мной что-то творилось. У меня зародилось чувство, будто я на пороге чего-то чудесного и опасного.

Снизу донеслись голоса мальчиков. Занятия закончились, а значит, и этот разговор у камина. Через несколько минут кто-нибудь — Глоссоп или мистер Эбни — непременно вторгнется в наше убежище.

Мы оба поднялись, и тогда — случилось это. Одри оступилась в темноте. Она споткнулась, рука её схватилась за мой пиджак, и она очутилась в моих объятиях.

Длилось всё одну секунду. Она обрела равновесие, двинулась к двери и исчезла.

А я замер на месте, пораженный ужасом от открытия, пришедшего ко мне в этот короткий миг. Простое касание начисто сокрушило хлипкое сооружение дружбы, а оно казалось мне таким крепким! Я говорил любви: «До сих пор, и ни шагу дальше», — а любовь нахлынула на меня еще сильнее из-за того, что её сдерживали. Время самообмана кончилось. Я понял себя.

Глава VIII

1

То, что Бак МакГиннис — не лежачий камень и действовать будет быстро, я понял из характеристики Уайта, а еще раньше — из личных наблюдений. Мир делится на мечтателей и людей действия. Из того малого, что я видел, я отнес Бака к последнему классу. Каждый день я ждал, что сегодня он приступит к делу, и когда день проходил, был приятно разочарован. Но я не сомневался, час придет. И он пришел.

Я предполагал, что атаку Бак предпримет фронтальную, не пойдет на тонкие уловки. Но атака оказалась настолько лобовой, что меня парализовало от изумления. Казалось невероятным, чтобы события, обычные для Дикого Запада, вдруг развернулись в мирной Англии, пусть даже и в таком уединенном местечке, как «Сэнстед Хаус».


Выпал один из тех бесконечно тянущихся дней, какие случаются только в школе. Сильнее любого другого заведения школа зависит от погоды. Утром каждый мальчик встает с постели, заряженный определенным количеством озорства, и он должен, если он хочет заснуть вечером, избавиться от него до отбоя. Вот почему все учителя так ждут летнего семестра, когда перемены проводят на воздухе. Нет зрелища приятнее для учителя частной школы, чем толпа мальчишек, выпускающих пары на солнышке.

В этот день снег начался с самого утра, и хотя ученики были бы только рады выскочить и поваляться часочек на снегу, им мешал строгий запрет мистера Эбни. Ни одному учителю не доставляет радости смотреть, как ученики рискуют схватить простуду, а мистер Эбни особенно сурово следил за этим. Разгул, последовавший за ночным визитом Бата МакГинниса, кончился тем, что трое лордов, один баронет и младший сын достопочтенного подхватили жесточайшую простуду.

Простудился и сам мистер Эбни; его пронзительный тенорок перешел в хриплое карканье, и он лежал в постели, взирая на мир слезящимися глазами. Следовательно, его взгляды на игры в снегу, естественно, были предвзятыми.

Тем самым нам с Глоссопом приходилось прикладывать немало стараний, чтобы сохранять порядок среди мальчишек, ни одному из которых не удалось разрядить энергию. Как справлялся Глоссоп, я мог себе только представлять. Судя по тому, что даже я, обычно поддерживавший относительный порядок без особых усилий, и то терпел поражение, могу вообразить, что творилось у него. Его классная комната находилась на противоположном конце коридора, и частенько его голос на обезумевшем фортиссимо проникал через мою дверь.

Потихоньку, однако, мы пережили этот день. Мальчики понемножку угомонились, занявшись обычными вечерними приготовлениями, когда за окном раздался рокот большого автомобиля. Звякнул дверной звонок.

Помню, я не обратил особого внимания. Я решил, что зашел кто-то из живших по соседству, в большом доме, а не то, принимая во внимание поздний час, какая-то компания хочет спросить дорогу в Портсмут или Лондон — «Сэнстед Хаус» стоял на отшибе в середине сложной, запутанной системы пересекавшихся боковых дорог. Словом, я не обратил внимания на звонок; но для мальчишек годилось все, что отвлечет от монотонности дня, души их жаждали разнообразия. И они откликнулись шумными возгласами.

Чей-то голос:

— Сэр, пожалуйста, у дверей машина! Я (сурово):

— Знаю. Продолжайте работать. Несколько голосов:

— Сэр, а вы когда-нибудь катались на машине? Сэр, а мой отец разрешил мне порулить на прошлую Пасху! Сэр, а как вы думаете, кто там?

Одиночный талант, имитирующий мотор:

— Дрр-рр! Др-р! Др-р!

Я уже готов был щедрой рукой понаставить плохих отметок, когда странный звук остановил меня. Он последовал сразу, как открылась парадная дверь. Я слышал шаги Уайта, пересекающего холл, звяканье щеколды, а потом — этот шум, определить который я не мог.

Закрытая дверь классной комнаты приглушила его, но всё-таки он донесся и сюда. Вроде бы что-то упало, но я знал, что это случиться никак не может. В мирной Англии, открыв дверь, дворецкие не валятся с шумом на пол.

Мой класс, жадно прислушивавшийся, тут же ухватился за новую тему:

— Сэр, что это было, сэр?

— Вы слыхали, сэр?

— Как думаете, что случилось, сэр?

— Тише! — закричал я. — Ти-ше!..

В коридоре послышались быстрые шаги, дверь отлетела настежь, и на пороге появился приземистый плотный человек в автомобильной куртке. Мало того, верхнюю часть его лица прикрывала белая тряпка с дырками для глаз, а в руке он держал браунинг.

Если бы учителю разрешили носить белую маску и расхаживать с пистолетом, то поддержание порядка в школе превратилось бы в детскую забаву. В классе мгновенно воцарилась тишина, какой никогда не добиться угрозой плохих оценок. Поворачиваясь к посетителю, я заметил уголком глаза, как мальчишки восторженно таращатся на волшебное воплощение мечтаний, подстегнутых приключенческой литературой. Насколько я мог судить при последующем опросе, ни один из них не испытал ни искорки страха. Какой там страх! Для их развлечения ожила иллюстрация из еженедельника, и тратить время было бы жалко.

Что до меня, я был поражен. Автомобильные бандиты могут терроризировать Францию, а гангстеры совершать напеты в Америке, но у нас — мирная Англия. То, что Бак МакГиннис околачивается где-то в окрестностях, не делало всё правдоподобнее. Мне представлялось, что счеты со мной Бак будет сводить где-то на улице, в потемках. Я видел, как он лежит в засаде на пустынной дороге, в крайнем случае — прокрадывается на школьный двор. Но даже в самые страшные моменты я и подумать не мог, что он вломится в парадную дверь и наставит на меня пистолет в моей же классной комнате.

Однако это был для него простой и даже очевидный поступок. При наличии автомобиля успех ему был обеспечен. «Сэнстед Хаус» стоит совсем на отшибе. Поезд, потерпевший крушение посреди пустыни, и то не так отрезан от мира.

Учтите и характерную для школы беспомощность. Школа держится доверием родителей, а этот зыбкий фундамент может рассыпаться от легчайшего дуновения. Все действия должны осуществляться с предельной осмотрительностью. Вряд ли, конечно, МакГиннис учитывал эту сторону, но он не мог сделать более хитрого хода, даже будь он Наполеоном. Если владелец обычного деревенского коттеджа может поднять в погоню всю округу, то директору частной школы приходится действовать совсем иначе. С его точки зрения, чем меньше людей узнает о случившемся, тем лучше. Родители — народец нервный. Человек может быть идеальным директором, и все же, случись драматическое происшествие, и ты в их глазах опорочен. Они мгновенно и легко впадут в панику, не удосуживаясь навести справки. Белокурый Уилли может получать отменнейшее образование, но если в храм науки повадились люди с браунингами, родители непременно заберут его оттуда. К счастью для директоров, такие посетители крайне редко наведываются к ним в гости. Я даже думаю, что визит МакГинниса был первым.

Вряд ли, как я уже говорил, Бак, чья сильная сторона — отнюдь не работа мозгов, продумал все это. Он попросту положился на удачу, и удача его не подвела. Школа ни за что не станет поднимать на ноги всю округу. Я так и видел, как мистер Эбни прилагает все старания, чтобы, не дай Бог, ни словечка не просочилось в газеты.

Человек с браунингом заговорил. Он увидел меня — я стоял спиной к камину, параллельно двери — и, резко повернувшись, вскинул оружие.

— Руки вверх! — приказал он. Голос незнакомый. Я поднял руки.

— Ну-ка, кто тут Золотце? Он повернулся к классу.

— Кто из вас, ребятишки, Огден Форд? Класс от изумления поразила немота.

— Огдена Форда тут нет, — ответил я.

Наш гость не обладал наивной верой, которая ценится выше нормандской крови, и не поверил мне. Не поворачивая головы, он издал длинный свист. Снаружи затопали шаги. В комнату ввалился еще один приземистый крепыш.

— Его нету в другой комнате, — объявил он. — Я проверил. А вот это был, вне сомнений, мой приятель Бак. Я узнал бы его голос где угодно.

— Этот тип говорит, — сказал человек с револьвером, — и тут его нету. Тогда где же?

— Ба, да это же Сэм! — воскликнул Бак. — Здоров, Сэм. Рад встрече? Мы теперь тоже внутри, на этот раз всё путем.

Слова произвели заметный эффект на его коллегу.

— Сэм? А, черт! Позволь, я башку ему снесу. — с наивным жаром потребовал он, угрожающе рванувшись ко мне, и замахнулся свободным кулачищем. В роли Сэма я не пользовался популярностью. Никогда еще я не слышал, чтобы столь скупые слова выражали столько эмоций. Бак, к моему облегчению, отверг эту просьбу, и я решил, что это очень порядочно.

— Охолони! — коротко бросил он.

Тот охолонул, то есть опустил кулачище. Но револьвер был по-прежнему нацелен на меня. Мистер МакГиннис взял ситуацию в свои руки.

— Ну так чего, Сэм, — сказал он, — колись. Где тут у вас Золотце?

— Я не Сэм, — твердо возразил я. — Можно мне опустить руки?

— Ага, если желаешь, чтоб тебе макушку отстрелили. Такого желания у меня не возникло, и рук опускать я не стал.

— Ну так, Сэм, — повторил МакГиннис, — нету у нас времени лясы точить. Выкладывай, где этот Золотце?

Отвечать как-то требовалось. Бесполезно было настаивать, что я не Сэм.

— В это время по вечерам он обычно занимается с мистером Глоссопом.

— Какой-такой Глоссоп? Недотепа с булкой вместо физии?

— Именно. Вы прекрасно его описали.

— Там Золотца нету. Я проверил. А ну, кончай дурить, Сэм! Где он?

— Я не могу сообщить вам, где именно он в данный момент, — правдиво ответил я.

— А, черт. Дай-ка, я ему долбану! — взмолился грабитель с револьвером, крайне неприятная личность. Я бы никогда с таким не подружился,

— Охолони! — опять бросил МакГиннис. Тот охолонул с сожалением.

— Ты его, Сэм, куда-то припрятал, — предположил МакГиннис. — Но тебе меня не обмишурить. Я местечко это частым гребешком прочешу, а сыщу мальчишку.

— Пожалуйста. Не смею задерживать.

— А ты со мной потопаешь.

— Как желаете. Рад служить.

— Да кончай ты рассусоливать, болван! — рявкнул Бак, внезапно впадая в ярость. — Говори, как нормальный парень. Стоит тут, морочит мне башку!

— Слушай-ка, давай я двину ему разок, — жалобно взмолился обладатель револьвера. — Какие возраженья-то?

Вопрос этот показался мне самого дурного вкуса. Бак не обратил на него внимания.

— Отдай-ка пушку, — приказал он, отбирая у другого браунинг. — Ну, а теперь, Сэм, будешь умником, и пойдешь, или нет?

— Охотно сделаю всё, что пожелаете, но…

— Ну так и двигай давай, — с отвращением приказал Бак. — Топай, да поживее, сейчас обойдем местечко. Думал, у тебя, Сэм, побольше ума. Чего играть в эти дурацкие игры? Сам знаешь, что проиграл. Ты…

Стреляющая боль в плечах вынудила меня перебить его.

— Минутку. Я опущу руки. У меня судороги.

— Дыру в тебе прострелю, если опустишь.

— Это уж как вам угодно. Но я не вооружен.

— Левша, — бросил он второму, — пошарь, нету ли при нём пушки.

Шагнув вперед, Левша принялся умело охлопывать мои бока, угрюмо бурча всё время. На таком близком расстоянии соблазн стал почти неодолимым.

— Нету, — сумрачно объявил он.

— Тогда можешь опустить, — разрешил МакГиннис.

— Спасибо.

— А ты оставайся тут, приглядывай за ребятней. Двинулись, Сэм.

Мы вышли из комнаты, я — впереди, Бак — чуть ли не вплотную следом. Изредка он предостерегающе тыкал мне в спину верной пушкой.

2

Когда мы вышли в коридор, я сразу увидел человека, лежащего у парадной двери. Свет лампы падал ему на лицо, и я узнал Уайта. Руки и ноги были связаны. Пока я смотрел на него, он пошевелился, точно бы стараясь разорвать узы, и я почувствовал облегчение. Тот шум, который донесся до меня в классе, в свете последующих событий представлялся весьма зловещим, и я с облегчением увидел, что он еще жив. Я догадался, и совершенно правильно, как выяснилось впоследствии, что злодеи использовали мешок с песком. Его оглушили в тот самый момент, как он открыл дверь.

Рядом с комнатой Глоссопа стоял, привалившись к стене, еще один субъект в полумаске, приземистый и плотный. Видимо, шайку МакГинниса подбирали по единому образцу, все казались близнецами. У этого единственной отличительной чертой были рыжие усы. Он курил трубку, словно воин на привале.

— Привет! — крикнул он, когда мы появились, и ткнул большим пальцем в дверь класса. — Я их запер. Чего это ты делаешь, Бак? — Он ленивым кивком указал на меня.

— Местечко обходим, — объяснил МакГиннис. — Парня там тоже нету. Давай, шевелись, Сэм!

Апатия слетела с его коллеги, как по волшебству.

— Сэм! Так это Сэм! Дай-ка я вышибу ему мозги! Больше всего в этом эпизоде меня поразила схожесть вкусов у членов шайки МакГинниса. Люди, имеющие, без сомнения, самые разные точки зрения на другие предметы, в этом пункте сходились единодушно. Все как один рвались разнести мне голову. У Бака, однако, были насчет меня другие замыслы. Пока что я был необходим ему как гид, а моя ценность сильно упала бы, если б из меня вышибли мозги. Дружелюбия ко мне он чувствовал не больше, чем сподвижники, но не позволял чувствам примешиваться к делу. Всё внимание Бак сосредоточил на предстоящем походе наверх, с истовостью молодого джентльмена из поэмы Лонгфелло, который нес знамя со странной надписью Excelsior.[8]Выше (jam.).

Коротко попросив своего союзника охолонуть, что тот и исполнил, он подтолкнул меня дулом револьвера. Рыжеусый вновь привалился к стенке, удрученно посасывая сигару с видом человека, познавшего разочарование. Мы же поднялись по лестнице и приступили к обходу комнат на втором этаже.

Были там кабинет мистера Эбни и две спальни. Кабинет был пуст, а единственными обитателями спален оказались трое мальчиков, лежавших с простудой по причине того, первого визита МакГинниса. Они пискнули от удивления при виде учителя, явившегося в такой сомнительной компании.

Бак разочарованно оглядел их. Я ждал, чувствуя себя коммивояжером, водящим покупателя по залу с образцами товаров.

— Дальше, — буркнул Бак.

— А кто-нибудь из этих не сгодится?

— Заткнись ты, Сэм.

— Зови меня Сэмми, — проникновенно попросил я. — Мы теперь старые друзья.

— Не хами, — сурово отозвался он, и мы двинулись дальше.

Верхний этаж оказался еще пустыннее второго. В спальнях никого не было. Единственная комната, кроме спален, принадлежала мистеру Эбни, и когда мы подошли к ней, чихание внутри поведало о страданиях обитателя.

Чихание потрясло Бака до глубины души. Он сделал стойку у дверей, точно гончая.

— А тут кто? — спросил он.

— Только мистер Эбни. Его лучше не беспокоить. У нег сильнейшая простуда.

Бак неправильно истолковал мою заботливость о нанимателе. Он разволновался.

— Открой сейчас же эту дверь!

— Он испугается.

— Давай! Отворяй!

Тот, кто тычет браунингом пониже спины, не встретит неповиновения. Я открыл дверь — постучавшись сначала в виде слабой уступки условностям, — и наша процессия вошла.

Мой сраженный болезнью наниматель лежал на спине, вперившись взором в потолок, и сначала наш приход не оторвал его от созерцания.

— Да? — хрипло прокаркал он, и исчез за огромным носовым платком. Приглушенные звуки, точно отдаленные взрывы динамита, соединенные с землетрясениями, подсказали, что он расчихался.

— Просите, что побеспокоили, — начал было я, но Бак, человек действия, презирающий пустую болтовню, прошагал мимо меня и, ткнув револьвером в бугор на постели, где, по грубым подсчетам, скрывались ребра мистера Эбни, бросил всего одно слово:

— Па-а-слушай!

Мистер Эбни резко сел, точно чертик в коробке. Кто-то мог бы даже сказать, что он подскочил. И тут он увидел Бака.

Не могу даже отдаленно представить, каковы были его чувства. Он с самого детства вел размеренную, спокойную жизнь. Создания вроде Бака появлялись в ней, если появлялись вообще, только в кошмарных снах после чересчур плотного обеда. Даже в обычном костюме без экстравагантностей вроде маски и револьвера Бак был совсем не красавец. Но с этой чудовищной грязной тряпкой на лице он превратился в ходячий кошмар.

Брови мистера Эбни взлетели, челюсть отпала до самого нижнего предела. Волосы, взлохмаченные от соприкосновений с подушкой, встали дыбом. Глаза выпучились, как у змеи. Он зачарованно уставился на Бака.

— Слушай, кончай глазеть-то. Не на выставке. Где этот ваш Форд?

Все фразы МакГинниса я записываю, словно их произносили звучным голосом, ясно и четко; но я ему льщу. На самом деле манера его речи наводила на подозрения, что рот у него набит чем-то большим и жестким, и понять его было трудновато.

Мистеру Эбни это не удалось. Он по-прежнему беспомощно таращился, разинув рот, пока напряженность не снялась новым чиханием.

Допрос чихающего человека не приносит удовлетворения. Бак сумрачно дожидался конца приступа. Я, между тем, оставался близко к двери. Я тоже пережидал чихание мистера Эбни, и мне в голову пришла мысль в первый раз с той минуты, как Левша ввалился в класс: надо бы действовать. До этого новизна и неожиданность событий притупили мой мозг. Покорно шагать впереди Бака по лестнице и с той же покорностью дожидаться, пока он допросит мистера Эбни, представлялось мне единственно возможным. Для человека, чья жизнь протекала в стороне от подобных вещей, гипнотическое влияние пистолета поистине непреодолимо.

Но теперь, временно освободившись из-под этого влияния, я начал думать, и ум мой, восполняя прежнюю пассивность, искрометно, просто и быстро выстроил план действий.

План получился простенький, но очень эффективный. Мое преимущество заключалось в знании «Сэнстед Хауса» и невежестве Бака. Только бы взять правильный старт, и тогда его преследование окажется напрасным. Именно в старте я видел залог успеха.

До Бака не дошло, что оставить меня между дверью и собой — тактическая ошибка. Наверное, он слепо полагался на гипнотическую силу пистолета. Он даже не смотрел на меня. В следующий же миг мои пальцы легли на выключатель, и комната потонула во мраке. Схватив стул, стоявший у двери, я швырнул его в пространство между нами. Потом, отскочив, распахнул дверь и помчался.

Бежал я не бесцельно. Я стремился к кабинету. Он, как я уже объяснял, находился на втором этаже. Его окно выходило на узкую лужайку, окаймленную кустарником. Прыжок, конечно, не из приятных, но мне вроде бы припоминалось, что по стене, близко к окну, проходит водосточная труба. И в любом случае, я не в том положении, чтобы синяк-другой отпугнули меня. Я прекрасно понимал, что мое положение крайне опасно. Когда Бак, завершив обход дома, не найдет Золотца — а я полагал, что так и случится, — то он снимет защиту, какую предоставлял мне как гиду. На меня обрушится вся ярость его разочарования. Никакие благоразумные соображения о собственной безопасности не удержат их. Будущее ясно. Мой единственный шанс — сбежать в сад, где в темноте преследовать невозможно.

Управиться следовало в несколько секунд — я рассчитал, что Баку потребуются именно эти секунды, чтобы пробраться мимо стула и нашарить дверную ручку.

И оказался прав. Как раз когда я достиг двери кабинета, дверь спальни отлетела, и дом наполнился криками и топотом бегущих ног по не застланной ковром площадке. Из коридора снизу раздались ответные крики, но с вопросительной ноткой. Помощники были готовы помочь, но не знали как. Покидать посты без особого распоряжения им не хотелось, а криков Бака за топотом ног было не разобрать.

Очутившись в кабинете, я быстро запер за собой дверь, пока они не достигли взаимопонимания, и скакнул к окну. Ручка гремела. Неслись крики. Треснула от ударов панель, и затряслись на петлях двери.

И тут меня впервые в жизни охватила паника. Сокрушающий оголтелый страх, уничтоживший всякий разум, захлестнул меня волной; тот парализующий ужас, какой бывает только в кошмарных снах. И впрямь все походило на сон. Мне чудилось, будто я стою рядом с самим собой, глядя со стороны, как я сражаюсь израненными пальцами с окном, дергаю, а оно никак не поддается.

3

Критик в кресле, анализирующий ситуацию спокойно, не сделает, пожалуй, скидок на спешку и страх. Он рассуждает хладнокровно и отстраненно и видит совершенно точно, что следовало сделать и какими простыми средствами можно избежать катастрофы. Он бы вмиг расправился со всеми моими трудностями.

Всё было бы до смешного просто. Но я потерял голову, и на минутку перестал быть разумным существом. Лишь чистая удача спасла меня. Как раз в тот миг, когда сопротивлявшаяся дверь наконец поддалась напору, пальцы мои, скользнув, ткнулись в защелку, и я понял, почему никак не мог поднять окно.

Оттянув защелку, я рывком поднял раму. В комнату ворвался ледяной ветер со снегом. Я вскарабкался на подоконник, и треск позади подсказал, что дверь пала.

От слежавшегося снега на подоконнике колени у меня промокли, пока я выбирался наружу, готовясь к прыжку. В комнате раздался оглушительный взрыв, и что-то ожгло мне плечо, будто каленым железом. Вскрикнув от боли, я потерял равновесие и свалился вниз.

К счастью для меня, под окном рос лавровый куст, не то я расшибся бы. Упал я на него всем телом. Упади я на дерн, я переломал бы себе все кости. В мгновение ока я вскочил на ноги, поцарапанный и ошеломленный. Мысль о побеге, которая владела мной минутой раньше, затмевая все другие, исчезла бесследно. Боевой задор, переливался, можно сказать, через край. Помню, как я стоял там, и снег ледяными ручейками стекал у меня по лицу и шее, а я грозил кулаком в сторону окна. Двое преследователей свесились из него, третий суетился позади, точно коротышка, прыгающий за спинами толпы, чтобы разглядеть место действия. Вместо того чтобы благодарить за свое спасение, я только жалел, что не могу добраться до них.

Последовать быстрым, но тяжким маршрутом, который прельстил меня, они не пытались, будто дожидаясь чего-то. Очень скоро я понял, чего. От парадной двери послышались бегущие шаги.

Внезапно стихший шум подсказал мне, что человек миновал гравий и бежит по дерну. Я отступил шага на два, выжидая. Вокруг было черным-черно, и я не боялся, что меня увидят. Свет из окна до меня не доставал.

Остановился человек, чуть не добежав до меня. Последовал короткий разговор:

— Ты его видишь?

Спрашивал не Бак. А вот ответил Бак. Когда я понял, что тот, кто совсем рядом, на чью спину я вот-вот прыгну и чью шею, если будет угодно Провидению, сверну штопором, не кто иной, как мистер Бак МагГиннис собственной персоной, меня наполнила радость, которую трудно пережить молча.

Оглядываясь назад, я чувствую даже слабую жалость к МакГиннису. Хорошим человеком он не был. Безусловно, он заслужил всё, что на него надвигалось, а всё-таки ему не повезло, что он очутился именно там, именно в этот миг.

Боль в плече, царапины на лице и злость на то, что я вымок и замерз, ввергли меня в дикую ярость и решимость разделаться с любым, кто бы ни подвернулся под руку. В груди нормального, мирного человека такие желания возникают редко. Короче говоря, меня обуревала бешеная драчливость, и я смотрел на Бака как на дар небес. Он успел проговорить: — Нет, не могу… И тут я прыгнул на него.

Мне доводилось читать о прыжках ягуара, и я сам видел весьма впечатляющие полеты полузащитников на футбольном поле. Мой прыжок соединил лучшие качества и тех, и других. Я столкнулся с МакГиннисом где-то в области пояса, и вопль, какой он издал, когда мы с шумом свалились на землю, прозвучал музыкой для моих ушей.

Сколько истины в старой римской пословице «Surgit amari aliquid».[9]Что-нибудь неприятное да случится (лат.). Всегда чего-то да недостает. В программе, какую я набросал, поражение МакГинниса было всего лишь второстепенным пунктом, так сказать, прелюдией. Несколько поступков я желал совершить, повергнув его, но этому не суждено было осуществиться. Потянувшись к его горлу, я заметил, что свет из окна потускнел. Плотная фигура выбралась на подоконник, как до того и я, что-то зацарапало по стене — он спускался, чтобы прыгнуть.

Наступает момент, когда самые приятные действия приходят к концу. Мне было тяжко отрываться от МакГинниса, как раз когда я начал показывать себя во всем блеске, но я покорился неизбежности. Еще минута, и его союзник опустится на нас, точно гомеровский бог, спускающийся из облака, а продолжать сражение против двоих я был не готов.

Я высвободился — МакГиннис был странно покорен — и очутился в темноте и безопасности в тот самый миг, как подкрепление коснулось земли. На этот раз дожидаться я не стал. Мою жажду битвы в какой-то степени утолил бой с Баком, и я с честью мог укрыться в безопасном месте.

Сделав большой крюк, я пересек подъездную дорогу и пролез через кусты в нескольких ярдах от автомобиля, наполнявшего ночь тихим урчанием мотора. Было интересно посмотреть, что предпримет враг дальше. Маловероятно, что они пустятся прочесывать сад. Я предположил, что они признают поражение и уберутся, откуда явились.

И оказался прав. Долго ждать мне не пришлось. Очень скоро в свете автомобильных фар появилась маленькая группка. Трое шли сами, а четвертого, ругавшегося с яростью и вдохновением, выдававшим настоящего знатока, они несли на руках, сплетенных наподобие носилок.

Водитель, деревянно восседавший за рулем, обернулся на шум.

— Захватили его? — спросил он.

— Никого мы не захватили, — угрюмо бросил один. — Нету там Золотца. А Сэма мы ловили, но он смылся, да еще Бака отдубасил.

Они уложили свой бесценный груз в машину, и Бак лежал там, повторяя свой репертуар ругательств. Двое залезли вслед за ним, а третий уселся рядом с водителем.

— У Бака нога сломана, — объявил он.

— Вот это да! — отозвался шофер.

Ни одного молодого актера, награжденного первыми аплодисментами, не пробирала такая пронзительная дрожь, какая пробрала меня при этих словах. В жизни случаются триумфы и благороднее сломанной ноги похитителя, но тогда я так не думал. Я едва сдержался, чтобы не издать победный клич.

— Заводи! — бросил бандит на переднем сиденье. Рокот перешел в рев. Машина развернулась и покатилась с нарастающей скоростью по подъездной дороге. Рокот мотора становился всё слабее и, наконец, совсем смолк. Я отряхнул снег с пиджака и направился к парадной двери.

Войдя в дом, я освободил Уайта. Тот лежал всё там же, где я его видел. Развязать узлы на запястьях и щиколотках ему не удавалось. Я пришел ему на помощь довольно тупым перочинным ножиком. Уайт поднялся и принялся молча растирать затекшие руки-ноги.

— Они уехали, — сообщил я. Он кивнул.

— Вас мешком стукнули? Он опять кивнул.

— Я сломал Баку ногу, — со скромной гордостью поведал я.

Уайт взглянул недоверчиво. Я пересказал ему как можно короче все свои приключения. Когда я дошел до того, как сделал Баку подсечку, мрачность на его лице сменилась веселой улыбкой. Увечье Бака всем остальным доставило массу радости. Уайт, например, выказывал неподдельный энтузиазм.

— Это обуздает его на время, — сказал он. — Думаю, недели две мы про него не услышим. Лучшего лекарства от головной боли мне в жизни не давали.

Он потер шишку, вскочившую у него на лбу, пониже волос. Я не удивлялся его радости. Кто бы ни треснул его мешком, работа была проделана классно, и у жертвы это вызывало самые жестокие, мстительные чувства.

Во время нашего разговора я смутно осознавал, что вдалеке перекатывается гул, похожий на отдаленный гром. Теперь я понял, что доносился он из классной комнаты Глоссопа, и били по панелям двери. Я вспомнил, что рыжеусый запер Глоссопа и его юных подопечных. Правильно сделал. И без их участия суматохи хватало.

Я направлялся в свой класс, когда заметил на лестнице Одри, и подошел к ней.

— Всё в порядке, — сообщил я. — Они ушли.

— Кто это был? Что им нужно?

— Некий джентльмен по имени Бак МакГиннис с дружками. Явились они похитить Огдена Форда, но не заполучили его.

— Где же он? Где Огден?

Не успел я ответить, как точно ад с цепи сорвался. Пока мы разговаривали, Уайт в простоте души повернул ключ в двери глоссоповского класса, и комната бурным потоком извергла заключенных под предводительством моего коллеги. В тот же самый момент стала опустошаться и моя классная комната. В коридор набились мальчишки, крики стояли оглушительные. Каждому нашлось что сказать, и все надсаживались разом.

Глоссоп очутился сбоку от меня, самозабвенно жестикулируя.

— Мы должны позвонить! — гаркнул он мне в ухо. — В полицию!

Кто-то подергал меня за руку. Это была Одри. Она говорила что-то, но её слова тонули в общем реве. Я потянул её к лестнице, и мы нашли относительно тихое местечко на площадке второго этажа.

— Что ты говорила? — спросил я.

— Его там нет.

— Кого?

— Огдена. Где же он? Нет и в комнате. Наверное, они его увезли.

К нам подскочил Глоссоп, прыгая по ступенькам, точно альпийская серна.

— Мы должны позвонить в полицию! — крикнул он.

— Я уже позвонила, — ответила Одри, — десять минут назад. Они послали людей. Мистер Глоссоп, Огден Форд был в вашей классной комнате?

— Нет, миссис Шеридан. Я думал, Бернс, он с вами. Я покачал головой.

— Эти люди, мистер Глоссоп, приезжали похитить Огдена, — сказала Одри.

— Несомненно, шайка мерзавцев! Из нее же и тот, что шнырял тут вчера вечером! Какая нелепость! Мои нервы не выдержат регулярных нарушений закона. Нам нужна защита полиции. Негодяев надо привлечь к суду. Никогда не слыхивал ничего подобного! И это в английской школе!

Глаза Глоссопа взволнованно поблескивали за очками. Макбет при столкновении с призраком Банко был в сравнении с ним выдержанным и хладнокровным. Не приходилось сомневаться, что набег Бака здорово взбаламутил покойный, счастливый мирок маленькой общины.

Шум в коридоре и не думал спадать, наоборот, он всё нарастал. Угасшее было чувство профессионального долга вернулось к нам с Глоссопом. Мы спустились по лестнице и постарались сделать всё, что можно, каждый по-своему, чтобы навести порядок. Задача оказалась не из легких. Мальчики изначально склонны к шуму, и внешний повод не нужен. Но уж когда грабители в белых масках тычут учителей пониже спины браунингами, они просто превосходят сами себя. Сомневаюсь, сумели бы мы вообще их утихомирить, но, к счастью, визит Бака случился незадолго до чая, и кухня оказалась вне сферы его деятельности. Как и во многих деревенских домах, кухня в «Сэнстед Хаусе» находилась в конце длинного коридора, отделенная дверями, за которые, если грохот выстрелов и проникал, то едва слышно. Наша превосходная кухарка вдобавок была глуховата, вследствие чего, несмотря на штурм и напряженную обстановку на нашей половине, она, словно Шарлота у Гёте, продолжала готовить сэндвичи с маслом, и когда ничто не могло бы утишить расходившуюся бурю, её перекрыл звон колокольчика.

Если и существует передряга, способная удержать английского джентльмена или мальчика от чая, то её еще не выявили. Крики вмиг смолкли. Все ощутили, что с расспросами, пожалуй, можно и повременить до более подходящего случая, а вот с чаем — ни за что! И двинулись в сторону столовой.

Глоссоп уже ушел с толпой, и я намеревался последовать за ними, как в парадную дверь снова позвонили.

Я решил, что это полиция, и остался ждать. В предстоящем расследовании я буду главным свидетелем. Если кто и находился в самой гуще событий с самого начала, так это я.

Уайт открыл дверь. Мельком увидев синие формы, я подошел поздороваться.

4

Полицейских пришло всего двое. В ответ на нашу жаркую просьбу о помощи против вооруженных бандитов Его Величество Закон материализовался в образе плотного инспектора и долговязого поджарого констебля. Я подумал, как им повезло, что они опоздали к событиям, живо представив себе, как Левша и Рыжеусый, которым помешали в их замыслах, громят полицейские силы.

Уайт, снова превратившись в дворецкого, познакомил нас.

— Это мистер Бернс, наш учитель, — объявил он и удалился со сцены. Когда Уайт выступает в роли дворецкого, никто лучше него не знает своего места.

Инспектор остро взглянул на меня. Констебль обозревал неведомые горизонты.

— Хм, — буркнул инспектор.

Мысленно я назвал их Боне и Джонсон. Отчего, и сам не знаю. Разве что они того заслуживали.

— Вы нам звонили, — обвиняюще произнес Боне.

— Да, правда.

— Что случилось? Что — ты достал блокнот? — тут происходит?

Джонсон, оторвав свой взор от неведомой дали, вынул блокнот.

— Около половины шестого… — начал я. Джонсон послюнил карандаш.

— Около половины шестого к парадной двери подъехал автомобиль. В нем было пятеро бандитов в масках и с револьверами.

Я их заинтересовал, сомнений не было. Здоровый цвет лица стал еще здоровее, глаза округлились. Карандаш Джонсона летал по бумаге, скрипя от избытка чувств.

— Люди в масках? — повторил Боне.

— И с револьверами, — присовокупил я. — Ну, разве вы не рады, что не попали в разгар веселья? Они позвонили в парадную дверь, а когда Уайт открыл им, они оглушили его мешком. Затем…

Боне поднял здоровую лапищу. Я замер в ожидании.

— Кто такой Уайт?

— Дворецкий.

— Я возьму заявление и от него. Приведите дворецкого. Джонсон послушно ускакал.

Оставшись со мной наедине, Боне стал подружелюбнее.

— Такого странного начала, мистер Бернс, я в жизни не слыхивал, — признал он. — Я двадцать лет в полиции, но ничего подобного… Похлеще петушиных боев. И что надо этим людям в масках, как вы полагаете? Сначала я даже решил, что вы над нами подшучиваете!

Я был шокирован таким предположением и поспешил выложить дальнейшие подробности.

— Это шайка американских мошенников. Они хотели похитить Форда, нашего ученика. Вы ведь слышали про его отца, Элмера Форда? Он американский миллионер. За последние годы уже несколько раз Огдена пытались похитить.

В эту минуту вернулись Джонсон с Уайтом. Уайт коротко изложил им историю, продемонстрировал синяк, показал отметины от веревок и был отпущен. Я предложил, чтобы дальнейшая беседа протекала в присутствии мистера Эбни, У которого, я не сомневался, было что сказать, чтобы замять историю.

Мы поднялись наверх. Сломаная дверь кабинета ненадолго отвлекла нас и привела к новому всплеску активности карандаш Джонсона. Расправившись с ней, мы подошли к комнате мистера Эбни.

На властный стук Бонса откликнулись нервным «Кто там?» Я объяснил, в чем дело, через замочную скважину, и изнутри донесся скрип отодвигаемой мебели. Короткая встреча с Баком явно вынудила моего нанимателя как-то обезопасить себя от второй, и он забаррикадировался всем, что ему удалось подвинуть. Прошло несколько минут, прежде чем путь освободили.

— Входите, — произнес наконец гнусавый голос. Мистер Эбни сидел в кровати, туго завернувшись в одеяло. Вид у него был взъерошенный, в комнате — полнейший кавардак. Валявшаяся у туалетного столика кочерга показывала, что он приготовился дорого продать свою жизнь.

— Рад видеть вас, идспектор, — сказал он. — Бистер Бердс, как вы объясдяете это чрезвычайное происшествие?

Потребовалось немало времени, чтобы объяснить мистеру Эбни, что стряслось, и еще больше, чтобы убедить Бонса и его коллегу, что школа отнюдь не желает поднимать всю округу. Не хотим мы и сообщений в газетах, гласность — не наша стезя. Они были явно разочарованы. Происшествие, должным образом раздутое, стало бы самым ярким событием, когда-либо случавшимся в округе, и их жадные глаза уже видели славу, маячившую соблазнительно близко. Однако упоминание о холодных закусках и пиве, ждущих на кухне, чуть-чуть развеяло сумрак, и они почти жизнерадостно исчезли.

Джонсон до последней минуты делал заметки.

Не успели они уйти, как в комнату ворвался Глоссоп, искрясь от возбуждения.

— Мистер Эбни! Огдена Форда нигде не могут найти! Тот ответил на информацию громоподобным чиханием.

— Про что это вы? — спросил он, когда приступ миновал, и повернулся ко мне: — Бистер Бердс, как я подял, вы… э… сказали, что оди уехали без этого Форда?

— Совершенно точно. Я видел, как они уезжали,

— Я тщательно осмотрел весь дом, — прибавил Глоссоп, — его нигде нет. И не только его. Исчез еще один мальчик, Огастес Бэкфорд.

Мистер Эбни сжал голову руками. Бедняга был не в том состоянии, чтобы выносить стойко и легко удары, сыплющиеся один за другим. Он был похож на человека, который, едва оправившись от землетрясения, тут же был сбит автомобилем. Только-только смирился он с безропотным созерцанием МакГинниса и его дружков, как ему обрушивают на голову новые бедствия. Вдобавок, он страдает от простуды, а она, как известно, подрывает дух самых стойких. Страдай Веллингтон простудой, Наполеон непременно выиграл бы Ватерлоо.

— И Огастеса Бэкфорда де богут дайти? — слабо простонал он.

— Видимо, они сбежали вместе, — сказал Глоссоп. Мистер Эбни сел, точно ударенный током.

— Дичего подобдого не случалось в дашей школе! — завопил он. — Я всегда старался… э… чтобы бои бальчики считали «Сэдстед Хаус» счастливым добом. Я систематически вдедрял дух жиздерадостности. Я не богу всерьез поверить, что Огастес Бэкфорд, одид из самых билых бальчиков, взял и сбежал.

— Его мог уговорить Форд, — подсказал Глоссоп. — А это, — добавил он мрачно, — просто переодетый дьявол.

Мистер Эбни даже не упрекнул его в грубости. Возможно, эта теория показалась ему небезосновательной. Лично я решил, что в ней определенно что-то есть.

— Дадо дебедледдо что-то предпридять! — воскликнул мистер Эбни. — Э… дезабедлительдо сделать какие-то шаги. Сбежали оди, скорее всего, в Лоддон. Бистер Бердс, вы должны отправиться в Лоддон следующиб же поездом. Я сам де богу из-за простуды.

Да уж, настоящая насмешка судьбы! Единственный раз, когда долг действительно призывал этого чемпиона-ездока в Лондон, он не мог откликнуться на призыв.

— Хорошо, — согласился я. — Пойду, посмотрю, когда поезд.

— Бистер Глоссоп, а вы будете во главе школы. Вам лучше сейчас же отправиться и посмотреть, как бальчики.

Когда я спустился, Уайт стоял в холле.

— Уайт, — спросил я, — вы не знаете расписания поездов?

— Вы едете в Лондон? — общительно поинтересовался он.

Мне показалось, что при этом он взглянул на меня как-то непонятно.

— Да. Не могут найти ни Огдена Форда, ни лорда Бэкфорда. Мистер Эбни считает, что они вдвоем сбежали в Лондон.

— Я бы не удивился, — суховато откликнулся Уайт. Нет, в его поведении явно было нечто странное.

— Угу. Ладно, нужно посмотреть расписание.

— Через час есть скорый. У вас полно времени.

— Пожалуйста, передайте мистеру Эбни, что я уезжаю через час, а я пока пойду упакую сумку. И вызовите такси.

— Конечно, — кивнул Уайт.

Я поднялся в свою комнату и принялся складывать скудные пожитки. По нескольким причинам я чувствовал себя счастливым. Поездка в Лондон после напряженных недель в Сэнстеде представлялась нечаянным праздником. Человек я столичный, и мысли о часике в мюзик-холле — в театры я уже опоздаю, — с ужином в ресторане, где играет оркестр, грели мне душу.

Когда я вернулся в холл, неся сумку, я наткнулся там на Одри.

— Меня посылают в Лондон! — объявил я.

— Я знаю. Уайт сказал. Питер, привези его обратно.

— За тем меня и посылают.

— Для меня это значит всё.

Я удивленно взглянул на нее. Лицо у Одри было напряженное, взволнованное, и объяснить это я никак не мог. Я отказывался верить, что кому-то не безразлично, что случится с Золотцем, только из бескорыстной любви. Вдобавок, раз он уехал в Лондон по доброй воле, значит, скорее всего, он веселится там.

— Не понимаю. Что ты имеешь в виду?

— Я объясню. Мистер Форд прислал меня сюда, чтобы я была рядом с Огденом, охраняла его. Он знает, что всегда есть опасность новых похищений, даже если мальчика увезли в Англию тайно. Так я и очутилась здесь. Я еду туда, куда едет Огден. Я несу за него ответственность. А я не справилась. Если Огдена не привезут обратно, мистер Форд больше не захочет иметь со мной дела. Он никогда не прощает неудач. Тогда, мне придется вернуться к прежнему, стать портнихой или официанткой. Какую еще работу я сумею найти? — Одри передернуло. — Питер, я не могу! Из меня вышел весь задор. Я боюсь. Мне не вынести этого снова. Привези его обратно. Ты должен. И ты привезешь! Скажи, привезешь?

Я не ответил. Я растерялся. Ведь это я виноват во всех её неприятностях. Спланировал всё я. Я дал ему денег на дорогу. Если я не успею в Лондон раньше и не помешаю, он вместе с моим слугой Смитом уедет на дуврском поезде к пароходу в Монако.

Глава IX

1

После долгих раздумий меня осенило: а ведь проще и безопасный всего умыкнуть Золотце, уговорив его уехать самостоятельно. Как только пришла эта идея, всё остальное пошло легко. Переговоры, состоявшиеся утром на конюшенном дворе, много времени не отняли. Наверное, такой вот Огден, у которого длинный послужной список спасений, запросто принимает то, что изумило бы всякого мальчишку. Я думаю, он решил, что я — полномочный агент его матери, и деньги, которые я дал ему на дорожные расходы, прислала она. Возможно, он даже ожидал чего-то в этом роде. В общем, он уловил основные пункты плана поразительно быстро. Маленькая ручонка потянулась за наличными, когда я еще и закончить не успел.

Схематично мой план выглядел так: он улизнет в Лондон еще днем, отправится ко мне, найдет там Смита, а потом вместе с ним поедет к матери в Монако. Смиту я написал заранее, попросил подготовиться к поездке. На мой взгляд, ни малейшего изъяна в плане не было, и хотя Огден несколько осложнил его, сманив с собой в придачу и Огастеса для компании, провалом это не грозило.

Но теперь возникло абсолютно непредвиденное осложнение, и я хотел распутать всё, что наворотил.

Я стоял, тупо взирая на Одри, и ненавидел себя за то, что стал причиной ее беспокойства. Ударь я её, и то я не чувствовал бы себя так гадко. Страдая, я клял Синтию за то, что она вовлекла меня в такую неразбериху.

Я услышал, как меня окликнули, и, обернувшись, увидел Уайта.

— Мистер Эбни, сэр, желает повидать вас. Я отправился наверх, радуясь, что удалось сбежать. Напряженность ситуации уже действовала мне на нервы.

— Войдите, бистер Бердс, — прогнусавил мой наниматель, проглатывая таблетку. Вид у него был совсем уж озадаченный. — Уайт только что сообщил бде крайде страддую вещь. Оказывается, да самом деле од служит у Пидкертода, о котором вы десомдеддо… э… слышали.

Итак, Уайт раскололся. И что такого? Он боялся, что мистер Эбни будет нервничать, а теперь этот мотив отпал.

Вторжение краснокожих с томагавками и то не увеличило бы страха директора..

— Прислан сюда мистером Фордом, я полагаю? — уточнил я. Надо же хоть что-то сказать.

— Вот ибеддо… э… — Он чихнул. — Бистер Форд, не посоветовавшись со бдой — я не обсуждаю такт или будрость его поступка… поручил Уайту стать дворецким в этоб… э… добе, поскольку его предшестведдик деожидаддо уволился, подкупледдый, подозреваю, сабиб бистером Фордом. Божет, я и де прав, до вряд ли.

Я счел его рассуждения вполне разумными.

— Оддако, — возобновил он свою речь, отнимая от носа баночку с ментолом, которую нюхал с напряженной сосредоточенностью пса, обнюхивающего кроличью нору, — это де отдосится к делу. Я пытаюсь объясдить, бросто пытаюсь объясдить, почему Уайт будет сопровождать вас в Лондон.

— Что!

Восклицание вырывалось у меня помимо воли. Вот это да! Если чертов сыщик поедет со мной, то привезти Огдена обратно я не смогу. Я намеревался отправиться прямо к себе в надежде еще застать его там. Но как я объясню его присутствие у себя Уайту?

— Не думаю, мистер Эбни, что в этом есть необходимость, — запротестовал я. — Я и сам справлюсь.

— Две головы лучше чеб одда, — нравоучительно изрек больной и снова прильнул к банке.

— У семи нянек дитя без глазу, — парировал я. Если беседа свернет на прописные истины, ему со мной не тягаться. Но такую высоту духа он не потянул.

— Чепуха! — рявкнул он с раздражением человека, чью пословицу побили другой. Такого тона я от него не слышал. Саморазоблачение Уайта не прошло для него бесследно. К профессиональному детективу он испытывал всю почтительность обычного человека.

— Бистер Бердс, Уайт будет сопровождать вас, — упрямо повторил он.

Что ж, ладно. В конце концов, вполне возможно, что мне удастся улизнуть. Лондон большой город.

Через несколько минут подкатило такси, и мы с дворецким отправились выполнять свою миссию.

В такси мы разговаривали мало. Я слишком углубился в свои мысли, мне было не до разговоров, а Уайт, очевидно, был занят своими. Но когда мы устроились в пустом купе и поезд тронулся, он обрел дар речи. Я прихватил с собой книгу, чтобы отгородиться, и тут же притворился, будто читаю, но он опрокинул мой защитный барьер.

— Интересная книжица, мистер Бернс?

— Весьма.

— А жизнь-то, она позанимательнее книг.

Я никак не откликнулся на это глубокое наблюдение, что его ничуть не обескуражило.

— Мистер Бернс, — окликнул он после нескольких минут молчания.

— Да?

— Давайте-ка побеседуем. Эти поездки такие скучные.

И опять я расслышал странный подтекст в его тоне. Подняв глаза, я встретил его взгляд. Смотрел он на меня тоже очень странно. В его блестящих карих глазах было что-то, от чего мне стало не по себе. Он не просто так навязывал мне беседу.

— Я могу заинтересовать вас куда больше, чем книга, даже если это самый сногшибательный бестселлер.

— О!

Он закурил сигарету.

— Вы ведь не хотели, чтобы я с вами ехал?

— Зачем ехать вдвоем? — безразлично бросил я. — И всё же, возможно, и правда, две головы лучше, чем одна. Что вы предполагаете делать, когда приедете в Лондон?

Наклонившись, Уайт постукал меня по колену.

— Прилипнуть к вам, как ярлык к бутылке. Вот что я предполагаю.

Мне было трудно встречать его взгляд. Плод нечистой совести!

— Хочу выяснить, какой адрес вы дали Форду утром на конюшенном дворе.

Любопытно, насколько буквальными оказываются фигуральные выражения. Я читал рассказы, в которых сердце какого-нибудь изумленного персонажа выпрыгивало у него из груди. На минутку мне показалось, будто и мое выпрыгнуло. Во всяком случае, иллюзия была очень явственна, а на том месте, где полагалось быть сердцу, определенно чувствовалась пустота. Ни за какую награду я не сумел бы вымолвить ни слова. Я даже дышать не мог. Внезапность удара парализовала меня.

Однако Уайт явно был готов продолжать беседу и без моего участия.

— Наверное, вы и не подозревали, что я прячусь рядышком, а то не стали бы с ним говорить. Так вот, я слышал каждое слово. Вот тебе деньги, — сказали вы. Значит, он их берет и чешет в Лондон. Потом идет по адресу вот на этой карточке. А уж там ваш дружок Смит присмотрит за ним. Наверное, что-то говорили и до того, но я малость припоздал. Но всё что надо, я слышал. Кроме адреса. Вот его-то я и намерен разузнать, когда мы приедем в Лондон.

Устрашающую информацию он выложил звучным и ласковым голосом, словно что-то вполне обыденное. Мне показалось, что всему — конец. Я, считай, уже арестован. Каким же я был дураком, что обсуждал такие дела на конюшенном дворе! Мог бы и сообразить, что в школе пустынных мест не бывает.

— Должен признаться, меня покоробило, когда я вас услышал, — продолжал Уайт. — У меня нет, конечно, наивной веры в человека, но мне все-таки и в голову не приходило, что вы можете играть в такую игру. Что только доказывает, — философски добавил он, — что когда дело доходит до Золотца, подозревать нужно всех.

Поезд погромыхивал на рельсах. Я пытался привести свой ум в рабочее состояние, изобрести хоть что-то, но ничего не получалось. Я понимал одно — меня загнали в самый глухой угол. Больше никаких мыслей на ум не приходило.

— Насчет вас, — возобновил он свой монолог, — я строил разные догадки. Никак не мог вычислить, кто вы. Сначала, конечно, я решил, вы работаете заодно с Баком. Потом, после сегодняшних происшествий, увидел, — нет, только не с Баком. А теперь, наконец, вычислил, что к чему. Вы — ни с кем. Так сказать, в одиночку. Даже поспорил бы, что это ваше первое дельце. Углядели шанс огрести денег, грабануть старика Форда и решили — а, пожалуй, это выгоднее, чем дураков учить. Что ж, не спорю.

И, наклонившись, он снова постукал меня по колену. В действии этом было что-то неописуемо противное. Как человек с опытом, могу утверждать: арест — не подарок, но когда тебя арестовывает сыщик с отеческими манерами, это уж черт знает что.

— Послушайте, — продолжил он, — мы должны объединиться.

Мне тут же припомнились точно такие же слова, сказанные Баком МакГиннисом. Я рывком сел и вытаращился на Уайта.

— Мы составим отличнейшую команду, — продолжал он все тем же воркующим тоном. — А поделимся пятьдесят на пятьдесят, честнее не бывает. У вас — мальчишка, у меня — вы. Мне не захватить его без вашей помощи, но и вам не удрать с ним, если не поделитесь со мной. Так что, тупик. Единственный выход — играть пополам. Договорились?

Выбирая сигарету и зажигая спичку, он лучился добрыми улыбками, глядя на мое изумление. Потом, удовлетворенно выпустив облачко дыма, скрестил ноги и откинулся на спинку сиденья.

— Когда я говорил вам, сынок, что я человек Пинкертона, я несколько исказил жестокую правду жизни. Но вы застигли меня, когда я палил из револьвера, нужно же было как-то выкрутиться. — Выпустив кольцо дыма, он мечтательно наблюдал, как оно тает на сквозняке из вентилятора. А потом сказал:

— Я — Сэм Фишер.

2

При столкновении двух эмоций более слабая отступает в сторонку. Мое удивление потонуло в облегчении. Если б я был волен изумляться, то сообщение моего спутника, несомненно, изумило бы меня. Но у меня не хватило на это сил. Я так обрадовался, что Уайт не сыщик, что мне было все равно, кто он на самом деле.

— Такая уж у меня привычка, — изливался Уайт. — Я не занимаюсь мелочами, даю другим разгребать грязную работу и вступаю в игру, когда путь расчищен. Избавляет от массы хлопот и расходов. Я не разъезжаю с шайкой головорезов вроде этого тупоумного осла. Какой от них толк? Спотыкаются друг о друга, и всё. Возьмем того же Бака. Где он? Потерпел провал и вышел из игры. А вот я…

И он самодовольно улыбнулся. Его поведение раздражало меня. Я не хотел, чтобы меня считали смиренным орудием всякие наглые негодяи.

— Ну, что вы!

Он в легком удивлении воззрился на меня.

— Я, сынок, еду с вами и заберу свою долю как джентльмен.

— Вот как?

— А что? Есть возражения?

Он смотрел на меня с ласковой укоризной, будто старый дядюшка, урезонивающий упрямого племянника.

— Молодой человек, надеюсь, вы не думаете, что сумеете меня обставить? Я иду шаг в шаг с вами. Ну-ка, послушаем, что вас беспокоит. Обсудим всё спокойно.

— Если не возражаете, — ответил я, — не стоит. Я не желаю разговаривать с вами, мистер Фишер. Вы мне не нравитесь. Не нравится ваш способ зарабатывать себе на жизнь. МакГиннис, конечно, достаточно плох, но он хотя бы откровенный гангстер. А для вас извинений нет.

— Что-то мы очень добродетельны! — вкрадчиво заметил Сэм.

Я промолчал.

— А может, просто завидуете? Нет, это уж чересчур!

— Вы что, вообразили хоть на минутку, что я делаю это ради денег?

— Именно такое впечатление у меня сложилось. Я ошибся? Похищаете богатых сынков ради здоровья?

— Я обещал, что верну этого мальчика его матери. Вот почему я дал ему денег на поездку. И вот почему мой слуга должен был отвезти его… туда, где его ждет миссис Форд.

Сэм ничего не сказал, но его брови выразили всё за него: «Неужели, дорогой сэр?» На такую очевидную издевку я промолчать не мог.

— Это чистая правда! — взорвался я

Он пожал плечами, как бы говоря: «Ну, как желаете. Сменим тему».

— Вы говорите «должен был отвезти». Что же, поменялись планы?

— Да. Теперь я хочу отвезти его обратно в школу.

Он рассмеялся сочно и раскатисто. Его двойной подбородок уютно колыхался.

— Нет, так не годится, — твердил он, мотая головой с добродушным упреком. — Так не годится.

— Вы что, не верите мне?

— Если по честному, не верю.

— Ну и ладно. — И я опять уткнулся в книгу.

— Если вы решили обдурить меня, — хихикнул он, — то одумайтесь. Прям так и вижу, как вы везете Золотце в школу!

— Погодите и увидите.

— Интересно, какой адресок вы ему дали? — размышлял он. — Ладно, скоро выяснится.

Он погрузился в молчание. Постукивая на стыках, бежал поезд. Скоро и Лондон.

— Договоренность о равных долях, — проговорил Сэм, нарушая долгое молчание, — действует, конечно, только в том случае, если вы бросите эту глупую игру. Позвольте высказаться прямо. Либо мы партнеры, либо конкуренты. Решать вам. Если проявите благоразумие и сообщите мне адрес, то я даю слово…

— Ой, ваше слово! — презрительно фыркнул я.

— У нас строгий кодекс, — с непоколебимым добродушием отозвался Сэм. — Я-то не обману. Если же вы считаете, что управитесь без моей помощи, мой печальный долг — забрать мальчишку и деньги в одиночку. Я должен знать, что вы предпочитаете войну союзу.

Перевернув страницу книги, я продолжал читать.

— Если б молодость знала! — вздохнул он. — Молодой человек, я почти вдвое старше вас и, по моим скромным подсчетам, раз в десять умнее. Однако же, в своей самонадеянной уверенности, в своем беспримерном нахальстве вы воображаете, будто сумеете обскакать меня. Меня! Это смешно!

— Ну и посмейтесь, — откликнулся я. — Смейтесь, пока можете.

Он укоризненно покачал головой.

— Через несколько часов, сынок, вы не будете так нахальничать. Вы локти себе будете кусать. А потом, когда моя машина окатит вас грязью на Пиккадилли, вы познаете вполне горький вкус раскаяния. Да… Молодости приходится платить за опыт.

Я взглянул на него — пухлого, розового, самодовольного, попыхивающего сигаретой, и на сердце у меня потеплело.

С таким человеком не выдержишь позицию праведной холодности. Я могу презирать его образ жизни и могу ненавидеть его самого как ведущего представителя одного из самых презираемых занятий на земле, но сам он, честное слово, весьма обаятелен. С треском захлопнув книгу, я расхохотался.

— Нет, вы — просто чудо!

Он просиял. Ему показалось, что я склоняюсь к дружелюбному и разумному взгляду на дело.

— Значит, вы одумались, — начал он. — Превосходно! Ну а теперь, молодой человек, шутки в сторону. Вы везете меня по тому адресу. Заметьте, я даже не прошу вас называть его. Пусть не будет никакого обмана. Я прошу одного — позвольте мне сопровождать вас туда, где спрятан Золотце. А уж потом положитесь на мой обширный опыт. Я благополучно увезу его, и начну переговоры с папашей.

— Значит, опыт у вас обширный?

— Вполне сносный… да, сносный.

— А вас никогда не беспокоило, сколько тревог и несчастий вы причиняете людям?

— Да ведь и то, и другое временно. Вы взгляните под другим углом. Подумайте, какую радость испытывают осиротевшие родители, когда их сынок снова является домой. Разве не стоит капельку пострадать ради того, чтобы вкусить наивысшее счастье? В некотором смысле, вы можете назвать меня благодетелем. Я учу родителей ценить своих отпрысков. Вы же знаете, какие они, родители. Отец однажды утром получает на службе нагоняй. Что он делает, придя домой? Облегчает душу, ругая маленького Уилли. Миссис Ван Фу-ты-ну-ты забывает пригласить мамашу на свой необыкновенный обед, и что же? Мамочка вымещает обиду на Уилли. Они, конечно, его любят, но слишком уж привыкли к нему, и не понимают до конца, что он для них значит. И тут сынок исчезает. Паника! Страдания! Раскаяние! «Как я мог кричать на этого ангела?», — стонет папочка. «А я его шлепнула! — рыдает мама. — Этой вот рукой я шлепнула наше сокровище». — «Мы недостойны иметь его!» — вопят они хором. — «О, если б мы могли его вернуть!». Ну, они и получают его обратно, как только выкладывают деньгу. После такого они дважды подумают, прежде чем вымещать свои обиды на бедном ребенке. Итак, я приношу в дом счастье. Я не говорю, что папочка не испытывает мук, когда видит прореху в банковском счете. Но, черт подери, зачем же деньги, если их не тратить?

И он фыркнул от человеколюбия.

— А отчего вас так уж зацепило похищение Огдена Форда? — поинтересовался я. — Да, он ценный экземпляр, но вы-то скопили немало. Как я понял, филантропией вы занимаетесь давно. Почему бы вам не уйти от дел?

— Молодой человек, — вздохнул он, — да это мечта моей жизни! Уйти от дел… Верьте — не верьте, но нрав у меня домашний. Когда мне выпадает минутка помечтать, то я вижу уютный маленький домик с красивой верандой и встроенной ванной.

Он окинул меня взглядом, точно решая, достоин ли я его откровений. В карих глазах затеплилась мечтательность. Видимо, осмотр удовлетворил его или он пребывал в настроении, когда человеку надо излить хоть кому-то душу. У человека, занимающегося его своеобразным бизнесом, мало друзей, и порой становится невмоготу.

— Вас когда-нибудь любила порядочная женщина, сынок? Поразительная, доложу вам, штука. — Сэм сентиментально призадумался и продолжил, несколько испортив впечатление от вступления: — Черт знает что, а не штука, и, заметьте, редкая. Я-то знаю. Мне она выпала.

Искорка с его сигареты обожгла ему руку, и он выругался вполголоса.

— Мы из одного городка, — возобновил Фишер свой рассказ, оправившись от боли. — Учились в одной школе… вместе бегали на уроки… Я носил корзиночку с её ланчем, помогал перебираться через приступки. Ах!.. Когда мы выросли, всё осталось по-прежнему. Двадцать лет назад мы договорились, что я уезжаю и зарабатываю деньги на покупку дома. А потом возвращаюсь, и мы женимся.

— Почему же вы этого не сделали? — поинтересовался я. Он грустно покачал головой.

— Знали бы вы побольше о мошенниках, молодой человек, понимали бы, что за пределами своего бизнеса они — истинные простофили. Ловятся на любую приманку. По крайней мере, я — такой. Не успевал поднакопить деньжат и взять курс на родной городок, как ко мне подкатывал сладкоречивый незнакомец и соблазнял на игру, после которой мне снова приходилось возвращаться к работе. Так случалось несколько раз, и когда мне, наконец, удалось вернуться домой с деньжатами, оказалось, что она вышла замуж за другого парня. Женщинам, понимаете ли, трудно, — рыцарственно объяснил Сэм. — Им становится одиноко, а он всё не возвращается, вот и приходится выходить замуж за Генри, который сидит дома. Просто чтобы развеяться.

— Итак, она жена Генри, который сидит дома? — сочувственно спросил я.

— Была до прошлого года, а теперь — вдова. Покойный повздорил с бешеным скунсом, так мне сказали. Надеюсь, он был хороший человек. Я-то его толком не знал, дрался с ним в школе, и всё. А с ней повидался как раз перед приездом сюда. Она меня любит. Всё решено, мне бы только обстряпать это дельце. Ей много не надо, чтобы хватало на жизнь.

— Желаю вам счастья.

— Можете и побольше сделать. Взять меня с собой по тому адресу.

Я увернулся от темы.

— А что она говорит насчет вашей… профессии? — полюбопытствовал я.

— Она ничего не знает. И не узнает. Ни к чему посвящать жену в разные мелочи. Она считает, что я — коммивояжер. Разъезжаю по Англии с товарами галантерейной фирмы. Ничего другого она бы не потерпела. Она очень щепетильная. Вот почему я и намерен бросить всё после дельца с Золотцем. — Он кинул на меня взгляд, полный надежды. — Так вы возьмете меня с собой, сынок?

Я покачал головой.

— Нет?

— Мне жаль портить ваш роман, но никак не могу. Придется вам приискать другой дом, куда вы принесете счастье. К Фордам вход запрещен.

— Ну до чего ж упрямый! — печально, но без всякой злобы проговорил он. — А я не смогу вас убедить?

— Нет.

— Ну, ладно. Стало быть, будем конкурентами, не союзниками. Вы, сынок, об этом еще пожалеете. И очень горько. Вот когда встретите меня в собственной маши…

— Про машину вы уже говорили.

— И то правда.

Поезд затормозил, как всегда поступают поезда на английских железных дорогах перед въездом на вокзал. Вскоре он снова нерешительно двинулся, будто вопрошая себя: «А меня здесь ждут? Примут ли меня приветливо?» В конце концов, после второй остановки он медленно заскользил вдоль платформы.

Выпрыгнув, я помчался к стоянке такси. Поезд еще окончательно не остановился, а я уже выезжал с вокзала.

Посматривая в заднее окошко, я не видел Сэма. Мой искусный ход сбил его с толку. Я всё-таки оставил его в дураках!


Езды до моей квартиры было четверть часа, но мне показалось, будто я еду вечность. Провал или успех были так близко от меня. Если Смит последовал моим инструкциям, то движется со своим спутником к пароходу. Учитывая расстояния, к тому времени, как я приеду, они уже уйдут из дома.

Сэм следил за мной на вокзале Сэнстеда, и я не мог послать телеграмму. Пришлось положиться на случай. К счастью, мой поезд прибыл каким-то чудом минута в минуту. При такой скорости я должен бы застать Смита за несколько минут до ухода.

Такси затормозило. Взлетев по лестнице, я распахнул дверь своей квартиры.

— Смит! — крикнул я.

Скрипнул отодвигаемый стул, в конце коридора открылась дверь, и появился Смит.

— Слава Богу, вы еще не уехали! Я боялся, что мы разминемся. А где мальчик?

— Мальчик, сэр?

— Ну, про которого я вам писал.

— Он ещё не приехал, сэр.

— Как не приехал?

— Так, сэр.

Я тупо уставился на него.

— А вы давно дома?

— Весь день, сэр.

— И никуда не выходили?

— Нет, сэр, с двух часов.

— Ничего не понимаю!

— Возможно, юный джентльмен передумал и не выехал сэр?

— Я знаю, что выехал.

Больше никаких предположений у Смита не нашлось.

— Раз приезд молодого джентльмена откладывается, сэр, значит, я остаюсь в Лондоне?

Позади меня прогремел сочный голос:

— Он, что же, не приехал?

Я обернулся и встретился глазами с сияющим и благодушным Фишером.

— Мне пришла в голову мыслишка посмотреть адрес в телефонном справочнике, — объяснил он. — Мог бы додуматься и раньше.

— Заходите, — пригласил я, распахивая дверь гостиной. Я не хотел ничего обсуждать с ним в присутствии Смита. Сэм восхищенно оглядел комнату.

— Так вот она, ваша квартира. А что, недурно устроились, молодой человек. Как я понимаю, Золотце затерялся по пути? Поменял по дороге планы?

— Я ничего не могу понять.

— А я — могу. Вы дали ему приличную сумму?

— Ну да. Достаточно, чтобы он доехал… куда едет.

— Тогда спорю, что он нашел для деньжат другое применение. Транжирит их тут, в Лондоне. Прожигает молодую жизнь. Разумеется, — вставил он, — это меняет в корне все наши соглашения, сынок. Теперь ни о каком партнерстве и речи быть не может. Я желаю вам добра, но теперь вы для меня ноль. Где-то в этом большом городе прячется Золотце, и я найду его. Сам, в одиночку. Тут, мистер Бернс, наши тропки разбегаются. Спокойной вам ночи.

Глава X

Когда Сэм ушел с видом сурового папаши, отрясающего с ног пыль греха, я смешал себе коктейль и уселся поразмышлять. Не потребовалось много времени, чтобы понять, что чертов мальчишка обвел меня вокруг пальца с искусной ловкостью, какой позавидовал бы сам Фишер. Прячется где-то здесь в большом городе. Но где? Лондон — адрес неопределенный.

Интересно, какие шаги предпримет Сэм? Может, есть какое-нибудь тайное агентство, куда люди его профессии имеют доступ? Нет, вряд ли. Скорее всего, он, как и планировал, прочесывает город наугад в надежде вспугнуть дичь ненароком. Он произвел на меня впечатление человека изобретательного и умного, и меня грызла мысль, что, пожалуй, он опередит меня в таком туманном предприятии. Мое воображение рисовало, как его волшебным образом осеняет вдохновение. Картинки были так ярки и живы, что я выпрыгнул из кресла, полный решимости немедленно пуститься на поиски. Однако было уже безнадежно поздно, вряд ли я добьюсь успеха.

Так и получилось. Два с половиной часа я топтался по улицам, настроение падало все ниже и из-за неудачи, и из-за того, что сыпал мокрый слякотный снег. Вконец уставший, я вернулся домой и грустно отправился спать.

Было странно, проснувшись, понять, что я в Лондоне. Казалось, уехал я отсюда много лет назад. Время зависит от эмоций, а не от часов и минут, а эмоций в «Сэнстед Хаусе» у меня было, хоть отбавляй. Я лежал в кровати, перебирая прошлое, пока Смит, весело гремя посудой, готовил мне завтрак.

Лихорадочную энергию прошлого вечера сменила непонятная летаргия. Невозможно найти иголку в этом человеческом стоге. Перед завтраком трудно сохранять оптимизм, и я смотрел в будущее с тупой покорностью. Вскоре я снова перекинулся мыслями в прошлое. Но прошлое означало Одри, а думать об Одри было больно.

Странно, что за тридцать лет я сумел найти среди сотен женщин лишь одну, которая смогла пробудить во мне чувства, называемые любовью. И как жестоко, что она отвечает на эти чувства лишь слабой симпатией!

Я попытался проанализировать, стоят ли её достоинства места, какое она занимает в моем сердце. Я знавал женщин, которые привлекали меня сильнее физически, и женщин, привлекавших меня сильнее духовно. Знавал я женщин и мудрее, и красивее, и приятнее, но ни одна не действовала на меня так, как Одри. Необъяснимая вещь. Мысль о том, что между нами — родство душ, что мы две половинки, предназначенные друг другу с начала времен, опровергалась тем, что мое влечение к ней было обратно пропорционально её влечению ко мне. Чуть ли не миллионный раз за эти пять лет я попытался мысленно представить себе того человека, Шеридана, призрачного поклонника, которому она сдалась с такой готовностью. Какими качествами обладал он, которых нет у меня? В чем заключался магнетизм, принесший ему триумф?

Размышления, конечно, бесплодные. Отложив их до следующего раза, когда я вновь почувствую склонность к самобичеванию, я вылез из постели. Ванна и завтрак взбодрили меня, и я ушел из дома в довольно жизнерадостном расположении духа.

Искать наугад человека среди миллионов, что и говорить, привлекательно. Я вел свои расследования, тычась вслепую всё утро и весь день, но следов Огдена или его дружка не обнаружил. Утешался я только тем, что и Ловкач Сэм, скорее всего, тоже не добился успеха.

К вечеру встал вопрос о возвращении в Сэнстед. Мистер Эбни не определил точно временных границ поездки, но и не поставил условия возвращаться только с беглецами, и я решил, что, пожалуй, мне лучше подзадержаться в Лондоне хотя бы еще на одну ночь. Я зашел на ближайшую почту отправить мистеру Эбни телеграмму. Пока я писал её, проблема, ставившая меня в тупик уже двадцать четыре часа, вдруг сама собой разрешилась. То ли с отъезда померкли мои дедуктивные способности, то ли они всегда были ниже нормы, не знаю. Но факт остается фактом. Я совершенно проглядел очевидное. Наверное, я настолько сосредоточился на Золотце, что совершенно упустил из виду Огастеса Бэкфорда. Теперь же мне пришло в голову, что, порасспросив в его доме, я узнаю что-нибудь полезное. Мальчик вроде Огастеса не станет сбегать из школы без причин. Возможно, в его родительском доме сегодня какая-то вечеринка, и на ней (как он решил, подстрекаемый необузданным Золотцем), без него не обойдутся.

Дом его я знал прекрасно. В те дни, когда мы с лордом Маунтри учились в Оксфорде, я частенько там бывал. С тех пор как я уехал за границу, я мало общался с этой семьей. Теперь настало время возобновить знакомство. Я махнул такси.

Дедуктивные рассуждения не подвели меня. У дома был расстелен красный ковер, изнутри доносились звуки музыки.

Леди Роксэм, мать Маунтри и исчезнувшего Огастеса, была одной из тех женщин, которые все обстоятельства принимают как должное. При виде меня она не выказала ни малейшего удивления.

— Как любезно, что вы пришли навестить нас, — приветствовала она меня. — Кто-то говорил, что вы как будто за границей. А Тэд на юге Франции, плавает на яхте. Огастес здесь. Мистер Эбни, его директор, позволил ему приехать на сутки.

Я понял, что Огастес ведет смелую игру. За этим лихим враньем я разглядел руку Огдена.

— Ну, Сибил вы вряд ли помните. Она была совсем ребенком, когда вы приезжали к нам в последний раз. Сегодня у нее день рождения, и мы устроили прием.

— Могу я чем-то помочь?

— Пожалуйста, проходите. Все будут вам рады.

Я сильно в этом сомневался, но вошел. Танцы только что кончились. В мою сторону, не торопясь, весело двигался в строгом итонском костюмчике беглый Огастес, а по пятам за ним, с пресыщенным видом человека, которому любые правила отравляют удовольствия жизни, плелся Золотце. Увидели они меня одновременно. Эффект моего появления служил яркой иллюстрацией их характеров. Огастес покраснел, как свекла, и уставился на меня взглядом, полным ужаса. Золотце подмигнул мне. Огастес, заколебавшись, едва передвигал ноги, а Золотце подошел смело и приветствовал меня как старого друга:

— Привет! Как это вы сюда попали? Слушайте-ка, я пытался дозвониться до вас и всё объяснить. Я так дергался с приезда в Лондон.

— Ты, маленький поганец!

Мой сверкающий взгляд, миновав его, упал на достопочтенного Огастеса Бэкфорда, отчего виновато подпрыгнул. Золотце оглянулся через плечо.

— Думаю, он нам ни к чему, если мы хотим обсудить наше дельце. Пойду скажу ему, пусть топает отсюда.

— Ничего подобного ты не скажешь. Я не намерен упускать из виду ни одного из вас.

— О, да с ним всё в порядке! Вам не стоит переживать из-за него. Он завтра так и так вернется в школу. Он сбежал, чтобы на этой вечеринке побыть. Пусть уж повеселится, раз здесь. Я договорюсь с ним, что вы встретитесь после концерта.

Огден подошел к своему дружку, поговорил с ним, и Огастес умчался к другим гостям. Вот она, жизнерадостность юности. Уже через минуту он беззаботно танцевал тустеп. Будущее со всеми его грозами начисто улетучилось у него из головы.

— Всё в порядке, — сообщил Золотце, возвращаясь. — Он пообещал, что не удерет. Найдете его где-нибудь поблизости. Теперь можем и поговорить.

— Не хочется посягать на твое драгоценное время, — отрезал я. Небрежность этого дьяволенка невыносимо раздражала меня. Я для него не больший авторитет, чем пальма в горшке, к которой он прислонился!

— Ничего, всё нормально. Для него всегда всё нормально.

— Мне такие вечеринки не нравятся. Я и пришел только потому, что Бэк упросил. А вообще, танцы меня утомляют, так что пойдем куда-нибудь, посидим, поговорим.

У меня возникло чувство, что детский праздник — самое для меня подходящее место. Сэм Фишер обходился со мной как с ребенком, а теперь и Золотце. То, что я вполне дееспособный человек, которому идет уже тридцать первый год, что недавно я едва спасся от смерти и у меня за плечами безнадежная любовь, не производило на него ни малейшего впечатления.

Я покорно последовал за своим спутником в укромное местечко. Развалившись в кресле, Огден закинул нога на ногу.

— Сигаретка найдется?

— У меня нет сигареты, но даже если б и была, я бы тебе не дал.

Он кинул на меня снисходительный взгляд.

— Хандрите, э? Весь какой-то дерганый. В чем проблема? Злитесь, что я не поехал к вам на квартиру? Так я всё объясню.

— Буду рад послушать.

— А всё получилось так. Я вдруг подумал, что плюс минус денек — значения не имеет. Раз уж я тут, в Лондоне, могу и повеселиться немножко, а потом уж уехать. Я предложил Бэку смотаться в Лондон, ему идейка пришлась по душе. Выяснилось, что он и на машине-то всего разок катался. Нет, представляете? А у меня есть собственная с малолетства. Ну, и, естественно, мне захотелось устроить ему увеселительную прогулку. На это деньги и ушли.

— Все?

— Само собой. У меня два доллара осталось. Мы же не только катались, есть тоже надо. Слушайте-ка, этот Бэкфорд жрет, как слон, за уши не оттянешь. Все из-за того, что он не курит. Вот у меня совсем не тот аппетит, что раньше. М-да. Ладно, все. Выкладывайте денежки, и я завтра же отправлюсь. А уж ма обалдеет, подумать жутко.

— Ты к ней не приедешь. Завтра мы возвращаемся в школу.

— Что такое? — он недоверчиво посмотрел на меня. — В школу?

— Я переменил планы.

— Не поеду я ни в какую школу! А вы не посмеете везти меня силой. Что с вами будет, если я выложу старому пустозвону про нашу сделку? Про то, как вы сунули мне деньги, а?

— Говори, что хочешь. Он тебе не поверит.

Огден подумал, истина дошла до него. Самодовольное выражение слетело у него с лица.

— Вы, что, спятили? Сами отсылаете меня в Лондон, а не успел приехать, тянете обратно. Прям устал от вас.

Конечно, что-то в его доводах было. Крутая перемена моих намерений, разумеется, представлялась ему необъяснимой. И я, чудом отыскав его, был склонен проявить великодушие. Я смягчился.

— Огден, — сердечно начал я, — хватит с нас детской вечеринки. Тебе скучно, а меня, если я еще здесь задержусь на полчаса, попросят развлекать народ комическими куплетами. Мы с тобой люди светские. Забирай-ка свою шляпу и пальто, и я отвезу тебя в театр. А дела обсудим позже, за ужином.

Мрачность на его лице растворилась в радостной улыбке.

— Вот теперь дело говорите! — весело воскликнул он.

И мы украдкой проскользнули за шляпами, как лучшие друзья. Записку для Огастеса с просьбой прийти на вокзал Ватерлоо в десять минут первого завтра я оставил дворецкому. Мои методы отличала, конечно, определенная неформальность, которую мистер Эбни вряд ли одобрил бы, но я чувствовал, что могу положиться на Огастеса. Добротой многого можно добиться. К тому времени, как занавес после мюзикла упал, между нами царил полный мир. Ужин скрепил нашу дружбу, и ко мне мы ехали в самых отличных отношениях. Полчаса спустя Огден похрапывал в гостевой комнате, а я умиротворенно курил перед камином.

Я не просидел и пяти минут, как в дверь позвонили. Смит уже лег, так что я подошел к двери сам и обнаружил на коврике у порога мистера Фишера.

Благожелательность ко всем живым созданиям, плод удачи с Золотцем, распространилась и на Сэма. Я пригласил его войти.

— Ну, — спросил я, угостив его сигарой и наполнив бокал, — как делишки, мистер Фишер? Удача улыбнулась вам?

— Молодой человек, — укоризненно покачал он головой, — вы такой хитрый. Да, нужно отдать вам должное. Я вас недооценивал. Вы очень и очень ловки.

— Похвала от самого Ловкача Фишера очень ценна. Но с чего вдруг эти щедрые комплименты?

— Вы обставили меня, молодой человек. Вы плели мне, что Золотце пропал, а я и купился. Как младенец!

Он сбил пепел с сигары, явственно страдая.

— Не надо упорствовать, сынок. Я случайно оказался в трех ярдах от вас, когда вы вместе с ним садились в такси на Шефтсбери-авеню.

— Ну, в таком случае, — рассмеялся я, — пусть между нами не будет секретов. Он спит в соседней комнате.

Сэм серьезно наклонился вперед и постукал меня по колену.

— Молодой человек, момент критический. Именно теперь, если не проявите осторожности, вы можете загубить превосходную работу. Если заважничаете, загордитесь, станете думать «раз я побеждал до сих пор, то и дальше буду править бал». Уж поверьте мне, самое трудное впереди. Именно сейчас вам требуется опытный человек. Включите в игру меня и предоставьте вести переговоры со стариком Фордом. Вы только всё испортите. Я уже десятки раз это проделывал и знаю, как действовать. Вы не пожалеете, что взяли меня партнером. Сами не потеряете ни цента. Я сумею выудить у него вдвое больше, а вы вообще можете все сорвать. Ни гроша не получите.

— Очень любезно с вашей стороны, но никаких переговоров с мистером Фордом не будет. Я отвезу мальчика обратно в Сэнстед, как уже говорил вам. — Я поймал его полный муки взгляд. — Вы что, не верите мне?

Не отвечая, он затянулся сигарой.

Есть такая слабость у человека — ему хочется убедить сомневающихся в нем, пусть даже мнение их совсем для него неважно. Я вспомнил, что в кармане у меня лежит письмо от Синтии и, вынув его в качестве вещественного доказательства, прочитал Сэму. Тот очень внимательно слушал.

— Понятно, — обронил он, — А кто писал?

— Неважно. Одна моя приятельница. Я сунул письмо обратно в карман.

— Я намеревался отправить Огдена в Монако, но переменил планы. Вмешались другие соображения.

— Какие же?

— Можно бы назвать их совестью, если вы знаете это слово.

— Вы, что же, и вправду хотите отвезти его обратно в школу?

— Да.

— Что ж, тогда поедем обратно. Хотя я надеялся, что уже больше никогда не увижу этого места. Английские деревни, может, летом и хороши, но зимой подавай мне Лондон. Однако, — покорно вздохнув, он поднялся с кресла, — попрощаемся до завтра. Каким поездом едете?

— У вас хватит наглости вернуться в Сэнстед? — опешил я.

— А вы что, тешитесь мыслишкой разоблачить меня перед мистером Эбни? И думать забудьте, молодой человек, Оба мы не без греха, так что не будем кидать камень в ближнего. Да к тому же, разве он поверит? Какие у вас доказательства?

Довод этот я считал достаточно веским, когда сам приводил его Золотцу. А теперь, когда его использовали против меня, еще больше убедился в его основательности. Руки у меня были связаны.

— Значит, завтра, — продолжил Сэм. — После маленькой увеселительной прогулки в Лондон мы снова заживем тихой провинциальной жизнью.

Он рассиялся улыбками.

— Что ж, и в тихой провинциальной жизни есть свой интерес. Думаю, скучать нам не придется.

И я ему поверил.

Глава XI

Учитывая самые разные помехи (простуда, страх за Золотце, благоговение перед аристократией), с ситуацией мистер Эбни справился просто артистично. Ни о каком физическом наказании и речи быть не могло, особенно применительно к Золотцу, который наверняка отомстил бы новым набегом на окна, и мистер Эбни был вынужден положиться на свое ораторское искусство. Пустил он его в ход настолько успешно, что когда закончил речь, Огастес рыдал в голос и был так подавлен, что целых три дня не задал никому ни единого вопроса.

Одним из последствий этого приключения было то, что кровать Огдена переставили в комнатушку, примыкающую к моей. Это помещение первоначально мыслилось как гардеробная, а при правлении мистера Эбни его стали использовать как склад. Стояли там и мои коробки, и чемодан Глоссопа. Замечательное местечко для мальчика, за которым в любую ночь могут вломиться похитители. Окно было совсем маленькое, человеку в него не пролезть, единственный вход — через мою комнату. Ночью, во всяком случае, безопасность Золотцу была гарантирована.

Любопытство мальчишек, к счастью, недолговечно. Их активный ум живет в настоящем. Всего несколько дней, и треволнения, вызванные набегом Бака и исчезновением Золотца, улеглись. Неделя — и оба эпизода перестали служить темой разговоров, жизнь школы вернулась в нормальную колею.

Для меня, однако, наступила пора беспокойств. Моя жизнь последние пять лет протекала ровно и гладко, и теперь, когда меня кидало и бросало на бурных стремнинах, я был вконец сбит с толку. Сложность положения усугубляла та странность, что в моем мирке, маленьком мирке Сэнстеда, оказалась всего одна женщина, да к тому же — та самая, которой мне как раз следовало всячески избегать.

Мои чувства к Синтии не поддавались никакому анализу. Иногда я цеплялся за воспоминания о ней, и она представлялась мне прочным и безопасным оплотом в мире хаоса. В иные минуты она давила на меня тяжким бременем. Случались дни, когда я готов был бросить борьбу и плыть по течению, и дни, когда я отвоевывал дюйм за дюймом. Но с каждым новым днем мое положение становилось безнадежнее.

Иногда, лежа ночами без сна, я убеждал себя, что если бы только я мог увидеть или хотя бы услышать что-то от Синтии, бороться было бы легче. Именно её бесследное исчезновение делало всё таким трудным. В моей борьбе мне никто не помогал.

И вот однажды утром, словно бы в ответ на мои сетования, от Синтии пришло письмо. Это меня поразило. Точно между нами имелась какая то телепатическая связь.


Письмецо было коротеньким, почти официальным.

«Мой дорогой Питер,

я хочу задать Вам вопрос. Сформулировать его я могу совсем коротко. Вот он: остались ли Ваши чувства прежними? Почему я об этом спрашиваю, объяснять не буду. Просто спрашиваю, и всё. Каким бы ни был ответ, он не повлияет на нашу дружбу, так что будьте вполне откровенны. Синтия».

Я тотчас сел писать ответ. Письмо, полученное именно в этот момент, да еще такого содержания, глубоко на меня подействовало.

Словно подоспело нежданное подкрепление в почти проигранной битве, оно подпитало мою уверенность в себе. Я снова почувствовал себя сильным, способным сражаться и победить, и я излил Синтии душу. Я писал ей, что чувства мои ничуть не изменились, что люблю я только ее. Все это, как я вижу, оглядываясь назад, было порождением расшатанных нервов, но в то время письмо представлялось мне выражением истинных чувств.

То, что битва не закончена — хотя в момент экзальтации я воображал, что уже победил себя, — стало, к сожалению, вполне очевидно, когда, вернувшись с почты, я встретил Одри. Меня тут же пронзил сладкий трепет. Вид ее напомнил мне, что подкрепление и есть подкрепление, помощь для победы, но совсем не победа.

Впервые во мне вспыхнуло возмущение, хотя причин для него не было. Оно не выдержало бы и легчайшего анализа, но оказало мне поддержку. Я изо всех сил старался подавить сладкий трепет, пытаясь смотреть на Одри критическим и враждебным взглядом. Кто она такая, почему порабощает человека против его воли? Чары существуют только в воображении зачарованного. Если у него найдутся силы отмести чары и убедить себя, что их нет, он спасен. Здесь лишь вопрос воли и спокойного рассуждения. Наверняка в Египте были стойкие, уравновешенные люди, которые понять не могли, отчего это все так восхищаются Клеопатрой. Что в ней такого особенного?

Уговаривая себя, я приподнял шляпу, пробормотал «Доброе утро» и прошел дальше, само воплощение энергичного делового человека, спешащего по делам.

— Питер!

Даже энергичный деловой человек, спешащий по делам, вынужден остановиться, когда с ним затоваривают. Иначе, не говоря уже о правилах вежливости, покажется, что он убегает. На лице у нее отражалось слабое удивление.

— Ты так спешишь?

Ответа у меня не нашлось. Да Одри, видимо, и не ждала ответа.

Мы молча направились к дому. Молчание мучило меня. Очарование её личности подтачивало мои защитные сооружения, и выдержат ли они напор, я сильно сомневался.

— Питер, тебя что-то беспокоит? — наконец спросила она.

— Э… да нет. А что?

— Мне показалось, что беспокоит.

Я рассердился на себя. Так по-идиотски себя вести! Что за тупое молчание! Тактика энергичного человека, спешащего по делам, — легкий непринужденный разговор. Неудивительно, что Ловкач Сэм обращался со мной как с ребенком. Я и веду себя как надутый школьник. Молчание стало еще тяжелее.

Мы дошли до дома. В холле мы расстались. Одри ушла наверх, я — в свой класс. Она не смотрела на меня. Лицо у нее было холодное и оскорбленное.

Человек непоследователен до странности. Создав холодность между Одри и собой, я, казалось бы, должен был успокоиться. Разум говорил мне, что так лучше всего. И, однако, ни намека на радость в последующие дни я не испытывал. Миновал короткий миг ясной рассудочности, а вместе с ним улетучился и подъем, продиктовавший письмо к Синтии, и негодование, помогавшее рассуждать хладнокровно о женских чарах. Одри снова стала центром моего мира. Но наша дружба, иллюзорная материя, умудрявшаяся существовать рядом с моей любовью, исчезла. Трещина между нами расползалась день ото дня. Вскоре мы едва разговаривали. Короче, ничего лучшего и пожелать было бы нельзя, и то, что я сожалел об этом, свидетельствует об изначальной слабости характера.

Глава XII

1

В эти пасмурные дни лишь одна мысль из многих других приносила определенное утешение: такая ситуация не продлится вечно. Школьный семестр катился к концу. Скоро я освобожусь от соседства, парализовавшего все мои усилия. Я твердо решил, что последний день семестра будет означать конец моей связи с «Сэнстед Хаусом» и всем, что в нем находится. Миссис Форд найдет себе другого приспешника. Если её счастье зависит от возвращения Золотца, то пусть научится обходиться без счастья, как остальные обитатели падшего мира.

Между тем, однако, я по-прежнему выполнял свои обязанности. В результате какого-то мучительного, непонятного мыслительного процесса я пришел к заключению, что я по-прежнему отвечаю перед Одри за безопасность Золотца, и никакая перемена отношений не поколеблет эту позицию.

Возможно, к этому примешивалось и менее альтруистическое желание — обыграть Ловкача. Его присутствие в школе было вызовом мне. Разгадать его поведение я не мог. Не знаю, чего в точности я ожидал от него, но определенно не думал, что он станет бездействовать. Однако один день сменялся другим, а он по-прежнему ничего не предпринимал. Образцовый дворецкий. Наше общение в Лондоне заставляло быть настороже, его пассивность меня не обманывала.

Рано или поздно, не сомневался я, он перейдет к стремительным и неожиданным действиям, отточив план до мельчайших деталей. Но когда он ринулся в атаку, меня обманула крайняя простота его метода, и поражение он потерпел по чистой случайности.

Как я уже говорил, учителя в «Сэнстед Хаусе» — другими словами, все взрослые мужчины, за исключением самого Фишера, — собирались в кабинете мистера Эбни после обеда выпить кофе. Это была церемония, а в заведении вроде школы, где все катится по расписанию, вариантов нет. Иногда мистер Эбни уходил сразу после кофе, но посиделок не пропускал никогда.

В этот вечер, в первый раз с начала семестра, я был не настроен пить кофе. Уже несколько ночей я плохо спал и решил, что воздержание от него — хорошее лекарство от бессонницы.

Подождав для проформы, пока Глоссоп и мистер Эбни наполнят свои чашки, я тут же отправился к себе в комнату, где, бросившись на кровать, лежал в темноте, борясь с приступом депрессии, более глубокой, чем обычно. Одиночество и темнота очень подходили для моих мыслей.

Ловкач Сэм в эту минуту никак их не занимал. Ему в них места не было. И когда моя чуть приотворенная дверь начала медленно открываться, я насторожился не сразу. Но то ли едва слышный звук заставил меня очнуться от ступора, погнав кровь быстрее, то ли встрепенулся я оттого, что открывалась дверь очень странно — честный, обычный сквозняк не открывает ее толчками, украдкой.

Я бесшумно приподнялся, напрягся, насторожился. И тут кто-то очень тихо вошел в комнату.

Только один человек в Сэнстеде мог так войти. Меня это позабавило. Наглость Фишера щекотала мне нервы. Поступок, столь чуждый его обычным, осторожным методам. Этакое бесцеремонное вторжение, прямо похищение de luxe.[10]de luxe — роскошное, «люкс» (франц.). Будь сейчас глубокая ночь, я бы еще мог понять такие действия, но в девять вечера, когда ни Глоссоп, ни мистер Эбни, ни я не спим, и он может наткнуться на нас на лестнице, это полнейшая нелепость. Словом, я изумлялся нахальству Ловкача.

Я затаился, представляя, что будет, когда он включит свет. И он включил. Я любезно приветствовал его:

— Мистер Фишер! Чем могу служить?

Для человека, который умеет контролировать себя в сложных ситуациях, он принял удар неважно. Изумленно охнув, он круто обернулся.

Правда, опомнился он моментально. Я невольно восхитился. Почти немедля он снова стал вкрадчивым, словоохотливым Сэмом, который изливался передо мной в лондонском поезде, делясь теориями и мечтами.

— Сдаюсь, — дружелюбно сказал он, — эпизод закрыт. Я — человек мирный, а вы, как понимаю, не станете спокойненько полеживать в постели, если я войду в другую комнату и похищу нашего юного друга. Разве что вы опять переменили решение. Тогда, может, 50 на 50 не соблазнит?

— Ни чуточки.

— Что же, я просто спросил. На всякий случай.

— Да, как же с мистером Эбни? Что, если мы столкнемся с ним на лестнице?

— Ну уж нет, — доверительно проговорил Сэм. — Вы, как я понял, кофе сегодня не пили.

— Не пил. А что? Он покачал головой.

— Кто бы мог подумать! Молодой человек, разве мог я предугадать, что именно сегодня, после того как вы ежевечерне пили кофе, вы вдруг пропустите его? Вы наказание какое-то, сынок. Прям вышли на тропу войны.

Так вот оно, объяснение.

— Вы, подсыпали что-то в кофе?

— А то! Столько подсыпал, что один глоток помог бы страдающему бессонницей, не успеет он и доброй ночи сказать. То пойло, какого хлебнул Рип ван Винкль, в сравнение не идет. И надо же, всё понапрасну! Н-да…

Он направился к дверям.

— Мне оставить свет гореть, или вам лучше в темноте?

— О, пожалуйста, оставьте! В темноте я, пожалуй, засну.

— Только не вы! А если и заснете, вам приснится, что я тут, и вы мигом проснетесь. Из-за вас, молодой человек, бывают моменты, когда мне так и охота кинуть всё к черту, да приняться за честный труд.

Он примолк.

— Ну, пока погодим. Нет, — встрепенулся он, — у меня еще есть пара снарядов в запаснике. Еще поглядим!

— Ладно. А в один прекрасный день, когда я буду прогуливаться по Пиккадилли, проезжающий автомобиль забрызгает меня грязью. Из окна машины на меня кинет чванливый взгляд богач, и я, вздрогнув от удивления, узнаю…

— И почуднее вещи случаются. Куражьтесь, сынок, пока побеждаете. Мои неудачи не продлятся вечно.

С печальным достоинством он вышел из комнаты, но через минуту появился снова.

— А я тут вдруг подумал: 50 на 50 вас не впечатляет. А может, дело сдвинется, если я предложу 25 и 75?

— Ни в коей мере.

— Н-да… А предложение-то роскошное.

— Просто изумительное. Но, боюсь, я не вступлю в сделку ни на каких условиях.

Сэм ушел, но тут же вернулся. Голова его выглянула из-за двери, точно у Чеширского кота.

— А не станете потом говорить, что я не дал вам шанса? — беспокойно осведомился он.

И снова исчез, на этот раз окончательно. Я услышал, как он протопал по лестнице.

2

Итак, мы дожили до последней недели семестра, последних дней последней недели. В школе царило каникулярное настроение. У мальчиков оно приняло форму беспорядка. Те, на которых Глоссоп до сих пор только рявкал, теперь заставляли его рвать на себе волосы. Те, кто раньше всего лишь плескался чернилами, теперь разбивали окна. Золотце бросил сигареты и перешел на старую глиняную трубку, которую отыскал в конюшне.

Что до меня, я чувствовал себя, как измученный пловец, берег от которого совсем близко. Одри всячески избегала меня, а когда мы случайно всё-таки сталкивались, держалась холодно и вежливо. Но теперь я страдал меньше. Еще несколько дней, и я покончу с этой фазой моей жизни, она снова станет для меня лишь воспоминанием.

Полнейшее бездействие отличало в эти дни Фишера. Он больше не пытался повторять своих попыток. Кофе не содержало чужеродных снадобий. Сэм, подобно молнии, дважды в одно и то же место не ударял. Душа у него была артистическая, и ему не нравилось латать испорченную работу. Если он предпримет новый ход, это будет, не сомневался я, что-то новенькое, оригинальное.

Забывая о том, что я всем обязан только удаче, я раздувался от самодовольства, думая о Сэме. Я потягался с ним умом и выиграл. Достойно всяческой похвалы для человека, ничего особенного до сих пор не совершавшего.

Если не хватало прописных истин, вбитых в меня в детстве, и моего несчастья с Одри, меня мог бы остеречь хотя бы совет Сэма — не праздновать победу, пока не окончена битва.

Однако, признавая истины в теории, человек всегда крайне изумляется, когда они сбываются на практике. Мне пришлось удивиться в предпоследнее утро семестра.

Вскоре после завтрака мне сообщили, что мистер Эбни хочет видеть меня у себя в кабинете. Я отправился к нему, не чуя беды. Обычно в кабинете обсуждались после завтрака дела школы, и я подумал, что мы будем обсуждать какие-то детали завтрашнего отъезда.

Мистер Эбни мерил шагами пол с выражением крайней досады. За столом, спиной ко мне писала Одри. В её обязанности входила деловая корреспонденция школы. Она не оглянулась, когда я вошел, продолжая писать, будто меня и на свете нет.

Мистер Эбни был слегка смущен, и объяснить это я вначале не мог. Держался он величественно, но как бы защищаясь, а это всегда означало одно — сейчас он объявит, что укатит в Лондон, оставив меня выполнять его работу. Прежде чем приступить к разговору, он кашлянул.

— Э… мистер Бернс, — наконец приступил он, — могу ли я спросить, вы уже составили планы на каникулы?.. Э… на самое начало? Нет еще? — И выудил письмо из кипы бумаг на столе.

— Э… превосходно. Это значительно упрощает дело. Я не имею права просить о том, о чем сейчас попрошу. Я не могу посягать на ваше свободное время. Но при сложившихся обстоятельствах вы могли бы оказать мне важную услугу. Я получил письмо от мистера Форда, и оно ставит меня в несколько затруднительное положение. Я не хотел бы отказывать в любезности родителям мальчиков, которых доверили… э… доверили моим заботам, — в общем, мне бы хотелось удовлетворить просьбу мистера Форда. Сложилось так, что дела призывают его на север Англии, а потому он никак не сумеет приехать завтра за маленьким Огденом. Не в моих привычках критиковать родителей, которые оказали мне честь, поместив в мою школу сыновей, но я бы сказал, что просьба, изложенная заранее, более удобна. Однако мистер Форд, как и многие его соотечественники, несколько… э… бесцеремонен. Он делает всё, как говорится, тут же, на месте. В общем, он желает оставить маленького Огдена в школе на первые дни каникул. Буду вам крайне обязан, мистер Бернс, если у вас найдется возможность задержаться в школе и… э… присмотреть за мальчиком.

Прекратив писать, Одри повернулась на стуле, впервые показывая, что слышит речи мистера Эбни.

— Зачем причинять мистеру Бернсу неудобства? — не глядя на меня, вмешалась она. — Я и одна могу позаботиться об Огдене.

— В случае… э… обыкновенного мальчика, миссис Шеридан, я бы, не колеблясь ни минуты, оставил ученика на ваше попечение. Но мы должны помнить не только — говорю откровенно… э… не только все особенности именно этого мальчика, но также и то, что бандиты, которые напали на дом в ту ночь, могут воспользоваться случаем и предпринять новую атаку. Я не могу спокойно… э… возлагать на вас столь тяжкую ответственность.

В том, что он говорил, был свой резон. Одри ничего не ответила. Я услышал, как она постукивает ручкой по столу, и догадался о её чувствах. Я и сам чувствовал себя как пленник, который подпилил прутья решетки, а его переводят в другую камеру. Мне приходилось крепиться изо всех сил, чтобы дотерпеть до конца семестра, и теперь отсрочка освобождения нанесла мне сокрушительный удар.

Мистер Эбни кашлянул и конфиденциально понизил голос:

— Я бы и сам остался, но меня вызывают в Лондон по безотлагательному делу, я задержусь там на день-другой. У моего последнего ученика… э… графа Бакстона — я могу полагаться на вашу скромность, мистер Бернс?., неприятности с администрацией в Итоне, и его опекун, мой друг по колледжу., э… герцог Бэсборо, справедливо или нет, уж не знаю, очень… э… доверяет моим советам и желает со мной проконсультироваться. Я вернусь по возможности скорее, но вы, конечно, понимаете, что при данных обстоятельствах сроки зависят не только от меня. Я должен полностью предоставить себя в… э… распоряжение герцога.

Он нажал звонок.

— Если заметите каких-нибудь подозрительных личностей, у вас есть телефон. Незамедлительно свяжитесь с полицией. У вас также будет помощь…

Дверь открылась, и вошел Ловкач Фишер.

— Вы звонили, сэр?

— А-а. Входите, Уайт, закройте дверь. Мне нужно вам кое-что сказать. Я только что проинформировал мистера Бернса, что мистер Форд просит разрешить его сыну остаться в школе на первые дни каникул. Несомненно, миссис Шеридан, — повернулся он к Одри, — вы будете удивлены и, возможно… э… несколько напуганы, когда узнаете о необычном положении Уайта в «Сэнстед Хаусе». Вы не возражаете, Уайт, если я проинформирую миссис Шеридан, учитывая, что вам придется работать вместе? Так вот. Уайт — сыщик и служит в агентстве Пинкертона. Мистер Форд, — легкая нахмуренность обозначилась на его высоком лбу, — мистер Форд добился для него должности, чтобы он защищай его сына в случае… э… в общем, от попытки его похитить.

Я видел, как Одри вздрогнула, и румянец мигом залил ей лицо. Она удивленно вскрикнула.

— Вы, — заметил мистер Эбни, — естественно, удивлены. Вся ситуация крайне необычна… и могу добавить… э… тревожна. Однако, Уайт, у вас свой долг перед нанимателем, и вы, конечно, останетесь с мальчиком.

— Да, сэр.

Я поймал себя на том, что смотрю в яркий карий глаз, светившийся откровенным триумфом. Второй глаз был прикрыт. От избытка чувств у Ловкача Сэма хватило нахальства подмигивать мне.

— Вам, Уайт, будет помогать мистер Бернс. Он любезно согласился отложить свой отъезд на тот короткий период, когда мне придется уехать.

Что-то я не припоминал, чтобы давал любезное согласие, но действительно был рад согласиться и рад увидеть, что мистер Фишер, хотя мистер Эбни этого и не заметил, явно огорчился. Но, как обычно, оправился он в минуту.

— Это очень любезно со стороны мистера Бернса, — сладчайшим голосом пропел он, — но вряд ли есть необходимость причинять ему неудобства. Уверен, мистер Форд предпочел бы, чтобы вся ответственность сосредоточилась в моих руках.

Для упоминания этого имени он выбрал не самый удачный момент. Мистер Эбни был человеком порядка и терпеть не мог отхода от установившегося течения жизни, и письмо мистера Форда выбило его из колеи. Семью Фордов, отца и сына, он очень не любил.

— Что мистер Форд предпочел бы, не имеет значения. Ответственность за мальчика, пока он остается в школе… э… целиком моя, и я приму такие меры предосторожности, какие мне представляются нужными… э… независимо от того, что, по вашему мнению, нравится мистеру Форду. Так как я не могу находиться в школе сам, в силу… э… неотложных дел, то, безусловно, воспользуюсь любезным предложением мистера Бернса остаться моим заместителем.

Он сделал паузу, чтобы высморкаться, что бывало всегда после его редких взрывов. Сэм не дрогнул под ударами шторма. Он хладнокровно переждал, пока шторм закончится.

— Тогда, боюсь, мне придется быть с вами откровеннее, — сказал он. — Я надеялся избежать скандала, но, вижу, ничего не поделаешь.

Из-за платка медленно появилось изумленное лицо мистера Эбни.

— Я совершенно с вами согласен, сэр, что кто-то должен быть тут и помогать мне присматривать за мальчиком, но только не мистер Бернс. Мне грустно говорить это, но мистеру Бернсу я не доверяю.

Изумление мистера Эбни возросло. Я тоже удивился. Не похоже на Сэма швырять свои козыри вот так открыто.

— О чем это вы? — спросил мистер Эбни.

— Мистер Бернс сам охотится за мальчиком. Он приехал, чтобы похитить его.

Вполне понятно, мистер Эбни ахнул от изумления. Я умудрился насмешливо и невинно расхохотаться. Проникнуть в замыслы Сэма я не мог. Не надеется же он, что его диким заявлениям хоть на минуту поверят. Мне показалось, что от постигшего его разочарования он потерял голову.

— Вы что, Уайт, с ума сошли?

— Нет, сэр. Я могу доказать свои слова. Если бы в тот раз я не поехал с ним в Лондон, он наверняка бы увез с собой мальчика.

На минутку у меня зашевелилась тревожная мыслишка — уж не припасено ли у него в резерве что-то неизвестное?

Но я отбросил свои домыслы. Ничего у него не может быть!

В полном замешательстве мистер Эбни повернулся ко мне. Я вздернул брови.

— Смешно и нелепо.

Видимо, эта фразочка полностью совпадала с мнением мистера Эбни. Он накинулся на Сэма с обидчивым гневом мягкотелого человека.

— С чего вдруг, Уайт, вы являетесь ко мне с вашими абсурдными россказнями?

— Я не хочу сказать, что мистер Бернс хотел похитить мальчика, — гнул свое Сэм, — как те субъекты, которые вломились в дом. У него причина особая. Мистер и миссис Форд, как вы, конечно, знаете, разведены. Мистер Бернс пытался увезти мальчика, чтобы вернуть его матери.

Я услышал, как Одри тихонько охнула. Гнев мистера Эбни чуть подтаял, тронутый сомнениями. Такие слова, сняв с обвинения полнейшую абсурдность, делали его правдоподобным. На меня снова нахлынуло беспокойство, что у Сэма припрятан неведомый мне козырь. Может, это всё и блеф, но что-то в его обвинениях есть зловещее.

— Вы можете сказать, — продолжал Сэм, — что это делает честь сердцу мистера Бернса. Но, с точки зрения моего нанимателя, да и вашего тоже, рыцарственность порыва еще следует проверить. Пожалуйста, сэр, прочитайте это.

И он протянул мистеру Эбни письмо. Тот, поправив очки, начал читать — сначала бесстрастно, скептически, потом жадно и ошеломленно.

— Я счел необходимым, сэр, порыться в бумагах мистера Бернса в надежде найти…

И тут я понял, что он стащил у меня. Голубовато-серая почтовая бумага сразу показалась мне знакомой. Теперь я точно узнал её. Это было письмо Синтии, изобличающий документ, прочитать который ему в Лондоне у меня хватило безумия. Его предсказание, что удача может в любой момент переметнуться к другому, обернулось правдой.

Я поймал взгляд Сэма, и во второй раз у него достало наглости подмигнуть мне многозначительным полновесным подмигиванием, по выразительности равнозначным триумфальному кличу студентов на матче.

Мистер Эбни, залпом прочитав письмо, силился обрести дар речи. Я легко истолковал его эмоции. Если он и не пригрел гадюку на своей груди, то был очень к тому близок. Директора школ терпеть не могут потенциальных похитителей.

Ну, а у меня самого был полный разброд мыслей. Даже начатков плана не было, чтобы справиться с жуткой ситуацией. Я был раздавлен отчаянной беспомощностью своего положения. Разоблачить Сэма невозможно, объяснить свою относительную невиновность тоже. Внезапность атаки лишила меня всякой способности мыслить связно. Я был разбит наголову.

— Ваше имя Питер, мистер Бернс? — спросил мистер Эбни.

Я кивнул. Говорить было выше моих сил.

— Письмо это написано… э… леди. В нем вас недвусмысленно просят… э… поспешить с похищением Огдена Форда. Желаете, чтобы я прочитал его? Или сознаетесь, что знаете его содержание?

Он ждал ответа. У меня его не было.

— Вы не отрицаете, что приехали в «Сэнстед Хаус» со специальной целью похитить Огдена Форда?

Сказать мне было нечего. Я мельком увидел лицо Одри, холодное и жесткое, и быстро отвел глаза. Мистер Эбни сглотнул. На лице у него было укоризненное выражение свежепойманной трески. Он смотрел на меня с болезненной гадливостью. И этот старый мерзавец Сэм смотрел так же, вроде шокированного епископа.

— А я-то… э… безоговорочно доверял вам, — промямлил мистер Эбни.

Сэм укоризненно покачал головой. С проблеском боевого задора я пронзил его взглядом, но он снова покачал головой.

Думаю, это был самый черный момент моей жизни. Безумное желание сбежать во что бы то ни стало нахлынуло на меня. То, какой стала Одри, словно кислотой разъедало мой мозг.

— Пойду, упакую чемодан, — буркнул я, прибавив про себя: «Вот и конец».

Бросив упаковываться, я сел на кровать поразмышлять. Настроение у меня было унылое, дальше некуда. Случаются кризисы в жизни, когда никакие доводы не могут принести утешения. Тщетно я старался уговорить себя, что именно этого я, в сущности, и желал. Ведь Одри наконец уйдет из моей жизни.

Разве не к этому я стремился всего двадцать четыре часа назад? Разве не твердил себе, что уеду и больше не стану видеться с ней? Безусловно…

Это был конец.

— Чем могу помочь? — перебил мои размышления ласковый голос.

В дверях стоял Сэм, лучась своей неизменной добродушнейшей улыбкой.

— Нет, вы неправильно с ними обращаетесь. Позвольте мне. Еще минута, и вы сгубили бы складку.

Я увидел у себя в руках жалко повисшие брюки. Сэм забрал их и, бережно сложив, положил в чемодан.

— Не расстраивайтесь так, сынок, Таковы уж превратности войны. И какое это имеет значение? Судя по роскошной квартирке в Лондоне, денег у вас хватает. Потеря работы вас не разорит. А если вы беспокоитесь насчет миссис Форд, не стоит! Наверное, она про свое Золотце и думать забыла. Так что выше нос. С вами все в порядке.

Он протянул было руку, чтобы похлопать меня по плечу, но все-таки удержался.

— Подумайте о моем счастье, если хотите утешиться. Поверьте, молодой человек, я петь готов. Никаких забот и хлопот. Ух, как вспомню, что теперь всё пойдет легко и гладко, в пляс готов пуститься! Вы себе не представляете, как мне важно провернуть это дельце. Знали бы вы Мэри! Так её зовут. Непременно приезжайте к нам в гости, сынок, когда мы устроимся своим домом. Для вас всегда будут нож и вилка, как для родного. Господи! Так и вижу домик, вот как вас. Симпатичный такой, с красивой верандой… Я сижу в качалке, курю сигару, читаю бейсбольные новости. А Мэри тоже в качалке, напротив, штопает мне носки и поглаживает кота. У нас обязательно будет кот. Даже два. Обожаю кошек. А в саду — коза. Слушайте, да как же все будет здорово!

Тут эмоции всё-таки возобладали над осторожностью и он смачно шлепнул толстой рукой по моим сгорбленным плечам.

Есть предел всему. Я вскочил на ноги.

— Убирайтесь! — завопил я. — Вон отсюда!

— Ну, и ладно, — покладисто согласился он и, неспешно поднявшись, сочувственно оглядел меня. — Выше нос, сынок! Будьте мужчиной!

Случаются минуты, когда даже лучшие из людей впадают в мелодраму. Стиснув кулаки и сверля его взглядом, я закричал:

— Я вас еще обыграю, негодяй!

Некоторым не дано воспринимать этот жанр. Сэм терпимо улыбнулся.

— Ну-ну-ну! Как хотите, отчаянный вы человек. Чем бы дитя ни тешилось…

И он ушел.

Глава XIII

Из «Сэнстед Хауса» я исчез незаметно, без всякого шума, и отправился пешком по длинной дороге. Мой багаж должны были привезти на вокзал. Я был благодарен Провидению за милость — мальчики были в классах и не смогли приставать ко мне с расспросами. Один Огастес Бэкфорд довел бы меня до поседения.

Утро было чудесное. На синем небе ни облачка, с моря дул свежий ветерок. Наверное, на меня подействовало ликование приближающейся весны, потому что тупая депрессия вдруг слетела с меня, ко мне вернулась живость и зароились планы. С какой это стати я уползаю с поля битвы? Почему я так смиренно уступил Ловкачу Сэму? Воспоминание о его подмигиваниях подхлестнуло меня, как тоник. Я покажу ему, что я еще фигура в игре! Пусть для меня закрыт дом, но ведь есть еще «Перья». Можно затаиться там и наблюдать за его ходами.

Дойдя до гостиницы, я остановился и уже готов был войти и занять боевой пост, когда мне пришло в голову, что это ложный ход. Возможно, Сэм не поверит в мой отъезд. В его привычках все делать тщательно, и если даже он не явится провожать меня, то уж расспрашивать на вокзале, действительно ли я уехал, станет непременно. И я прошел мимо.

На вокзале его вроде не было. Не приехал он и на тележке с вещами. Но я решил не рисковать. Купив билет до Лондона, я сел в поезд с намерением сойти в Гилфорде и вернуться дневным поездом обратно в Сэнстед, но по размышлении мне это показалось излишним. Вряд ли Сэм похитит Золотце до завтра. С возвращением можно не торопиться.

Ночь я провел в Лондоне и в Сэнстед вернулся ранним утренним поездом. В чемодане, среди прочего, лежал браунинг. Я немножко стеснялся этой покупки. Для людей типа МакГинниса пистолет — такая же обыденность, как пара башмаков, но я покраснел, входя в оружейный магазин. Если бы мне предстояло сражаться с Баком, я бы меньше смущался. Но было что-то в Сэме, от чего пистолеты казались нелепостью.

Сняв комнату в гостинице и оставив там вещи, я отправился к школе. Прежде чем предпринимать что-то, я должен повидать Одри и открыть ей правду про Ловкача Сэма. Если она будет настороже, моя помощь не понадобится. Её доверие к нему может оказаться роковым.

Когда в школе нет мальчиков, очень одиноко. На территории было пустынно, когда я осторожно лавировал между деревьями, и атмосфера казалась почти жуткой. Всё было неподвижно, будто место заколдовали. Никогда прежде я не чувствовал с такой остротой, насколько изолирован «Сэнстед Хаус». В таком одиноком местечке может приключиться все что угодно, а мир, ничего о том не ведая, будет жить по-прежнему. Подойдя ближе к дому, я с явным облегчением увидел над головой телефонные провода. У них был такой прозаический, такой успокаивающий вид.

Прогрохотала по дороге тележка торговца и исчезла за поворотом. Еще одно напоминание о внешнем мире было приятно, но я не мог избавиться от ощущения, что атмосфера зловещая. Приписал я это тому, что я — как шпион во вражеской армии. Мне нужно видеть, оставаясь невидимым. Не думаю, чтобы бакалейщику, который проехал на своей тележке, чудилось что-то нехорошее в здешней атмосфере. Ни Одри, ни Огдена нигде не было, но я не сомневался, что они в саду. Однако расширять зону поиска я не рискнул. Я и так подошел к дому ближе, чем дозволяло благоразумие.

Глаза опять наткнулись на провода, и мне пришла идея: надо позвонить Одри из гостиницы и попросить о встрече. Был риск, что трубку возьмет Ловкач, но не такой уж он великий. Если только он не отказался от роли дворецкого, — что не в его характере, — сейчас он в комнате домоправительницы, а звонок телефона, который стоит в кабинете, туда не доносится.

Я выбрал момент, когда обед закончился и Одри, скорее всего, в гостиной. И правильно. На звонок ответил её голос.

— Это Питер Бернс. Повисла ощутимая пауза.

— Да? — холодно проговорила она.

— Мне необходимо с тобой поговорить.

— Да-а?

— По телефону не могу. Пожалуйста, давай встретимся через полчаса у ворот.

— Откуда ты звонишь?

— Из «Перьев». Я тут живу.

— Я думала, ты в Лондоне.

— Я вернулся. Так мы встретимся? Она заколебалась.

— Зачем?

— Мне нужно сказать тебе кое-что важное. Для тебя. И мы снова помолчали.

— Хорошо.

— Значит, через полчаса. Огден в постели?

— Да.

— Его дверь заперта?

— Нет.

— Тогда запри её. А ключ возьми с собой.

— Почему?

— Объясню, когда встретимся.

— Хорошо, запру.

— Спасибо. До встречи.

Положив трубку, я тут же отправился к школе. Одри уже ждала на дороге, невысокая, смутно различимая в сумерках фигурка.

— Это ты… Питер?

Она чуть запнулась перед именем, будто перед препятствием. Мелочь, но в моем нынешнем настроении меня это ужалило.

— Прости, что опоздал. Я не задержу тебя надолго. Давай пройдемся по дороге? Может, за тобой и не следили, но так безопаснее.

— Следили? Кто? Не понимаю.

Пройдя несколько шагов, мы остановились.

— Кто мог следить за мной?

— Один замечательный субъект по имени Сэм Фишер.

— Сэм Фишер?

— Известный тебе как Уайт.

— Ничего не понимаю.

— Я бы удивился, если б ты поняла. Я и попросил тебя встретиться, чтобы объяснить тебе. Человек, который выдает себя за сыщика от Пинкертона и помогает тебе присматривать за Огденом, — это Ловкач Фишер, профессиональный похититель.

— Но… но…

— Какие у меня доказательства? Никаких. Но сведения от него самого. Он рассказал мне всё в поезде, в тот вечер, когда мы ехали в Лондон.

Одри быстро заговорила. По её тону я понял, что она обнаружила изъян в моем сообщении.

— Зачем же ему было рассказывать?

— Я был ему нужен как сообщник. В тот день я отослал Огдена в Лондон. Сэм подслушал, как я давал ему деньги и инструкции. Объяснял, как улизнуть из школы и куда ехать. И сообразил — вполне правильно, — что цель у меня та же, что и у него. Он предложил мне партнерство, принять которое я не мог.

— Отчего же?

— Мотивы у нас разные. Я хочу похитить Огдена не для того, чтобы выманить выкуп.

Вдруг, совершенно неожиданно, Одри взорвалась. До сих пор она слушала спокойно, и её вспышка ошеломила меня.

— О, твой мотив я знаю! Не к чему и объяснять. Разве есть пропасть, перед которой остановится влюбленный? Наверное, ты твердил себе, что совершаешь нечто рыцарское? Женщина её типа может подбить мужчину на любую низость. Выполняя её просьбу, он считает себя рыцарем, совершающим подвиг. Наверное, она наговорила тебе, что муж плохо обращался с ней, не ценил её высоких качеств? Повела на тебя своими карими глазами — прямо так и вижу, а потом потупила взгляд и заплакала. И ты согласился сделать всё, что ей угодно.

— Про кого это ты рассказываешь?

— Про миссис Форд, разумеется. Про женщину, которая послала тебя украсть Огдена и написала тебе письмо.

— Это не миссис Форд. Впрочем, неважно. Прийти тебя я попросил, потому что хотел остеречь насчет Фишера. И всё. Если я как-то еще смогу тебе помочь, пришли за мной. Если желаешь, я приеду и стану жить в доме, пока не вернется мистер Эбни.

Уже во время своей речи я увидел, что совершаю ошибку. Ум ее колебался между подозрением и верой, и теперь стрелка качнулась.

— Нет, спасибо, — коротко бросила она.

— Ты мне не доверяешь?

— С какой стати? Может быть, Уайт и Ловкач Сэм, а может, и нет. Я буду настороже. Спасибо, что предупредил. Но доверять тебе? Вот уж нет. Ведь всё сходится. Ты сказал мне, что помолвлен. Ты приезжаешь сюда с поручением, за которое мужчина возьмется только ради женщины, которую очень любит. Есть письмо, где тебя умоляют поскорее украсть мальчика. Я знаю, на что способен мужчина ради той, в кого влюблен. Так с какой же стати я должна тебе доверять?

— Посуди сама. Ты забываешь, что у меня была возможность украсть Огдена. Он уже уехал в Лондон, но я привез его обратно, потому что ты объяснила мне, как это для тебя важно.

Одри заколебалась, но лишь на минутку. Слишком глубоко сидело в ней подозрение.

— Не верю я тебе. Ты его привез обратно, потому что этот человек, которого ты называешь Сэмом, случайно прознал про твои планы. Зачем бы тебе совершать это ради меня? С какой стати ставить мои интересы выше интересов миссис Форд? Я для тебя — никто.

На меня налетел сумасшедший порыв — отбросить всякую сдержанность, выплеснуть невысказанные слова, плясавшие у меня в мозгу. Заставить Одри любой ценой понять мои чувства к ней. Но меня сдержала мысль о письме Синтии. Если я хочу сохранить хоть каплю самоуважения, я должен молчать.

— Ладно. Доброй ночи, — попрощался я, собираясь уйти.

— Питер!

В её голосе прозвучало нечто, заставившее меня обернуться в сладком трепете.

— Ты уходишь?

Слабость была бы сейчас гибелью. Скрепившись, я отрывисто бросил:

— Я сказал всё, что хотел. Доброй ночи.

И, снова отвернувшись, быстро зашагал к деревне. Я чуть ли ни бежал. У меня было такое состояние, когда спасти мужчину может только бегство. Одри больше ничего не сказала, и вскоре я оказался вне опасности в дружественной темноте, за пределами её голоса.

Черноту Маркет сквер рассеивал лишь свет из «Перьев». Когда я приближался, оттуда вышел какой-то человек и остановился у входа закурить сигару. Он повернулся ко мне спиной, согнувшись, прикрывая спичку от ветра, и что-то в его внешности показалось мне знакомым.

Я лишь мельком увидел его, когда он, выпрямившись, исчез из светлого круга, но и этого оказалось достаточно. Это был мой старый приятель, живучий Бак МакГиннис.

Глава XIV

За стойкой восседала мисс Бенджэфилд, величественная, как обычно, услаждавшая свой могучий ум грошовым романчиком.

— Кто этот человек, мисс Бенджэфилд? — поинтересовался я. — Ну, который только что вышел?

— Ах, этот… Он — да ведь вы, мистер Бернс, были тут в тот январский вечер, когда…

— Это тот самый американец?

— Ну да. Что ему тут понадобилось, понятия не имею. Он давным-давно исчез. Я с тех пор его не видела, да и видеть не желала. А сегодня вечером вдруг вернулся снова, будто фальшивый грош. Интересно, что у него на уме? Ничего хорошего, я думаю.

Рассеять предубеждение мисс Бенджэфилд было нелегко. Она гордилась, как сама частенько хвастала, что твердо знает, чего хочет.

— Он тут остановился?

— Только не в «Перьях». Мы в жильцах разборчивы.

Я поблагодарил её за подразумевавшийся комплимент и заказал пиво, принося прибыль трактиру. А потом, закурив трубку, уселся поразмышлять над новым поворотом событий.

Стервятники слетались, чтобы отомстить. Сэм в доме, Бак — за его стенами. Очень напоминает прежний расклад, с той лишь разницей, что и я теперь по другую сторону школьной двери.

Почему появился Бак, понять нетрудно. Он, разумеется, в курсе передвижений мистера Форда, и легко выяснил, что миллионера отозвали по делам на север, а Золотце всё еще в «Сэнстед Хаусе». И вот он тут как тут, готовится к атаке.

Да, я поторопился вычеркнуть имя Бака из списка действующих лиц. Сломанные ноги срастаются. Мне следовало бы об этом помнить.

Его появление, соображал я, сильно меняет план кампании. Теперь покупка браунинга теряет свою смехотворность, становясь искусным стратегическим ходом. Когда единственной угрозой был Сэм, я намеревался вести игру выжидательную, наблюдая за ходом событий со стороны, готовый подоспеть на помощь в случае необходимости. Чтобы обуздать Бака, методы потребуются поэнергичнее.

Я принял решение. Если тут этот рьяный приверженец фронтальных атак, то находиться я должен только в одном месте. Мне следует проникнуть в «Сэнстед Хаус» и нести стражу там.

Намерен ли он предпринять атаку уже сегодня вечером? С точки зрения противника, достоинством МакГинниса было то, что он не коварен. Почти наверняка он будет действовать прямо. Рано или поздно Бак бросится в лобовую атаку на крепость. Угадать надо одно — будет ли атака предпринята нынешней ночью. Заставит ли профессиональное рвение пожертвовать ранним сном?

Меня не прельщала мысль провести ночь, патрулируя территорию школы, однако защитить дом было необходимо. Тут мне пришло в голову, что на роль часового отлично подходит Ловкач Сэм. Если приезд МакГинниса, с одной стороны, осложнял ситуацию, то с другой — упрощал её: отпадала надобность в секретности, которая до сих пор была основой моих действий. Приезд Бака позволял мне выйти из подполья и сражаться в открытую, а не наблюдать за «Сэнстед Хаусом» издалека, словно Провидение. Завтра я предполагал выгнать Сэма, но сегодня я использую его. Дело превратилось в трехсторонний турнир. Первый тур сыграют Сэм и Бак.

Я снова стал звонить в школу. Ответили нескоро. Наконец в трубке раздался голос Фишера. Одри, видимо, еще не вернулась после нашей встречи.

— Алло, — проговорил Сэм.

— Добрый вечер, мистер Фишер.

— Ух ты! Да это вы, дорогой друг! Из Лондона звоните?

— Нет. Я в «Перьях». Он сочно хохотнул.

— Никак не можете затормозить? Всё еще сражаетесь? Слушайте-ка, ну какой толк? Чего бы не бросить всё, сынок? Только попусту время тратите.

— У вас, мистер Фишер, легкий сон?

— Не понял.

— Сегодня ночью вам лучше крепко не засыпать. Бак МакГиннис снова объявился тут.

На другом конце провода наступило молчание. Потом я услышал, как Сэм тихонько ругнулся. Значение информации не ускользнуло от него.

— Честно?

— Да.

— Вы не врете?

— Разумеется, нет.

— А вы уверены, что это Бак?

— Разве такую физиономию забудешь? Он опять выругался.

— А вы, смотрю, встревожились.

— Где вы его видели? — спросил Сэм.

— Выходил из «Перьев» с самым свирепым и решительным видом. В нем кипит горячая кровь МакГиннисов. Он полон решимости выиграть или умереть. Боюсь, это означает для вас, мистер Фишер, бессонную ночь.

— А я думал, вы вышибли его из игры…

В его голосе пробивалась сварливая нотка.

— Всего лишь временно. Сделал что мог. Но он даже не хромает.

С минуту Сэм молчал. Как я понял, он призадумался над новым поворотом дела.

— Ладно, сынок, спасибо за подсказку. Однако, почему вы позвонили?

— Потому что я люблю вас, Сэмюэл. Доброй ночи. Проснулся я поздно и позавтракал не спеша. Мирный покой английской деревенской гостиницы расслабил меня. Откинувшись на стуле, я задымил первой трубкой. День был из тех, что вдохновляет на великие подвиги — один из деньков преждевременного лета, какие порой выпадают, чтобы помочь нам пережить пронзительный ветер весны. В открытое окно лилось горячее солнце. Во дворе тихонько кудахтали куры и бормотали индюки. Мысли о насилии казались совершенно чужеродными.

Не торопясь, я вышел на площадь. Я не спешил закончить интерлюдию мира и покоя и приступать к тому, что, по существу, обернется осадой.

После ланча я решил, что наступила пора начинать активную кампанию.

Часы на церковной башне отбили два, когда я выступил в путь с чемоданом в руке. Беспечная прелесть утра еще жила во мне. Я забавлялся при мысли, какой сюрприз я устрою Фишеру. Его подмигивание мучило меня.

Проходя по территории школы, я увидел вдалеке Одри, гуляющую с Золотцем. Избежав встречи с ними, я вошел в дом.

В доме царила та же атмосфера заколдованного спокойствия, как и в саду. А может, тишина была еще более гнетущей. Я так привык к немолчному гулу и суете мальчишеской школы, что, идя тихим коридором, чувствовал себя почти виноватым, словно вор.

Сэм, цель моего посещения, если он вообще в доме, сидит у домоправительницы в уютной маленькой комнатке недалеко от кухни. Я решил заглянуть прежде всего туда и был вознагражден зрелищем, открывшимся, как только я толкнул приотворенную дверь: ноги в черных брюках торчали из глубин плетеного кресла. Пузатая середина, вздымающаяся, как небольшой холм, ритмично поднималась и опускалась. Лицо было прикрыто шелковым платком, из-под которого доносилось мерное, уютное похрапывание. Идиллическая картинка, добрый человек на отдыхе. Для меня в ней была дополнительная привлекательность — она свидетельствовала, что Сэм наверстывает то, что упустил ночью.

Меня немножко утешило, что и сам я ночью лежал без сна, не в силах успокоить взбудораженный ум. Значит, и мистер Фишер исправно нес вахту.

Хотя я был доволен, что застал Сэма в виде натюрморта, тиски времени вынуждали меня потревожить его, вернуть к активной деятельности. Я легонько ткнул в центр территории, вздымающейся над черными брюками. Сэм с недовольным ворчанием сел. С лица у него упал платок, он заморгал стеклянными глазами только что разбуженного человека. Затем выражение пробудившейся души расползлось у него по лицу, превратившись в дружелюбную улыбку.

— Привет, молодой человек!

— Добрый день. Усталый у вас вид.

— Господи! — зевнул он от всей души. — Что за ночь!

— Бак заявлялся?

— Нет, но каждый раз, как я слышал поскрипывание, мне чудилось, что он пришел. Я ни на минуту не посмел сомкнуть глаз. Вы когда-нибудь не спали всю ночь в страхе, что гоблины уволокут вас, если вы не будете настороже? Уж поверьте мне, это не праздничек.

Лицо его разодрал новый гигантский зевок. Он всю душу в него вложил, будто важнее задачи у него в жизни не было. Посоревноваться с ним мог бы только аллигатор. Выждав завершения зевка, я перешел к делу.

— Сожалею, что вы, мистер Фишер, провели беспокойную ночь. Надо бы вам днем отоспаться. Вы увидите, кровати там очень удобные.

— Где это — там?

— В «Перьях». На вашем месте, я прямо сейчас туда бы и отправился. Плата там вполне разумная, еда вкусная. Вам понравится.

— Что-то я не понимаю, сынок.

— Я стараюсь исподволь сообщить вам, что вы переезжаете. Сию же минуту. Окиньте взглядом в последний раз этот старый дом и ступайте в жестокий мир.

Он вопросительно таращился на меня.

— Вы вроде бы бормочете что-то, молодой человек, но смысл, если вообще в ваших словах есть смысл, от меня ускользает.

— Смысл тот, что сейчас я вышвырну вас отсюда. Сюда возвращаюсь я, а для нас обоих места в доме нет. Если не уйдете тихо-мирно, я возьму вас за шиворот и выброшу вон. Теперь дошло?

Он позволил себе сердечно, от души хохотнуть.

— Да, наглости вам, молодой человек, не занимать. Что ж, не хочется мне проявлять недружелюбие, сынок, вы мне нравитесь. Но иногда охота побыть одному. А мне к тому же надо отоспаться за ночь. Так что топайте, перестаньте донимать дядю. Ноги в руки. Пока-а.

Плетеное кресло заскрипело — Сэм устраивал поудобнее свое пухлое тело. Он поднял носовой платок.

— Мистер Фишер, у меня нет желания обижать ваши седины и гнать вас по дороге, так что объясняю еще раз. Физически я сильнее. И я непременно желаю выдворить вас отсюда. Как вы можете этому помешать? Мистера Эбни нет, к нему обратиться нельзя. Полиции, конечно, позвонить можно, но вы не станете. Так что же вы можете сделать? Ничего. Только уйти. Теперь вы меня понимаете?

Сэм погрузился в задумчивое молчание. На лице у него никаких эмоций не отражалось, но я знал, что он проникся значением моих слов. Я чуть не зримо следовал течению его мыслей, пока он обкатывал мои аргументы, пункт за пунктом, и наконец нашел, что они неуязвимы.

Когда Сэм заговорил, стало ясно, что он легко смирился с поражением.

— Ну, вы точно мое несчастье, молодой человек. Я всегда это говорил. Вы твердо настроены выгнать меня? Нет, ничего не говорите! Я уйду. В конце концов, в гостинице тихо, спокойно, а чего еще желать человеку в мою пору жизни?

Я вышел в сад поговорить с Одри. Она прогуливалась по теннисному корту. Золотце развалился в шезлонге и, видимо, спал.

Одри заметила меня, когда я вышел из-за деревьев. Я ежился, шагая по открытому пространству, под пристальным враждебным взглядом, но никакого смущения не чувствовал — после схватки с Сэмом меня переполнял боевой задор. Поздоровался я отрывисто.

— Добрый день. Я только что побеседовал с Сэмом Фишером. Если чуточку подождешь, увидишь, как он идет по дороге. Уходит из дома. А я возвращаюсь.

— Вот как?

Тон у Одри был недоверчивый, или, вернее, казалось, будто мои слова не имели для нее никакого смысла. Таким же тоном говорил сначала и Сэм. Ей, как и ему, требовалось время, чтобы воспринять неожиданное.

Смысл она поняла как-то вдруг.

— Ты возвращаешься? — Глаза её округлились, щеки раскраснелись вовсю. — Но я же говорила тебе…

— Я помню, что ты говорила. Что не доверяешь мне. Это неважно. Я все равно возвращаюсь, доверяешь ты или нет. Этот дом на военном положении, командую тут я. Ситуация после нашего разговора переменилась. Вчера я мог позволить тебе поступать по-своему, намереваясь следить за ходом дел из гостиницы, Теперь всё по-другому. Теперь речь уже идет не о Сэме Фишере, с Сэмом ты бы справилась, теперь это уже Бак МакГиннис. Тот человек, который, помнишь, приезжал на автомобиле. Я увидел его в деревне после нашего прощания. А он опасен.

Одри взглянула мимо меня на подъездную дорогу. Я проследил за её взглядом. Там медленно шагала плотная фигура с чемоданом.

Я улыбнулся. Её глаза встретились с моими, и я увидел, как в них вспыхнул гнев, прятавшийся в глубине. Подбородок вызывающе вздернулся, как в прежние времена. Я пожалел о своей усмешке. Старый мой грех, самодовольство, следовало бы скрывать.

— Я не верю тебе! — закричала Одри. — Я тебе не доверяю!

Любопытно, как мотивы меняются или исчезают по мере развития событий. Взявшись за что-то, человек продолжает дело автоматически, независимо от первоначальных побуждений. Ко второй, можно сказать, фазе затеи с Золотцем я приступил, отказавшись от Синтии в пользу Одри и давая себе ясный отчет, почему я так поступаю. Я решил противостоять разным силам, пытавшимся отнять Огдена у Одри по одной простой причине — я любил ее и старался помочь ей. Но мотив этот — если он вообще существовал — действовал теперь лишь в форме абстрактного рыцарства. С тех пор как мы расстались накануне вечером, мои чувства к ней претерпели полную перемену. Теперь я отвечал на враждебность враждебностью. Я смотрел на нее критически и говорил себе, что её колдовские чары наконец-то рассеялись. Если она терпеть меня не может, то я — самое малое — безразличен к ней.

Однако, несмотря на переменившиеся чувства, решимость помогать ей ничуть не поколебалась. Хотя охрана Огдена — не моя забота, я всё равно воспринимал её как свое личное дело.

— Я и не прошу тебя доверять мне, — возразил я. — С этим мы уже всё решили. Нет нужды снова топтаться на старом месте. Думай, что хочешь. Я знаю, что мне делать.

— Ну, если ты решил остаться, то вряд ли я смогу помешать тебе.

— Вот именно.

В просвете между деревьями опять показался Сэм, шагавший медленно и печально, как солдат, отступающий от Москвы. Одри провожала его взглядом, пока он не скрылся из виду.

— Если желаешь, — горько произнес я, — можешь приписать мои поступки профессиональному соперничеству. Если я влюблен в миссис Форд и приехал сюда, чтобы украсть для нее Огдена, то, естественно, я сделаю всё, чтобы помешать МакГин-нису заполучить мальчишку. Ты не обязана смотреть на меня как на союзника только потому, что действуем мы заодно.

— Мы не действуем заодно!

— Ну, так очень скоро будем. Бак не проведет даром еще одной ночи.

— Я не верю, что ты его видел.

— Как тебе угодно, — бросил я и пошел прочь. Какое мне дело, чему она верит?

День тянулся и тянулся. К вечеру погода внезапно испортилась, как обычно бывает в Англии весной. Потоки дождя загнали меня в кабинет.

Было, наверное, часов десять, когда зазвонил телефон.

— Алло, это вы, сынок? — спросил Сэм Фишер.

— Да. Что вам угодно?

— Поговорить. По делу. Можно мне прийти?

— Если хотите.

— Сразу же выхожу.

Минут пятнадцать спустя я услышал рокот автомобиля. Сквозь деревья сверкнули фары, и вскоре машина, миновав поворот подъездной дороги, затормозила у парадной двери. Вылезла пузатенькая фигура. Я смотрел из окна второго этажа, и оттуда же стал говорить.

— Это вы, мистер Фишер? Он отступил от двери.

— Где вы?

— Это ваша машина?

— Моего друга.

— Не знал, что вы намеревались привезти с собой целую компанию.

— Нас всего трое. Я, шофер и мой друг МакГиннис. Вероятность того, что Сэм разыщет Бака и заключит с ним союз, приходила мне в голову, и я был готов. Я потверже сжал в руке пистолет.

— Мистер Фишер!

— Да?

— Попросите своего друга, пусть окажет любезность — войдет под свет фонаря и бросит оружие.

Последовала приглушенная беседа. Голос Бака погромыхивай, точно поезд, проходящий под мостом. Просьбу не приняли благосклонно. Последовало успокаивающее воркование Сэма. Слов я не разобрал, но догадывался, что Сэм напоминает: сейчас их цель — переговоры, а не атака, и пистолеты будут выглядеть лишними. В общем, каковы бы ни были его доводы, они убедили Бака, потому что тот, наконец, ссутулясь и бурча, вошел в круг света.

— Добрый вечер, мистер МакГиннис, — поздоровался я. — Рад видеть, что с ногой у вас в порядке. Не задержу вас надолго. Просто ощупайте свои карманы и выбросьте все пистолеты, а потом можете уходить с дождя. Во избежание недоразумений могу вам сказать, что у меня тоже есть пистолет. Сейчас он нацелен на вас.

— Нету у меня оружия.

— Да ладно вам. Сейчас не время для шуточек. Выкидывайте всё.

Минутное колебание, и маленький черный пистолет упал на землю.

— Больше нет?

— Я что вам, цельный полк?

— Не знаю, кто вы. Что ж, верю вам на слово. Войдете по одному, подняв руки.

Спустившись, я отпер дверь, держа пистолет наготове. Первым вошел Сэм. С поднятыми руками он был похож на епископа, благословляющего паломников, а сладкая улыбка усиливала впечатление. МакГиннис, шагавший следом, епископа не напоминал. Он угрюмо бурчал что-то под нос, косо поглядывая на меня.

Я провел их в класс и включил свет. В воздухе мешались самые разные запахи. Пустота будто выявила букет школьных чернил, мела, промокашек. Так ночь усиливает аромат цветов. Во время семестра я никогда не понимал, что в классе такой характерный запах. Свободной рукой я закурил сигарету.

— Молодой человек, — тут же приступил к делу Сэм, — мне хотелось бы напомнить вам, что пришли мы под флагом перемирия. Целиться в нас и кричать: «Руки вверх» — неправильно. Я уверен, мой друг МакГиннис согласен со мной.

Он стрельнул глазом на Бака, который поддержал заявление, сплюнув в камин. Еще при предыдущих разговорах я заметил его любопытный дар облегчать таким способом Душу. В молчаливом выражении чувств, если перевести его на обычные словесные стандарты, Бак был настоящим оратором.

— Мистер МакГиннис со мной согласен! — жизнерадостно объявил Сэм. — Так опустить руки? Можно нам принять позу номер два? Мы пришли для маленького дружеского разговора между джентльменами и можем поговорить с тем же успехом в менее напряженных позах. Небольшой отдых, мистер Бернс. Можно опустить руки? Спасибо.

Разрешения ждать он не стал, да оно и не требовалось. Сэм и мелодрама — как масло и вода, смешать их невозможно. Положив пистолет на стол, я сел, как и Бак, бросивший тоскливый взгляд на оружие. Сэм уже сидел и смотрелся так уютно, так по-домашнему, что я чуть не счел за упущение с моей стороны, что не предложил приятной компании хересу и печенья.

— Итак, — начал я, — чем могу служить?

— Давайте объясню, — тут же встрепенулся Сэм. — Как вы уже, конечно, догадались, мы с мистером МакГиннисом стали партнерами. Объединенная компания «Золотце».

— Догадался. И что?

— Разумное партнерство — душа бизнеса. Мы с мистером МакГиннесом были конкурентами, но оба увидали, созрел момент для искренней улыбки, сердечного рукопожатия, в общем — для союза. И сформировали, сынок, крепкую команду. Специализация моего партнера — действие. Я обеспечиваю стратегию. Зачем же дурить?

— Вы считаете, что непременно победите?

— А то!

— Тогда зачем же беспокоиться и приходить на встречу со мной?

Видимо, я облек в слова мысль, давно досаждавшую МакГиннису.

— Вот это точно! — вскричал он. — Какая в этом польза? Разве я не говорил? Чего зазря тратить время? Чего мы тут рассыпаемся? Давайте дело делать.

Сэм махнул рукой, как лектор, иллюстрирующий свои доводы.

— Вот видите! Человек действия. Ему подавай заварушки. Он напрашивается на них, так и набрасывается. Ну, а я предпочитаю мир. Зачем суетиться, когда можно получить то, что хочешь, спокойно? Это мой девиз. Вот потому мы и пришли. Предложение прежнее. Мы здесь, чтобы купить вас. Да, помню, вы отказались от моего предложения. Но всё меняется. Правда, теперь ваши акции упали. Теперь мы не сможем взять вас в долю. Сейчас мы предложим только комиссионные. Казалось бы, в данный момент у вас крепкая позиция. Вы в доме, мальчишка у вас. На самом деле это ничего не значит. Мы могли бы захватить его в пять минут, если б пошли на заварушку. Но мне кажется, в шумихе нет необходимости. Мы легко, конечно, победим, если дойдет до сражения. Хотя, с другой стороны, у вас — пистолет и, пожалуй, кого-то из нас ранят. Зачем же это, если можно все уладить мирно? Так как, сынок?

МакГиннис зарокотал, готовый высказаться, но Сэм утихомирил его взмахом руки и вопросительно обратил на меня карие глаза.

— Пятнадцать процентов, — высказался он.

— Подумать только! Раньше было 50 на 50.

— У нас бизнес суровый.

— Бизнес! Да это грабеж чистейшей воды!

— Наш потолок. Да и на это-то было нелегко уговорить Бака. Он отбрыкивался, как мул.

Бак пошаркал ногами и с неприязнью оглядел меня. Наверное, трудно думать по-доброму о человеке, который сломал тебе ногу. Очевидно, МакГиннис совсем не стремился похоронить прошлое.

Я поднялся.

— Что ж, сожалею, что ваши хлопоты пропадают даром. Позвольте проводить вас. По одному, пожалуйста.

Сэм опечалился.

— Так вы отвергаете предложение?

— Да.

— Минуточку. Давайте всё проясним. Вы понимаете, против чего идете? Не думайте, что сражаться придется только с Баком и со мной. Здесь все ребята, ждут наготове. Та же шайка, что и в тот вечер. Будьте разумным, сынок. У вас нет ни одного паршивого шанса. Не хотелось бы мне, чтобы вы пострадали. А ведь никогда не угадаешь, что может случиться. У ребят на вас пребольшущий зуб из-за ваших делишек в тот вечер. Не стал бы я упираться как идиот, сынок. Ну, честно!

В голосе у него слышалась добрая нотка, которая тронула меня. Между нами возникла странная дружба. Он жаждал провернуть сделку, но искренне огорчится, если мне причинят вред. Я видел, что он вполне искренен. Он уверен, что я в глухом тупике, а мои шансы против «Объединенной компании» микроскопически малы. При такой очевидной победе ему наверняка стоило немалых трудов убедить своих союзников. Но он проглядел одно — телефон. То, что Сэм допустил такую промашку, удивило меня. Будь это Бак, я бы еще понял. Разум Бака вполне мог подвести его. От Сэма я ожидал большего, тем более что телефон без конца звонил. Он сам воспользовался им всего полчаса назад.

Я цеплялся за мысль о телефоне. Она подпитывала спокойную уверенность игрока с тайным козырем в кармане. Ситуация была в моих руках. Полицию здорово переполошил предыдущий налет МакГинниса. Стоит мне позвонить — а я собирался позвонить сразу же, как только закроется дверь за послами, — промедления не будет. На этот раз пришлют не только констебля Джонсона и инспектора Бонса. Несметные тучи рьяных помощников бросятся нам на выручку.

С такими мыслями я ответил Сэму любезно, но твердо:

— Мне жаль, что я так у них непопулярен, но всё равно… И я указал на дверь.

Эмоции, требовавшие выражения в словах, вскипели в МакГиннисе. Он с рычанием прыгнул вперед, но тут же отступил, увидев мой верный пистолет.

— А ну-ка! Слушай, ты! Ты будешь… Сэм-миротворец потянул его за локоть.

— Угомонись, Бак! Шагаем быстро.

Бак заколебался было, но потом позволил увести себя. Мы вышли из классной комнаты в том же порядке, как вошли.

Восклицание на лестнице заставило меня оглянуться. Над перилами наклонилась Одри. Лицо её было в тени, но я понял по голосу, что наша маленькая процессия поразила её, чему я не удивился. Бак был субъектом живописным, а его привычка бурчать про себя на ходу весьма настораживала посторонних.

— Добрый вечер, миссис Шеридан, — вкрадчиво поздоровался Сэм.

Одри не ответила. Она не могла оторвать взгляда от Бака.

Я распахнул парадную дверь, и они вышли. Автомобиль по-прежнему урчал мотором на подъездной дороге. Пистолет Бака исчез. Наверное, его подобрал шофер. Предположение подтвердилось несколько секунд спустя. Не успела машина тронуться, как раздался сухой треск, и в стену справа от двери вонзилась пуля. Я тут же скакнул в холл, чуть ли не перекувыркнувшись в воздухе. Хотя я и был настроен на насилие и стрельбу, именно в этот момент я совсем не ждал выстрела и неприятно удивился. Захлопнув дверь, я запер её на засов. С крайним раздражением я обнаружил, что у меня дрожат пальцы.

Одри уже спустилась и стояла рядом со мной.

— Они выстрелили в меня, — пожаловался я.

При свете коридорной лампы я увидел, что Одри совсем бледная.

— Но промахнулись на милю. — Нервы мои всё еще ходили ходуном, и я говорил резко. — Не бойся.

— Я не… не испугалась, — неубедительно заверила она.

— А я — очень, — у меня тон был вполне убедительный. — Так всё неожиданно. К этому надо привыкать постепенно. В следующий раз буду готов.

Я направился к лестнице.

— Куда ты?

— Звонить в полицию.

— Питер…

— Да?

— Это был тот… тот человек?

— Да, это был Бак МакГиннис. Они с Сэмом стали партнерами.

Одри колебалась.

— Прости, — наконец сказала она.

Я был уже на середине лестницы. Остановившись, я оглянулся через перила.

— За что?

— Я тебе днем не поверила.

— Ну, ничего. — Я пытался говорить безразлично, потому что остерегался, как бы не подкралась коварная дружба. Загнав себя на позиции безразличной враждебности, я предугадывал в будущем прежний хаос, если позволю себе отступить. Подойдя к телефону, я снял трубку.

Деревенские телефонистки несколько неторопливы, и то, что меня не сразу спросили, какой номер мне нужен, вначале не встревожило меня. Подозрение закралось, я думаю, после того, как осталось без ответа третье «алло». Промедления случались и прежде, но таких долгих не бывало.

У телефона я стоял верных две минуты, крича «алло, алло», и, наконец, понял правду. Бросив трубку, я обессиленно прислонился к стене и постоял с минуту, оглушенный. Меня точно стукнули по голове. Даже думать я был не в состоянии, и только постепенно пришел в себя настолько, что расслышал голос Одри.

— Что такое? Они что, не отвечают?

Любопытно, как реагирует ум, если стараешься ради кого-то. Если бы нужно было думать только о себе, мне потребовалось бы гораздо больше времени, чтобы совладать с собой. Но необходимость спокойно сообщить правду и помочь ей выстоять укрепила меня. Я обнаружил, что вполне хладнокровно размышляю, как получше сообщить ей о случившемся.

— Понимаешь… — начал я.

— Что? — быстро перебила она меня. — Ты не можешь добиться ответа?

Я помотал головой. Мы молча смотрели друг на друга. Она быстрее, чем я, сообразила, что произошло.

— Они перерезали провода?

Я опять поднял трубку и опять крикнул «алло». Ответа не последовало.

— Боюсь, что да.

Глава XV

1

— Что мы будем делать? — спросила Одри.

Она смотрела на меня с надеждой, словно на кладезь идей.

Голос звучал ровно, в нем не было страха. Женщины сохраняют мужество, когда у них есть полное основание проявить слабость. Это — частица их непредсказуемости. Сейчас определенно был такой случай. Дневной свет принесет нам помощь — не думаю, чтобы даже Бак решился вести осаду днем, когда ему может помешать тележка торговцев; но, пока темно, мы абсолютно отрезаны от мира.

Оборвалась наша единственная связь с цивилизацией. Даже будь вечер потише, всё равно не было шанса, что шум нашей битвы достигнет ушей того, кто может прийти на помощь. Как и сказал Сэм, энергия Бака, соединенная с его стратегией, — мощная комбинация.

В широком смысле для осажденных открыты только два пути. Они могут оставаться на месте или удрать. Я обдумывал второй.

Вполне возможно, что Сэм и его союзник отбыли на машине за подкреплением, оставив горизонт временно чистым. В таком случае, удрав немедленно, мы сумеем незаметно проскользнуть по территории школы и добраться в безопасности до деревни. В поддержку такой уловки говорило то, что в машине, в её последний приезд, были только шофер и два посла. Остальная шайка ждет, по словам Сэма, в полной боевой готовности, на случай, если мы не придем к соглашению. Ждут они где-то в штаб-квартире Бака, а она располагается, скорее всего, в каком-то коттедже на дороге. До начала атаки нам, пожалуй, удастся удрать.

— Огден в постели? — спросил я.

— Да.

— Пожалуйста, сходи, разбуди его и приведи сюда как можно скорее.

Я напряженно вглядывался в окно, но увидеть что-то было невозможно. Дождь лил как из ведра. Будь даже на подъездной дороге толпа людей, они всё равно остались бы для меня невидимы.

Скоро вернулась Одри, за ней плелся Огден. Он зевал во весь рот, скорбно, как человек, которого растолкали от крепкого сна.

— Ну, что еще такое?

— Послушай, — начат я, — Бак МакГиннис и Ловкач Фишер пришли за тобой. Они сейчас у дома. Не пугайся.

Он насмешливо фыркнул.

— Это мне, что ль, пугаться? Меня они не тронут. Откуда вы знаете, что это они?

— Они только что заходили ко мне. Человек, который называл себя Уайтом, на самом деле Сэм Фишер. Он весь семестр ждал случая похитить тебя.

— Уайт! Так это — Сэм Фишер? — Огден восхищенно поцокал. — Слушайте-ка, да он молоток!

— Они отправились за остальной шайкой.

— А чего вы копов не вызвали?

— Они провод перерезали.

Его это только позабавило и восхитило. Он широко улыбался, маленький негодяй.

— Да, молоток! — повторил Огден. — Вот уж точно ловкач! На этот раз он меня похитит. Держу пари на никель, что победит он!

Меня его отношение раздражало. Он, причина всех треволнений, воспринимает их как спортивное состязание, устроенное ради его потехи! Что бы ни случилось со мной, ему ничего не грозит, но это меня не утешало. Если б я считал, что мы друзья по несчастью, то смотрел бы на толстого гада дружелюбнее. Но теперь я едва удерживался, чтобы не стукнуть его.

— Если уходим, нам лучше не терять времени, — подсказала Одри.

— Думаю, попробовать стоит.

— Что такое? — всполошился Золотце. — Куда еще уходим?

— Мы хотим выбраться через черный ход и попытаться ускользнуть в деревню.

Комментарий Золотца был короткий и деловитый. Он не стал смущать меня похвалами моему стратегическому гению.

— Дурацкая игра! — прокомментировал он. — В такую-то дождину? Нет уж, сэр.

Это новое осложнение взорвало меня. При планировании своих маневров я принимал, как само собой разумеющееся, что участвовать он будет охотно. Теперь я смотрел на него, как на лишний багаж, помеху для отступающей армии. Причем, заметьте, еще и бунтовщика. Взяв мальчишку за шиворот, я встряхнул его, дав выход своим чувствам. Это оказалось разумным. Такой довод он понял.

— Ой, да ладно! — буркнул он. — Как хотите. Пойдемте. По мне, это полная дурость.

Даже если бы ничего больше не случилось, хватило бы отношения Золотца, чтобы погубить наше бегство. Важнее всего для победы, чтобы самую слабую надежду воспринимали с энтузиазмом; Огден же с самого начала омрачил дело унынием. Раздраженный, сонный, он осуждал все и вся. Пока мы шли к задней двери, он сыпал оскорбительными замечаниями. Я угомонил его перед тем, как тихонько отодвинуть засов на двери, но он уже столько наговорил, что пыл мой окончательно угас. Не знаю, какой эффект произвело бы на Наполеона, если бы его армия — скажем, перед Аустерлицем — называла его маневры «дурацкой игрой» а его самого «чурбаном» и «олухом». Черный ход «Сэнстед Хауса» выходил на узкий, мощенный плитками двор, закрытый со всех сторон, кроме одной. Налево располагался сарайчик, где хранился уголь, приземистое строение, похожее на амбар; направо — стена, возведенная архитектором по чистой прихоти. Никакой цели я так и не смог обнаружить, хотя там устроился кошачий клуб.

Сегодня вечером, однако, я благодарил небо, что эта стена есть. Она послужит нам важным прикрытием. Прячась за ней, мы сможем обогнуть угол сарайчика, потом войдем в конюшенный двор и, сделав крюк через футбольное поле, избежим захода на дорогу. Именно дорога, по моему мнению, представляла самую опасную зону.

Нытье Золотца, которого я временно сумел угомонить, возобновилось с новой силой, когда дождь, врываясь в открытую дверь, стал поливать нас. Что и говорить, не самый идеальный вечер для прогулок. В конце двора ветер задувал в простенок с удвоенной силой, там было узкое пространство. Местечко напоминало Пещеру Ветров под Ниагарским водопадом, и впечатление усиливалось из-за потоков воды, льющихся нам на голову. Золотцу всё это показалось неприятным, о чем он и заявил.

Я вытолкнул его под дождь, несмотря на все протесты, и мы начали пробираться через двор. На полпути к первому важному пункту — углу сарая, я остановил экспедицию. Наступило минутное затишье, и я воспользовался случаем, чтобы прислушаться.

Откуда-то из-за стены, близко к дому, донесся приглушенный рокот автомобиля. Возвращалась осаждающая команда.

Терять времени было нельзя. Очевидно, возможность нашего побега еще не пришла в голову Сэму, не то он вряд ли оставил бы дверь без охраны, но обычная его проницательность, несомненно, очень скоро исправит ошибку, так что свобода действий исчислялась буквально минутами. Стало быть, надо как можно скорее добраться до конюшенного двора. Как только мы окажемся там, считай, мы прошли линию врага.

Отпустив пинок Огдену, который выказывал склонность к беседам о погоде, я двинулся дальше, и мы благополучно добрались до угла сарайчика.

Теперь мы достигли по-настоящему опасной стадии в нашем путешествии. Достроив стену до этого угла, архитектор явно утомился. Оборвавшись внезапно, стена предоставила нам пересечь полдюжины ярдов по открытой площадке, нас ничто не загораживало от взгляда наблюдателей. К тому же, здесь закончилась и плитка двора. Открытую площадку покрывал гравий. Значит, если даже в темноте нам удастся миновать площадку незамеченными, есть риск, что нас услышат.

Подоспела минута для озарения, и я терпеливо ждал его, когда случилось нечто, избавившее меня от проблем. Изнутри сарайчика послышался хруст угля, и через квадратное отверстие в стене, предназначенное для столь мирной цели, как вынимать мешки, выбрались двое. Щелкнул выстрел. С дороги послышался ответный крик. Мы очутились в ловушке.

Я недооценил Сэма. Он не упустил возможности побега через черный ход. Случайности жизни в кризисные минуты решают исход дела. Отверстие, через которое выпрыгнули эти двое, находилось едва ли в двух ярдах позади того места, где стояли мы. Выпрыгни они удачно да приземлись на ноги, то оказались бы рядом с нами, мы и шагу шагнуть не успели бы. Но фортуна распорядилась иначе: пылкое рвение перевесило осмотрительность, и первый из двух, задев ногой за деревянную стену, упал на четвереньки, а второй, не в силах притормозить, приземлился ему на спину и, судя по сдавленному воплю, лягнул его в лицо. Пока они падали, я сумел выстроить план и исполнить его.

— На конюшни!

Я прокричал это Одри, одновременно подхватив Золотце. Она поняла — ведь погубить нас могла бы и секунда, — вмиг нагнала меня, мы побежали открытой площадкой, и оказались в конюшне, прежде чем первый из шайки смутно замаячил в темноте. Половинка деревянных ворот была открыта, другая послужила нам прикрытием. Они стреляли на бегу, наугад, я думаю — было слишком темно и вряд ли они нас видели. Две пули вонзились в ворота, третья угодила в стенку над нашими головами и рикошетом улетела в ночь. Прежде чем они успели выстрелить снова, мы уже были на конюшне и захлопнули за собой дверь. Опустив Золотце на пол, я стал быстро задвигать тяжелые засовы. По плитке прогрохотали шаги и остановились за дверью. Тяжелое дерево ударилось о створки, наступила тишина. Первый раунд был окончен.

Конюшни эти, как и в большинстве английских деревенских домов, в пору расцвета «Сэнстед Хауса» были его славой и гордостью. Какими бы недостатками ни грешили британские архитекторы той поры, при постройке конюшен они никогда не позволяли себе работать спустя рукава. Их строили крепкими, прочными, стены могли выдержать натиск непогоды, а заодно и людей, потому что Буны в то время были крупными лошадниками; тогда люди с деньгами не разменивались по мелочам и благоразумно заботились, чтобы конюшня, где содержался фаворит, была настоящей крепостью. Стены толстенные, дверь прочная, окна забраны решетками. Лучше убежища мы вряд ли могли найти.

При мистере Эбни конюшни утратили свое первоначальное предназначение. Их разделили на три отсека крепкими перегородками. Один превратился в спортзал, другой — в плотницкую мастерскую, а третий, в котором мы находились, остался конюшней, хотя ни одна лошадь и копытом сюда не ступала. Это отделение наш слуга приспособил для чистки обуви, и кормушки, где когда-то хранился корм для лошадей, теперь были отданы под кисти, щетки и банки с ваксой. Туда, где когда-то звучало эхо фаворитских копыт, ставили велосипеды. Пошарив между щетками и банками, я нашел огарок свечи, и зажег его. Я рисковал, конечно, но было необходимо осмотреть помещение. Никогда раньше я не давал себе труда осматривать конюшню, а мне требовалось изучить её географию.

Вполне удовлетворенный тем, что увидел, я задул свечу. Единственные два оконца очень маленькие, находились высоко и были забраны частой решеткой. Даже если враг и станет стрелять через них, мы могли укрыться в десятке местечек. А что лучше всего, даже если дверь и падет под ударами нападавших, у нас есть вторая линия защиты — чердак. Туда можно забраться через люк, по лестнице, приставленной к задней стенке. Обстоятельства благоприятствовали нам, загнав нас в неприступное убежище.

После завершения осмотра до меня дошло, что Золотце все еще причитает и жалуется. Видимо, выстрелы подстегнули его нервные центры, потому что он сменил ленивое нытье, каким в более счастливые минуты комментировал жизненные обстоятельства, на резкую и энергичную ругань.

— В жизни не видел такого дурацкого похищения! Что, интересно, думают эти идиоты? Палят в нас! Пуля-то прошла в дюйме от моей головы. Могла меня убить. Черт, и вымок я насквозь! Точно простуду схвачу. Ну, точно. А всё из-за вашей глупости. Зачем было тащить нас сюда? Чего дома не сиделось?

— В доме мы не продержались бы и пяти минут, — объяснил я. — А здесь мы можем держать осаду.

— Да кому нужно ее держать? Мне, что ли? Что за важность, если они меня и похитят? Мне лично начхать. Вот как выйду сейчас через эту дверь, и пусть меня хватают! Так моему папочке и надо. Не будет отсылать меня из дома в разные там чертовы школы. Зачем ему это понадобилось? Мне и дома хорошо. Я…

Громкий стук в дверь перебил поток его красноречия. Антракт закончился, начался второй раунд.

Сейчас, когда я задул свечу, мрак в конюшне стоял непроглядный, а сочетание шума и темноты действует на нервы. Оставайся я спокойным, я бы попросту7 плюнул на удары. Судя по шуму, били каким-то деревянным орудием, как выяснилось потом — молотком из плотницкой. Дверь осталась бы в целости и сама, без моего вмешательства. Для новичка в битве, однако, сохранять хладнокровное бездействие — самый трудный подвиг. Шум меня раздражал, я преувеличивал его значимость. Мне казалось, что этому немедля нужно положить конец.

Минутой раньше я посадил синяк на голень, стукнувшись о пустой упаковочный ящик, выброшенный вместе с другим хламом на конюшню. Теперь я нашарил его и, бесшумно поставив под окно, залез на него и выглянул. Найдя задвижку у окна я приподнял раму. Снаружи ничего не было видно, но шум стал явственнее. Просунув руку через решетку, я наугад выстрелил. В практическом смысле поступок имел свои изъяны. Выстрелы и вблизи вряд ли угодили бы в невидимую цель. Но как символ они произвели изумительный эффект. Двор вдруг наполнился танцующими пулями. Ударив о плитку двора, пули отскакивали, отбивая кирпичи у дальней стены и, отрикошетив от нее, разлетались по всем направлениям. В общем, вели себя в манере, рассчитанной обескуражить самое мужественное сердце.

Осаждающая сторона не стала задерживаться, чтобы поспорить. Нападавшие бросились врассыпную. Я слышал, как цокают каблуки по всем направлениям компаса. Еще несколько секунд, и воцарилась тишина, нарушаемая лишь шуршанием дождя. Второй раунд получился коротким, он едва заслуживал названия раунда. Как и первый, закончился он целиком и полностью в нашу пользу.

Я спрыгнул с ящика, раздуваясь от гордости. У меня не было никакого опыта, и, однако, я провел бой как настоящий ветеран. Да, у меня есть полное право чувствовать себя победителем. Я снова зажег свечу и покровительственно улыбнулся гарнизону. Золотце, сидя на полу, слабо хватал ртом воздух. Он даже на минутку умолк. Одри в дальнем углу выглядела бледной, но спокойной. Её поведение было безупречным. Ей было нечего делать, и она держалась со спокойным мужеством, завоевавшим мое восхищение. Она вела себя именно так, как и положено в критической ситуации. С таким храбрым, сверхкомпетентным командиром, как я, ей только и требовалось ждать и не мешаться под ногами.

— Я никого не ранил, — объявил я, — но все разбежались, как кролики. Теперь они уже за пределами Хэмпшира.

И я снисходительно рассмеялся. Я мог позволить себе снисходительно посмеяться над врагом.

— А они вернутся?

— Возможно. В таком случае… — Я пощупал левый карман куртки, — мне лучше приготовиться. — Я пощупал правый карман. — Н-да, приготовиться, — тупо повторил я. Меня прошиб липкий пот. Голос мой поник — ни в одном кармане не оказалось ни единого патрона, а я-то считал, что их полно. В минуты сильного волнения любой может промахнуться. Я допустил промах, забыл свои боеприпасы.

2

Хотелось бы мне считать, что утаил я это открытие лишь из-за благородного желания избавить своих спутников от лишнего беспокойства. Но, боюсь, что моя скрытность диктовалась иным — я содрогался от одной мысли, что Золотце прознает о моей слабоумной небрежности. Даже во времена опасности человек сохраняет свои слабости, и я чувствовал, что не в силах вынести его комментариев. Если он уже позволял себе нотки раздражительности, то воображение никло при мысли, до каких глубин язвительности он дойдет, если я открою правду. Я постарался поправить ситуацию веселым оптимизмом.

— Они уже не вернутся, — убежденно заявил я и попытался поверить этому.

Золотце, как обычно, отпустил раздражающее замечание.

— Ну, тогда давайте выбираться отсюда, — потребовал он. — Не хочу я торчать всю ночь в этом проклятом леднике. Я простужусь, у меня слабая грудь. Если вы так уверены, что спугнули их, давайте сматываться.

Заходить так далеко я был не готов.

— Может, они где-то поблизости. Прячутся.

— Ну и что? Пусть меня похитят, я не возражаю.

— Думаю, нам лучше подождать, — заметила Одри.

— Конечно, — подхватил я. — Безумно выходить сейчас отсюда.

— Кхе-кхе-кхе, — закашлял Огден, и с этой минуты не переставал сухо покашливать.

Я, конечно, не верил всерьез, что моя демонстрация положила конец осаде. Я угадывал, что перед возобновлением вражеских действий будет определенный перерыв, но слишком хорошо знал целеустремленность МакГинниса, чтобы вообразить, что он откажется от цели из-за нескольких выстрелов наугад. Впереди у него целая ночь, рано или поздно он вернется. Рассудил я верно. Нудно и томительно текли минуты, врага не было, потом, карауля у окна, я услышал шаги, пересекающие двор, и тихие осторожные голоса. Сражение возобновлялось.

Яркий свет проник в окошко, отбросив широкий круг на потолок. Сообразить, что происходит, было нетрудно. Они сходили к автомобилю и притащили одну фару — коварный ход, в котором я увидел руку Сэма. Обезопасив таким образом опасное место, они с безудержной яростью возобновили атаку. Молоток заменили каким-то орудием поувесистее, железным на этот раз. Скорее всего, разводным ключом от машины. Орудие грозное, и даже крепкая дубовая дверь содрогалась под ударами. Полетели щепки, и я решил, что пришло время отступить на вторую линию укреплений. Сколько выдержит дверь, сказать трудно, но я сомневался, что дольше нескольких секунд.

Я вновь зажег свечу, потушенную из соображений экономии, и, поймав взгляд Одри, дернул головой, показывая на лестницу.

— Ты пойдешь первой, — прошептал я.

Огден наблюдал, как она исчезла в люке, потом с самым решительным видом повернулся ко мне.

— Если думаете, что заставите и меня подняться, то здорово промахнулись. Я буду сидеть тут. Пусть ворвутся и пусть забирают меня. Устал я от ваших дурачеств.

На словесный спор времени не было. Я схватил его в охапку (он лягался), поднял по лестнице и втолкнул в люк. Огден испустил свой фирменный заливистый визг. Это вдохновило нападавших, точно пение горна. С удвоенной силой посыпались на дверь удары.

Я взобрался по лестнице и опустил за собой крышку люка. Воздух на чердаке был душный и затхлый, пахло скошенным сеном. Не то местечко, какое человек выбрал бы по доброй воле, чтобы посидеть и отдохнуть. Слышалось шуршание, по ветхому полу прошмыгнула крыса, Одри сдавленно вскрикнула, а Золотце с отвращением буркнул: «Тьфу, дрянь!» Какие бы достоинства ни имело это убежище в качестве крепости, оно было, вне сомнений, мерзее некуда.

Удары в дверь дошли до предела. Очень скоро раздался треск, от которого сотрясся пол, на котором мы сидели, а наши соседи-крысы, точно обезумев, засновали взад-вперед в страшном смятении. Свет автомобильной фары просочился сквозь многочисленные щели и трещины, проделанные временем в старых досках. Почти посередине зияла большущая дыра, ставшая своего рода прожектором, что позволило нам в первый раз разглядеть место, где мы укрылись. Чердак был высокий, просторный. Крыша находилась футах в семи над нашими головами. Я мог выпрямиться во весь рост без всяких затруднений.

В действиях противника наступило затишье. Тайну нашего исчезновения враг разгадал быстро — почти немедленно лучи фары сдвинулись и заиграли на крышке люка. Я услышал, как кто-то взбирается по лестнице, крышка слабо заскрипела, когда её толкнули. Я занял позицию рядом, готовый, если засов поддастся, защищаться как смогу рукояткой пистолета, моего единственного оружия. Но засов, хотя и ржавый, держался крепко, и человек опять спрыгнул на пол. Потом я уже не слышал больше ничего, кроме обрывков шепота.

Вдруг раздался голос Сэма.

— Мистер Бернс!

Молчанием я ничего не выигрывал и откликнулся:

— Да?

— Может, с вас хватит? Вы здорово нас погоняли за наши деньги, но вы же сами понимаете, что теперь вы попались. Очень мне не по нутру, если вас ранят. Спускайте малыша, и разбежимся.

Он умолк.

— Ну? — наконец не выдержал он. — Чего не отвечаете?

— А я ответил.

— Да? Что-то не слыхал.

— Я улыбнулся.

— То есть, вы намерены упорствовать? Не глупите, сынок. Парни и так уже злятся на вас как звери. Чего ради наживать неприятности? Вы у нас в кармане. Я понял про этот пистолет. Я заподозрил, что произошло, и смотался в дом. Всё правильно, патроны там. Забыли их захватить. Так что, если собирались блефовать и грозить пистолетом — забудьте.

Разоблачение вызвало эффект, какого я и опасался.

— Вот так дурость! — едко воскликнул Огден. — Нет, надо было остаться в доме. Надеюсь, теперь вы согласны покончить с этой ерундой? Давайте спустимся и сдадимся. Побудем, наконец, в покое. Я точно пневмонию заработаю.

— Вы совершенно правы, мистер Фишер, — откликнулся я. — Но не забудьте, пистолет у меня все-таки еще есть, пусть даже и без патронов. Первый, кто попытается подняться сюда, будет валяться с головной болью.

— Аи, сынок, не стал бы на это полагаться! Будьте умником, а? Мы не можем ждать слишком долго.

— А вы попробуйте.

В спор врезался голос Бака, бормоча что-то совершенно неразборчивое. Ясно было только, что разъярен он донельзя.

— Ну, ладно, — услышал я послушный возглас Сэма, а потом опять наступила тишина.

Я снова стал зорко следить за крышкой люка. Воодушевленный, я решил, что осаждавшие признали поражение.

Вряд ли Сэм и вправду так уж печется о моем благополучии, думал я, и ошибался, — теперь я вижу, что говорил он искренне. Положение наше, хотя я этого и не понимал, действительно было безнадежно по той простой причине, что, как почти у всех позиций, у нашей был не только передний край. Оценивая возможность атаки, я считал, что последовать она может только снизу, совершенно упуская из виду, что у чердака есть и крыша.

Услышав шарканье по черепице над моей головой, я обратил внимание на этот опасный пункт. Последовал грохот тяжелых ударов, и я понял, что Сэм сказал правду. Мы терпели поражение.

Я был слишком ошеломлен внезапностью атаки и не выстраивал никаких планов. Да и вряд ли я мог что-то предпринять. Я был безоружен, беспомощен и ждал неизбежного.

События разворачивались быстро. На деревянный пол сыпалась штукатурка. До меня смутно доносилось, что Золотце бормочет что-то, но я не вслушивался.

В крыше появилась дыра, всё расширяясь. Я слышал тяжелое кряхтенье человека, отдиравшего черепицу. Потом наступила кульминация, а за ней — разрядка, да так стремительно, что они, в сущности, произошли одновременно. Я увидел, как атакующий на крыше осторожно приладился к дыре, сгорбившись, точно обезьяна, и в следующий момент прыгнул. Когда его ноги коснулись пола, раздался оглушительный треск, взметнулось облако пыли, и он исчез.

Под моими ногами изношенные доски прогибались, а под его напором рухнули. Свет лампы, узкими лучиками просачивавшийся сквозь щели, засиял посреди пола широким озером.

В конюшне поднялась суматоха. Герой несчастья душераздирающе стонал, на что у него явно имелись веские причины; я не знал размеров его увечий, но человек не грохается с такой высоты безнаказанно. И тут последовало новое странное происшествие этого вечера. Я уже какое-то время не уделял Огдену достаточного внимания; другие, более насущные проблемы отвлекали меня. А следовательно, его поступок был для меня полнейшим и сокрушительным сюрпризом.

Я осторожно продвигался к рваной дыре в надежде увидеть, что творится внизу, когда совсем рядом позади меня завизжал Золотце: «Это я, Огден Форд! Я прыгаю!» и без дальнейших предупреждений он перевалился через край.

Манну, упавшую с небес в пустыне, вряд ли встретили так радостно. Воздух звенел от восторженных воплей. Кто-то чересчур пылко выплеснул восторг, разрядив в потолок пистолет, к моему крайнему неудобству: место, выбранное мишенью, находилось всего в футе от моих ног. Потом они всей гурьбой двинулись к выходу, по-прежнему радостно вопя. Сражение было закончено.

Не знаю, сколько прошло времени, прежде чем я заговорил. Может, несколько минут. Я стоял как в столбняке, ошеломленной быстротой, с какой разыгрались финальные этапы драмы. Уделяй я Золотцу больше внимания, я догадался бы, что тот только и поджидает удобного случая; но мне такая вероятность и в голову не приходила. Теперь меня просто оглоушили.

Вдалеке послышался шум отъезжающего автомобиля. От рокота мотора я очнулся.

— Что ж, можно и уходить, — тускло проговорил я, зажег свечу и поднял её. Одри стояла у стены с бледным, застывшим лицом. Подняв крышку люка, я спустился вслед за ней по лестнице. Дождь прекратился, высыпали яркие звезды. После духоты чердака свежий влажный воздух казался упоительным. На минутку мы приостановились, захваченные покоем и мирной тишиной ночи. Тут, совершенно неожиданно, Одри разрыдалась. Я растерялся. Я никогда не видел её в слезах. Раньше Одри встречала удары судьбы со стоическим безразличием, которое то привлекало, то отталкивало меня в зависимости от настроения. Я воспринимал это и как отвагу, и как бесчувственность. В прежние дни такое поведение немало способствовало барьеру между нами. Она казалась мне отстраненной, к ней невозможно было приблизиться. Наверное, подсознательно оно оскорбляло мой эгоизм — значит, она может выстоять в минуты трудностей без моей поддержки.

И вот барьер упал. Прежняя независимость, почти агрессивная, исчезла. Новая Одри открылась мне. Она беспомощно рыдала, безвольно опустив руки, глаза пусто смотрели в пространство. Было в её позе что-то такое беспомощное, такое побежденное, что меня резануло как ножом.

— Одри…

Ночь была очень тихой. В лужицах между выщербленными плитками поблескивали звезды. Только размеренное капанье воды с деревьев нарушало тишину.

Огромная волна нежности смыла в моей душе всё, кроме Одри. Внезапно рухнуло то, что с того вечера, когда наши жизни столкнулись вновь после пяти долгих лет, сдерживало меня, душило, затыкало мне рот. Я забыл Синтию, свои обещания, всё на свете.

— Одри!

Она очутилась в моих объятиях, прильнула ко мне, бормоча мое имя. Темнота облаком окутывала нас. А потом, выскользнув из моих объятий, Одри исчезла.

Глава XVI

В моих воспоминаниях о той странной ночи зияют огромные прорехи. С необычайной яркостью припоминаются мелкие инциденты, о каких-то долгих часах я не помню ничего. Что я делал, куда ходил — припомнить не могу. Мне кажется, когда я оглядываюсь назад, что я бродил и бродил до самого утра. Однако когда наступил день, я по-прежнему был на территории школы. Возможно, я метался кругами, как раненое животное. Счет времени я утратил.

Внезапно проклюнулась заря — свет мгновенно сменил ночь. Всё было темно, а потом я оглянулся — и уже настал день, безрадостный, похожий на декабрьский вечер. Я понял, что очень замерз, устал, измучился.

Душа у меня была похожа на это утро, такая же серая и пасмурная. Совесть можно прогнать, но потом она, как и природа, непременно вернется. Моя незаметно прокралась обратно вместе с дневным светом. Мне предстояло расплачиваться за выпавший мне час свободы.

Я заплатил сполна. Я не видел выхода. Ночью меня подстегивало ликование, но теперь наступило утро, мечты уступили фактам. Я должен был трезво взглянуть в лицо будущему.

Присев на пенек, я зарылся лицом в ладони. Должно быть, я заснул, потому что, когда я опять поднял глаза, день разгорелся ярче. Вся унылость растаяла. Небо весело синело, пели птицы. Только через полчаса в голове у меня проступили начатки плана. Я не мог полагаться на то, что сумею судить о своем положении честно и четко там, где всё пронизано колдовским очарованием Одри.

Та часть души, которая сражалась за верность Синтии, здесь подавлялась. Меня тянуло в Лондон. Там я смог бы подумать на свободе, спокойно взвесить свое положение и на что-то решиться.

Развернувшись, я зашагал к вокзалу. Сколько времени, я мог определить очень приблизительно. Сквозь деревья ярко светило солнце, но на дороге за школьным двором не было видно никаких признаков рабочего дня.

Когда я добрался до станции, пробило половину шестого. Сонный носильщик сообщил мне, что поезд на Лондон, почтовый, будет в шесть.


В Лондоне я оставался два дня, а на третий отправился в Сэнстед повидаться с Одри в последний раз. Я принял решение. Я заметил её на подъездной дороге неподалеку от ворот. Она обернулась на мои шаги, и когда я увидел её лицо, то понял, что борьба, о которой я столько передумал, сейчас только и начнется.

Меня поразил её вид — лицо бледное, вокруг рта усталые морщинки. Я не мог выговорить ни слова. Что-то душило меня, и снова, как в ту ночь на конюшне, мир и все, что в нем было, уплыло в бесконечную даль.

Молчание нарушила Одри.

— Питер, — почти беззвучно произнесла она. Мы пошли вместе.

— Ты ездил в Лондон?

— Да. Вернулся сегодня утром. Я ездил туда подумать.

— Я тоже много думала, — кивнула она.

Остановившись, я начал прорывать ногой канавку в мокром гравии. Слова никак не шли с языка. Снова заговорила Одри — быстро, но тускло и безжизненно.

— Давай, Питер, забудем, что случилось. Мы были тогда сами не свои. Я устала, испугалась. Тебе стало меня жалко. Ведь и у тебя были натянуты нервы. Но всё это пустое! Давай забудем!

— Нет, — покачал я головой. — Дело не в том. Я не могу допустить, чтобы ты даже притворялась, будто так думаешь. Я люблю тебя, и всегда любил, хотя и не понимал, насколько сильно, пока ты не уехала. Через какое-то время мне показалось, что я справился, сумел победить любовь и забыть тебя. Но когда мы встретились здесь, я понял, что ошибся. Я приехал попрощаться с тобой, но буду любить тебя всегда. Это мне наказание за то, каким я был пять лет назад.

— А мне за то, какой была я, — горько рассмеялась она. — Я была маленькой дурочкой, капризным ребенком. Мое наказание хуже твоего, Питер. Тебя не будет терзать мысль, что ты держал в руках счастье двух людей, а потом выбросил его, потому что у тебя не хватило ума его удержать.

— Именно так я и буду думать. В том, что случилось пять лет назад, виноват я, Одри, и больше никто. Даже когда я терзался, что потерял тебя, я тебя не винил. Нет. Ты заставила меня увидеть себя, какой я. Я был высокомерным, эгоистичным, несносным типом. Я, и только я, выбросил наше счастье. Ты всё выразила в одной фразе в тот первый день. Помнишь, ты сказала — я бывал добр, когда давал себе труд вспомнить об этом. Тебе не за что упрекать себя. Да, не слишком нам повезло, но вся вина на мне.

На её бледном личике зажегся румянец.

— Я так сказала, но только оттого, что боялась себя. Я была ошеломлена, встретив тебя здесь. Я подумала, что ты меня ненавидишь, у тебя были все причины. И говорил ты со мной, будто ненавидел. Вот я и не хотела показать, что ты для меня. Я сказала неправду, Питер. Пять лет назад, может, я и думала так, но сейчас — нет. Я повзрослела и стала понимать жизнь. Я слишком многое пережила, у меня не осталось ложных идей. У меня были шансы сравнивать мужчин, и я поняла, Питер, не все они бывают добрыми, даже когда им и случается вспоминать про доброту.

— Одри, — я никогда не мог заставить себя задать этот вопрос раньше, — Шеридан был… был добр к тебе?

Она с минуту молчала, и я решил, что она возмутилась.

— Нет! — резко бросила она с силой, поразившей меня. Это слово вместило целую историю несчастливой судьбы.

— Нет, — повторила она после паузы, на этот раз помягче. Я понял, почему — ведь она говорила о мертвом.

— Я не могу обсуждать его, — поспешно продолжила она. — Наверное, в основном виновата я. Я была несчастна из-за того, что он — не ты, и он прекрасно видел, что я несчастна и ненавидел меня за это. У нас не было ничего общего. Наш брак был чистейшим безумием. Шеридан завоевал меня внезапной атакой. Я никогда не отличалась здравым смыслом, а тогда потеряла и остатки. Я чувствовала себя гораздо счастливее, когда он бросил меня.

— Так он тебя бросил?

— Да. Почти сразу, как только мы добрались до Америки. — Одри засмеялась. — Я говорила тебе, что научилась понимать жизнь. Вот тогда-то я и начала учиться.

Я пришел в ужас. В первый раз я четко себе представил, через что прошла Одри. Когда она рассказывала мне о своей борьбе, в тот вечер у камина, я считал, что началось всё после смерти её мужа, и что жизнь с ним в какой-то мере подготовила её к борьбе. Но Одри была выброшена на арену совсем неопытной девчонкой, и это ужаснуло меня. Пока она говорила, я ясно понял, что теперь ни за что не смогу сделать то, за чем приехал. Я не смогу отказаться от нее. Она нуждается во мне. О Синтии я старался не думать.

— Одри, — я взял её за руку, — я приехал сюда сказать тебе «прощай». Но я не могу. Ты мне нужна. Ничто не важно, только ты. Я ни за что не откажусь от тебя.

— Слишком поздно, — прерывающимся голосом сказала она. — Ты помолвлен с миссис Форд.

— Я и правда помолвлен, но не с миссис Форд, а с девушкой, которую ты не знаешь, — с Синтией Дрэссилис.

Она быстро вырвала руку, широко распахнув глаза, и несколько минут молчала.

— Ты любишь её? — наконец спросила она.

— Нет.

— А она?

У меня перед глазами встало письмо Синтии. Толковать его смысл можно было однозначно.

— Боюсь, что да.

Одри твердо посмотрела на меня. Лицо у нее было очень бледно.

— Питер, ты должен жениться на ней. Я помотал головой.

— Ты должен. Она верит в тебя.

— Не могу. Мы с тобой нужны друг другу. Разве ты можешь возразить?

— Нет.

Она произнесла это просто, без всяких эмоций. Я подвинулся к ней ближе, зачарованный, но она отступила.

— Она тоже нуждается в тебе.

Тупое отчаяние наползало на меня. Меня придавило предчувствие провала. Я сразился со своей совестью, с моим чувством долга, и сокрушил их. Но Одри снова поднимала их на борьбу со мной. Мое самообладание рухнуло.

— Одри! — закричал я. — Ради Бога! Неужели ты не понимаешь, что творишь? Нам дали второй шанс. Наше счастье снова в твоих руках. Зачем нам обрекать себя на горе? Важно одно — мы любим друг друга. Я ни за что тебя не оставлю!

Она молчала, опустив глаза. Во мне начала оживать надежда. Но когда она вскинула глаза, то посмотрела все тем же твердым взглядом, и сердце у меня снова ухнуло.

— Питер, я хочу кое в чем признаться тебе. Тогда ты поймешь, я думаю. Питер, я сражалась нечестно. Все эти недели, с нашей первой встречи, я старалась украсть тебя. Иначе и не скажешь. Я пускала в ход все самые скверные трюки, какие могла придумать, только бы отбить тебя у той девушки, ее тут не было, она не могла защититься. Я не думала о ней. Меня обуял эгоизм. А потом, после той ночи, когда ты уехал, я много передумала и будто очнулась. Я увидела, что за роль я играла. Но даже тогда я старалась убедить себя, что не причиняю никому зла. И даже твердила себе, что совершила прекрасный поступок. Раньше я считала, понимаешь, что ты увлекся миссис Форд, а миссис Форд я знаю. Если она и способна любить мужчину, то только мистера Форда, хотя они и разведены. Я знала, что она сделает тебя несчастным. Я убеждала себя, что я тебя спасаю. А теперь ты говоришь, что это не миссис Форд, а совсем другая девушка. Это всё меняет. Разве ты не понимаешь, что я не вправе позволить тебе бросить её? Ты стал бы презирать меня. Я буду чувствовать себя подлой, будто я воткнула ей нож в спину.

Я выдавил смех. Он гулким эхом отскочил от барьера, разделившего нас. В сердце своем я знал, что смехом барьер не разрушить.

— Ты же понимаешь, Питер? Ты должен.

— Ничего я не понимаю. По-моему, ты перенервничала. Я…

— Ты помнишь тот вечер в кабинете? — перебила меня Одри. — Мы разговаривали. Я рассказывала тебе, как я жила те пять лет.

— Помню.

— Так вот, каждое слово говорилось с одной целью… Даже паузы. Я старалась их сделать красноречивыми. Понимаешь, Питер, я знаю тебя. Знаю вдоль и поперек, потому что я тебя любила. Я знала, какой эффект произведут на тебя мои рассказы. Да нет, в них всё правда. Тут я была честной. Но, рассказывая, я преследовала низкие мотивы. Я играла на твоих чувствах. Я знала, какой ты добрый, знала, что ты будешь жалеть меня. Я специально создавала образ, который зацепил бы твою душу и убил память о той, другой. Я знала тебя, Питер, и знала хорошо. А потом я поступила еще хуже — притворилась, будто споткнулась в темноте. Мне хотелось, чтобы ты поймал и поддержал меня. Так ты и сделал. И… — Голос её сорвался. — Я рада, что призналась тебе во всем. От этого мне стало получше. Теперь ты понимаешь, что я чувствую?

Одри протянула руку.

— Прощай.

— Я ни за что не оставлю тебя, — упрямо повторил я.

— Прощай. — едва слышным шепотом повторила она. Я взял её за руку и притянул к себе.

— Никаких «прощай»! В мире для меня нет больше никого, кроме тебя. Я не откажусь от тебя ни за что.

— Питер, — слабо сопротивлялась она, — отпусти. Я прижал её еще теснее.

— Ни за что!

Тут на гравии послышалось шуршание шин. К нам подъезжал большой красный автомобиль. Я уронил руку Одри, она отступила и исчезла в кустах. Машина, замедлив ход, затормозила рядом со мной. Я увидел в салоне двух женщин: одну — темноволосую и красивую, вторую — миссис Дрэссилис.

Глава XVII

Мне не дали ни одной свободной минутки поудивляться, как это мать Синтии оказалась в «Сэнстед Хаусе». Ее спутница выскочила, не успела даже машина толком остановиться, и, схватив меня за руку, выпалила загадочные слова, сверля меня властным взглядом.

— Сколько бы он ни предлагал, даю вдвойне!

Она была рождена повелевать. Во всяком случае, у неё и в мыслях не мелькнуло сомнения, что мной командовать она может. Будь я тараканом, она не могла бы смотреть на меня с большим презрением и высокомерием. Глаза у нее были огромные, пламенные, ярко-карие. Когда я разглядел их, у меня впервые родились подозрения, кто она такая. Но к смыслу её слов ключа у меня всё равно не появилось.

— Значит, запомните, — продолжала она, — я даю вдвое, пусть даже это и миллион долларов.

— Боюсь, я вас не понимаю, — наконец удалось вставить мне.

Она нетерпеливо прищелкнула языком.

— Не к чему играть в таинственность. Эта леди — мой друг. Ей известно всё. Я попросила её поехать со мной. Я — миссис Элмер Форд. Я приехала сразу же, как только получила ваше письмо. По-моему, вы — самый низкий мерзавец, умудрившийся избежать тюрьмы, но сейчас это неважно. Мы здесь, чтобы обсудить сделку, мистер Фишер, так что давайте сразу и начнем.

Мне уже поднадоело, что меня вечно принимают за Ловкача Сэма.

— Я не Фишер.

И повернулся к машине.

— Вы можете назвать мое имя, миссис Дрэссилис? Та, широко раскрыв глаза, таращилась на меня.

— Как это вы тут очутились? Я всюду разыскивала вас, Питер, но никто…

Миссис Форд перебила подругу. По-видимому, она привыкла вести беседу, и ей все равно, как этого добиться.

Фигурально выражаясь, она прикончила миссис Дрэссилис одним махом, или, вернее, захлестнула её, как приливная волна, сметя все её речи.

— О-о, — ворвалась она в разговор, устремляя карие глаза на меня, теперь не так презрительно, но все же властно. — Извините за ошибку. Я приняла вас за подлого негодяя по имени Фишер. Надеюсь, вы простите меня. Мы договорились с ним встретиться на этом самом месте в это время, а потому, увидев вас, я и решила, что вы — это он.

— Я могу поговорить с вами наедине? — попросил я.

С людьми миссис Форд обращалась бесцеремонно. Когда дело касалось её собственных желаний, она принимала покорное согласие как само собой разумеющееся.

— Поезжайте к дому, Джарвис, — велела она шоферу. И миссис Дрэссилис умчали по дороге, не успела та опомниться.

— Итак?

— Бернс, — представился я.

— Теперь мне понятно, — протянула она. — Теперь я знаю, кто вы. — Она выдержала паузу. Я предвкушал, что она осыплет меня благодарностями за мою храбрую службу, но заговорила она совсем в иной тональности.

— Не могу понять, мистер Бернс, чего вы тут так долго тянули? Почему не выполнили просьбы Синтии? Уж, разумеется, за все эти месяцы… И в конце концов, допустили, чтобы этот мерзавец Фишер украл моего мальчика у вас из-под носа…

Она одарила меня взглядом, полным бездонного презрения. Я вспомнил все муки, какие претерпел в этом семестре ради ее сыночка, а косвенно — и ради нее, и почувствовал, что самое время высказаться.

— Разрешите рассказать, как это получилось — сказал я и, тщательно выбирая слова, обрисовал случившееся, не упустив подчеркнуть, что Огден ушел к врагу абсолютно добровольно.

Миссис Форд слушала меня молча.

— Да, Огги поступил не очень правильно, — терпимо заметила она, когда я драматической кульминацией закончил свою историю. Мне её замечание показалось несоразмерно мягким.

— Огги всегда был вспыльчивым, — продолжала она. — Вы, конечно, это заметили?

— Не без того.

— Им можно руководить, но его нельзя принудить. С самыми, несомненно, лучшими намерениями вы не разрешили ему уйти из конюшен и вернуться в дом. Он обиделся и поступил по-своему.

Она взглянула на свои часики.

— У вас есть часы? Сколько сейчас времени? И всего-то? А я думала, больше. Рановато я приехала. Я получила письмо от этого Фишера с указанием места и часа встречи. Он сказал, что написал и мистеру Форду и назначил тот же час. — Она нахмурилась. — Не сомневаюсь, что муж приедет.

— Не его ли это машина? — указал я.

По подъездной дороге, грозно рыча, подъезжал второй автомобиль. При виде нас оттуда донесся крик, и шофер нажал на тормоза. Из машины выпрыгнул пассажир, коротко приказал что-то шоферу, и она покатила дальше.

Это был могучий мужчина средних лет с мощными плечами. Лицо, открывшееся, когда он снял очки для езды, оказалось типичным лицом римских императоров, чьи черты донесли до нас монеты и статуи — агрессивное, с чисто выбритым квадратным подбородком. Как и у его бывшей жены (которая сейчас стояла, выпрямившись во весь рост), у него был вид человека, рожденного командовать. Можно было себе представить, что семейная жизнь этой пары больше походила на поле битвы, чем у большинства супругов. Взгляд миссис Форд он встретил воинственно и тут же отвернулся ко мне.

— Даю вдвое больше того, что предлагает она! — быстро заявил он и, сделав паузу, оглядел меня с отвращением. — Вы негодяй!

Привычка должна бы выработать иммунитет, но нет. Я высказался откровенно:

— Знаете, мистер Форд, скоро я обязательно опубликую указатель имен и адресов людей, которые ошибочно принимали меня за Сэма Фишера. Я — не Фишер! Можете вы это уразуметь? Меня зовут Питер Бернс, я целый семестр работал учителем в этой школе. Судя по тому, что я узнал о вашем сыночке, любой, кто похитит этот ходячий кошмар хоть на два дня, уж точно захочет от него избавиться. Он наверняка выложит денежки, лишь бы кто-то забрал у него Огдена.

Мои слова чуть было не соединили эту разведенную пару. Они единым фронтом выступили против меня. Возможно, в первый раз за многие годы они образовали союз, пусть и временный.

— Как вы смеете так говорить! — закричала миссис Форд. — Огги — прекрасный мальчик.

— Да, Неста, ты совершенно права, — подхватил её бывший муж. — Возможно, ему требуется умный воспитатель, но сам по себе он отличный мальчишка. Я наведу справки и, если этот человек дурно обращался с Огденом, пожалуюсь мистеру Эбни. Где, черт дери, этот Фишер? — резко перебил он себя.

— На месте, — произнес любезный голос. Кусты позади меня раздвинулись, и на гравий выступил Ловкач Сэм.

По голосу я его узнал, а вот по виду не узнал бы. Он принял меры предосторожности и замаскировался для встречи. Белоснежный парик неописуемого благородства выглядывал из-под черной шляпы. Глаза мерцали из-под снежно-белых бровей.

Белые усы прикрывали рот. Выглядел он весьма почтенно. Кивнув мне, он галантно снял шляпу перед миссис Форд.

— Здоровы и невредимы, мистер Бернс, раз вышли прогуляться. Рад видеть. Миссис Форд, должен извиниться за непунктуальность, но на самом деле я не опоздал. Я дожидался в кустах. Побоялся, что вы привезли с собой каких-нибудь полицейских, а потому решил произвести разведку, прежде чем появляться. Однако, вижу, всё в порядке, мы можем сразу и приступить к делу. Разрешите сказать, прежде чем начнем, что я подслушал вашу беседу и совершенно не согласен с мистером Бернсом. Мастер Форд — очаровательный мальчуган. Я испытываю к нему чувства старшего брата. Мне нестерпимо расставаться с ним.

— Сколько? — гаркнул мистер Форд. — Вы мне надоели. Сколько?

— Я дам вдвое больше того, что предлагает он! — тут же закричала миссис Форд.

Сэм вскинул руку епископским жестом, получившимся еще эффектнее из-за седого парика.

— Разрешите сказать? Спасибо. Мне немножко неловко. Я попросил приехать на встречу вас обоих не ради аукциона. У меня к вам прямое деловое предложение. Но оно требует откровенного разговора, затрагивающего частную жизнь. Можно мне продолжить? Спасибо. Я постараюсь покороче.

Его красноречие производило на Фордов успокаивающий эффект. Оба они молчали.

— Во-первых, поймите, что говорю я как эксперт. Я уже много лет в деле и знаю, о чем толкую. Так вот, когда вы получили развод, вы сказали «прощай» миру и покою. Ей-богу, — в голосе Сэма появились отеческие нотки, — я видел это сотни раз. Пары разводятся, и если есть ребенок, что происходит? Они начинают играть им в волан, перебрасывать его как мячик. Жена крадет его у мужа. Муж выкрадывает от жены. Спустя какое-то время в игру вступает, это уж обязательно, джентльмен моей профессии, мастер, и обыгрывает обоих любителей. Он пользуется суматохой, прокрадывается в дом и удирает с ребенком. То же самое произошло и теперь. Я подскажу вам, как предотвратить похищения в будущем. План таков. Вам необходимо, — речь Сэма лилась, успокаивающая, заботливая, ну просто старый друг семьи, старающийся залатать прореху, — соединиться вновь, и поскорее. Забудьте прошлое. Похороните его. Поцелуйтесь и помиритесь.

Фырканье мистера Форда укротило его на минутку, но он тут же завелся снова.

— Я думаю, виноваты обе стороны. Встретьтесь, обговорите всё. А когда согласитесь закончить битву и начать с чистого листа, на сцену появлюсь я. Даже мистер Бернс скажет вам, если вы его спросите, что я всей душой стремлюсь оставить этот бизнес и зажить спокойной семейной жизнью. Значит, послушайте. Что от вас требуется? Платить мне зарплату (цифру обговорим позднее) за то, что я останусь с вами и стану караулить вашего мальчика. Не надо фыркать, я говорю разумные вещи. Вам гораздо выгоднее иметь меня на своей стороне, чем на противоположной. Наймите вора ловить вора. Чего я не знаю насчет этой игры, того и знать не стоит. Гарантирую вам, если вы поставите меня на эту должность, то я уж позабочусь, чтобы никто без разрешения и на сотни миль не подошел к вашему мальчику. Вот увидите, я отработаю каждый пенни. А теперь мы с мистером Бернсом прогуляемся немножко, пока вы думаете.

И, подхватив под руку, он увлек меня прочь. Когда мы заворачивали за поворот, я бросил взгляд на родителей Золотца. Они стояли там, где мы их оставили, точно от красноречия Сэма приросли к месту.

— Ну-ну, молодой человек, — Сэм окинул меня ласковым взглядом, — приятно встретить вас снова, на этот раз — при более счастливых обстоятельствах. Вам, знаете, здорово везет, не то вас бы избили в тот вечер. Я уж испугался, чем все закончится. Бак парень простой, грубый, и его шайка такая же. Они здорово разозлились. Просто зверски! Захвати они вас, и неизвестно, что могло случиться. Однако всё хорошо, что хорошо кончается. А у этой маленькой игры конец счастливый. Я получу эту работу, сынок. Старик Форд не дурак, ему не потребуется много времени смекнуть, что я прав. Он возьмет меня на службу.

— А как же ваш партнер? — поинтересовался я. — Как Бак участвует в сделке?

Сэм отечески похлопал меня по плечу.

— А никак, сынок, никак. Худо, конечно, словно конфету у малыша отбираешь, но… бизнес есть бизнес. Что ж, пришлось, хоть я и не хотел надуть старину Бака. На следующий же день я выкрал у него Золотце. Получилось легче легкого. Бак хорош в драке. Когда доходит до мозгов, его всегда обставляют. Так он и будет брести по жизни, бедолага. Даже и думать неприятно.

Он вздохнул. Видимо, несчастья Бака глубоко его опечалили.

— Я не удивлюсь, если он бросит профессию. Нахлебался, хоть у кого руки опустятся. Я рассказывал, что случилось с ним той ночью? Нет? А я думал, рассказывал. Ну так Бак нырнул через крышу. Мы подняли его и увидели, что он опять сломал ногу. Любого обескуражит. Думаю, теперь он уйдет от дел.

Мы приближались к машинам и, оглянувшись, я увидел, как мистер и миссис Форд прохаживаются по дороге. Сэм проследил за моим взглядом и хихикнул.

— Всё в порядке! Они всё уладили. Что-то в их походке подсказывает мне, что они помирились.

Миссис Дрэссилис по-прежнему сидела в красном автомобиле с видом уязвленным, но безропотным.

— Мне придется оставить вас, миссис Дрэссилис, — обратилась к ней миссис Форд. — Скажите Джарвису, пусть отвезет вас, куда вам надо. А я уезжаю с мужем к моему дорогому Огги.

Она протянула руку миллионеру. Тот взял её, и они стояли, глупо улыбаясь друг другу, а Сэм, чуть ли не мурлыча, навис над ними, словно толстенькая фея. Оба шофера деревянно смотрели в пространство. Мистер Форд, отпустив руку жены, повернулся к Сэму.

— Фишер?

— Сэр?

— Я обдумал ваше предложение. Тут какой-то подвох.

— О, нет, сэр, уверяю вас!

— Непременно есть. Какие я получаю гарантии, что вы меня не обдурите?

— Вы забываете, — с облегчением улыбнулся Сэм. — Я ведь говорил вам, что женюсь, сэр. А моя жена ни за что мне не позволит.

Мистер Форд махнул рукой на автомобиль.

— Прыгайте! — коротко бросил он. — И скажите шоферу, куда ехать. Вы приняты!

Глава XVIII

— Ну, никаких манер, — сокрушалась миссис Дрэссилис. — Абсолютно. Я всегда это говорила.

Тон у неё был горький. Оскорбленным взглядом она провожала уезжавшую машину.

На повороте Сэм, обернувшись, помахал на прощанье. Мистер и миссис Форд, сидевшие рядышком, оглянуться и не подумали. Миссис Дрэссилис негодующе фыркнула.

— Миссис Форд — подруга Синтии. Это Синтия попросила меня приехать сюда с ней и увидеться с вами. Я приехала ради нее. И вот без слова извинения она бросает меня посреди дороги! Никаких манер!

Я не кинулся защищать отсутствующую. Вердикт миссис Дрэссилис примерно совпадал и с моим.

— А Синтия вернулась в Англию? — сменил я тему.

— Яхта приплыла вчера. Питер, я должна поговорить с вами о крайне важном деле. — Она бросила взгляд на Джарвиса, откинувшегося на сиденье с видом, свойственным всем шоферам, сидящим без дела. — Давайте пройдемся.

Я помог ей выбраться из машины, и мы молча пошли по дороге. Спутница моя едва скрывала волнение, интриговавшее меня. Была и уклончивость, пробудившая с новой силой всю мою неприязнь. Я не мог себе представить, ради чего она прикатила издалека и что намеревается сказать мне.

— Как вы тут очутились? — спросила она. — Когда Синтия сказала мне, что вы здесь, я едва ей поверила. Почему вы стали учителем? Ничего не понимаю!

— Зачем вы хотели повидать меня?

Она замялась. Ей всегда было трудно изъясняться прямо, а сейчас, очевидно, приходилось делать совсем уж огромные усилия. В следующую минуту она двинулась какими-то глухими переулками, очень и очень кружным путем.

— Я знаю вас уже столько лет. Ни кем я так не восхищалась. Вы такой великодушный, прямо Дон Кихот. Таких мужчин мало на свете. Всегда о других печетесь! Вы без колебаний откажетесь от чего угодно, если увидите, что это нужно другому. Я восхищаюсь вами. Так мало молодых людей, которые считаются не только с собой!

Она приостановилась набрать воздуха, а может, свежих мыслей, и я, воспользовавшись затишьем в ливне комплиментов, снова спросил:

— Зачем все-таки вам потребовалось встретиться со мной?

— Из-за Синтии. Она просила меня вас повидать.

— О-о!

— Вы получили от неё весточку?

— Да.

— Вчера вечером, когда она вернулась, она рассказала мне про неё и показала ваш ответ. Вы, Питер, написали ей дивное письмо. Я прямо расплакалась, когда читала. И Синтия, я думаю, плакала. Конечно, для девушки с её характером письмо решило все. Она такая верная, моя дорогая девочка.

— Не понимаю.

Как сказал бы Сэм, она как будто бы говорила, слова вылетали у неё изо рта, но смысл их от меня ускользал.

— Уж раз она дала обещание, ничто не побудит ее его нарушить, каковы бы ни были её чувства. Она такая верная. Такая стойкая.

— Вы не могли бы говорить яснее? — резко перебил я. — Что-то я никак не пойму. При чем тут верность? Не понимаю…

Но выманить её из закоулков оказалось невозможно. Она выбрала себе маршрут и намеревалась пройти его до конца, пренебрегая прямым коротким путем.

— Для Синтии, как я и сказала, ваше письмо стало решающим. Она поняла, что вопрос решен бесповоротно. Это так красиво с её стороны. Но я её мать, и мой долг не сдаваться, не принимать ситуацию как неизбежную, если я могу хоть чем-то помочь её счастью. Я знаю, Питер, ваш рыцарский характер. Я сумею поговорить с вами, как не сумела бы Синтия. Могу воззвать к вашему великодушию, что, конечно, невозможно для нее. Могу ясно изложить факты.

Я ухватился за эти слова.

— Вот этого бы мне и хотелось. Каковы же факты? Но она снова пустилась плутать по переулкам:

— У Синтии такое суровое чувство долга. С ней не поспоришь. Я уж говорила ей, что если бы вы знали, то и не подумали бы стоять у нее на пути. Вы такой великодушный, такой настоящий друг. Вы думали бы только о ней. Если её счастье зависит от того, чтобы вы освободили её от обещания, вы не стали бы думать о себе. В конце концов, я взяла дело в свои руки и приехала. Мне, правда, очень вас жаль, дорогой Питер, но для меня счастье Синтии — прежде всего. Вы ведь понимаете, правда?

Постепенно, пока она говорила, я начал неуверенно проникать в смысл её слов. Неуверенно, потому что легчайший намек на такой поворот дел всколыхнул во мне бурю надежд, и я боялся рисковать — а вдруг меня огреют по голове, разъяснив, что я ошибаюсь? Но если я прав — ну, конечно же, она не могла иметь в виду ничего иного, — тогда, значит, я свободен. Свободен, не утратив чести! Я не мог дольше выносить намеки. Я должен был услышать всё четко и ясно.

— Синтия… — я остановился, выравнивая голос. — Синтия нашла… — я опять запнулся. Мне было до нелепости трудно сформулировать мысль. — У нее появился кто-то другой? — заключил я на одном дыхании.

— Мужайтесь, Питер, — миссис Дрэссилис похлопала меня по руке. — Да.

Деревья, подъездная дорога, дерн, небо, птицы, дом, машина и надутый шофер — всё взметнулось на минуту в одном сумасшедшем хороводе, посередине которого стоял я. А потом из хаоса, который распался снова на составляющие части, я услышал свой голос:

— Расскажите мне все.

Мир снова стал похож на себя, и я тихонько слушал со слабым интересом, подхлестнуть который, как ни старался, не сумел. Все эмоции я истратил на главный факт, детали стали разрядкой.

— Мне он понравился, как только я его увидела, — начала миссис Дрэссилис. — И, конечно, так как он ваш друг, мы, естественно…

— Какой мой друг?

— Я говорю о лорде Маунтри.

— Маунтри? А что с ним? — Свет пролился на мои отупелые мозги. — Вы хотите сказать… так это лорд Маунтри?

Мое поведение, видимо, обмануло ее. Она стала заикаться, спеша рассеять, как ей показалось, ложное восприятие фактов.

— Нет, вы не думайте, Питер, он себя вел самым достойнейшим образом. Он ничего не знал о помолвке. Она сказала ему, когда он сделал ей предложение, и ведь это он настоял, чтобы моя дорогая Синтия написала то письмо.

Миссис Дрэссилис умолкла, потрясенная такими глубинами честности.

— Да?

— В сущности, он сам и диктовал его.

— О-о!

— К сожалению, получилось что-то не то. Туманное какое-то. И намека не проскользнуло на истинное положение дел.

— Да, это верно.

— Но лорд Маунтри не разрешил Синтии изменить ни словечка. Иногда он бывает очень упрям, как и многие застенчивые мужчины. А когда пришел ваш ответ, все стало еще хуже.

— М-м-м… наверное.

— Вчера я увидела, как несчастны они оба. И тогда Синтия предложила… Я сразу же согласилась поехать и рассказать все.

Она беспокойно взглянула на меня. С её точки зрения, это была кульминация, наиважнейший момент. Она запнулась. Я так и видел, как она группирует силы: придумывает красноречивые фразы, убедительные прилагательные, выстраивает предложения для грандиозной атаки.

Но между деревьями я заметил Одри, прогуливающуюся по лужайке, и атака не состоялась.

— Сегодня же вечером я напишу Синтии, — торопливо сказал я, — и пожелаю ей счастья.

— О, Питер! Спасибо!

— Ах, не за что! — бросил я. — Всегда рад.

Её полную удовлетворенность омрачила тень сомнения.

— А вы уверены, что сумеете убедить её?

— Убедить?

— И… э… лорда Маунтри. Он так решительно настроен против поступков… э… которые кажутся ему нечестными.

— Может, мне написать ей, что я хочу жениться на другой? — предложил я.

— Великолепная идея! — просветлела миссис Дрэссилис. — Какой вы молодец!

И позволила себе сказать банальность:

— В конце концов, Питер, в мире полно прелестных девушек. Нужно только поискать.

— Вы совершенно правы. Сразу же и начну.

Между деревьями мелькнуло белое платье, и я кинулся туда.

Читать далее

Отзывы и Комментарии
БингоЛитл 17/05/19 0
Ну, наконец-то, хэппи энд..
комментарий