Read Manga Mint Manga Dorama TV Libre Book Find Anime Self Manga Self Lib MoSe GroupLe
Гарнитура: Тип 1 Тип 2 Тип 3 Тип 4 Тип 5 Тип 6 Тип 7 Тип 8
Размер: A A A A A A

Онлайн чтение книги Вернейские грачи
НОЧНОЙ РАЗГОВОР

В раскрытые окна спален вливалось густо-черное небо, на котором остро мелькали, вспыхивая золотым и зеленым, светляки — точно строчили на машинке золотой ниткой по темному сукну. Изредка глухо и грозно грохотало вдали — это падали с острых гребней снежные лавины. Тогда с Волчьего Зуба. несло тонкой ледяной струёй, и те, кто спал, начинали плотнее натягивать на себя одеяла и свертываться клубком.

Снизу, из городка, доносились звуки радио, доигрывающего последние танцы, гудки автомобилей и паровозов, неясный лай собак, на который сонно откликался из своей будки лохматый Мутон.

За окнами ветерок перебирал листья на деревьях. По-деревенски пахло сеном и по-городски — бензином: Корасон вечером привез три полные канистры. В спальне мальчиков не слышалось ни звука: они крепко спали после дневных трудов.

А в спальне девочек шелестел прерывистый горячий шепот.

Ночные разговоры! У кого их не было в жизни! Кто не помнит эти темные теплые часы, когда в тишине уснувшего дома так открыто и хорошо говорится с другом!

В узкие переулки между кроватями свешиваются растрепанные головы, при свете звезд поблескивают, совсем не похожие на дневные, глубокие, таинственные глаза, и ночь полна вздохов, пауз, неожиданных признаний.

Раздвигаются стены — видно будущее, полное красок, движения, звуков, как сцена из волшебного спектакля. На простор, словно легкий, скользящий по волнам парусник, выплывает мечта.

И никогда так полно и широко не отдает себя человек дружбе, как в эти часы ночных разговоров. Кажется, нет такого, чего ты не сказал бы другу! Разволнованный тишиной, темнотой, внимательным сочувствием того, кто чуть белеет во тьме, поверяешь все, что было глубоко скрыто в сердце: свои мечтания и опасения, свои радости и тяготы, даже те, что самому тебе до сих пор казались смутными.

— И ты совсем-совсем не помнишь своих? — спрашивает белоголовая девочка, с наспех заплетенными косами, темную стриженую.

Шелестит доверчивый шепот:

— Немного. Знаешь, чуть-чуть… Мама очень любила танцевать, и меня заставляла, и смеялась, что я неуклюжа, как медвежонок. А папа приходил поздно, когда я уже спала. Иногда он брал меня, сонную, на руки. От него пахло железом и машинным маслом. Он ведь на паровозе работал. Это я помню.

Белая голова придвигается вплотную:

— Ну-ну, а еще что помнишь?

— Еще помню кругом каких-то чужих людей. Принесли меня в нарядный дом к большой женщине. Я думала, это моя мама, и побежала к ней и свалила нечаянно какую-то штуку. Кажется, вазу. Ух, какой крик они тут подняли! Дама сказала: «Нет, Поль, девочка нам не годится. Брать ребенка, который перебьет все в доме…» И меня опять унесли, и я очень хотела есть. А потом за мной пришла Мать и накормила меня очень вкусным…

— И я тоже, наверное, погибла бы без Матери.

Еще голова подымается с подушки, прислушивается, говорит шепотом:

— А я хорошо помню, девочки, как забрали моего папу. Когда я увидела их черные мундиры, я так закричала — ужас! Наверное, чувствовала, что будет. У нас перерыли весь дом, даже мою кроватку вывернули. Она была вся голубая, кроватка, мне ее только что купили. Забрали папины книги. Папа все время молчал, ни слова не сказал. Один черный замахнулся на него, закричал: «Молчишь?! У нас ты будешь разговаривать, падаль!» Я заплакала, уцепилась за папу. А потом его увели.

— И ты никогда его больше не видела, Витамин?

— Никогда, — шепчет Витамин и вдруг горько всхлипывает.

И в разных углах спальни начинают всхлипывать и сморкаться невидимые девочки, и уже слышно, как кто-то, захлебываясь, плачет в подушку.

— Ну вот, Витамин, опять ты всех разбередила! — говорит укоризненный голос от окна. — Опять девочки не будут спать всю ночь.

Загорается карманный фонарик. Из темноты выступает упрямый подбородок, блестящие узкие глаза: у Клэр такой вид, будто она и не ложилась и не собиралась спать.

— И потом, девочки, это просто свинство, неблагодарность… Разве у нас нет нашей Матери?! И Тореадора, такого хорошего, доброго Тореадора?! Разве мы брошенные?

— Я не буду, честное слово, не буду плакать, Корсиканка, — торопливым шепотом уверяет Витамин. — Ну, конечно, у нас есть Мать, и Тореадор, и друзья, и дядя Жером. И все они нас любят и балуют. Но, знаешь, иногда все-таки вспоминается прошлое…

Клэр гасит фонарик и что-то бормочет.

— Что ты сказала, Клэр?

— Говорю, я тоже иногда вспоминаю…

В темноте раздается шорох. Несколько белых фигурок маячат на постелях. Перешептываются. Витамин тихо подзывает к себе Клэр.

— Ну чего тебе, неугомонная? — ворчит Клэр. — Холодно? Подоткнуть одеяло?

Витамин, не отвечая, притягивает ее ближе.

— Послушай, Клэр, вот девочки просят… Расскажи нам о твоем папе.

— Да, да, Клэр, расскажи, — раздаются приглушенные голоса. — Нам так хочется.

— Да ведь вы почти все о нем знаете. И читали, и Мать вам рассказывала, — нерешительно отговаривается Клэр.

Однако девочки чувствуют: она и сама не прочь повспоминать в этой темной теплой тишине.

— Ну хоть немного, хоть что-нибудь расскажи, — настаивают они. — Мать давно хотела рассказать нам, как он бежал из форта Роменвилль, да так и не собралась…

Клэр окружают такие призрачные в темноте белые рубашонки и тащат к подоконнику. Клэр усаживается в любимую позу — коленки к подбородку, скрещенные руки обнимают ноги. В чуть светлеющем квадрате окна неясно обозначается ее темный профиль.

— Так вы еще не слышали об его побеге из форта? — переспрашивает она. — О, это знаменитая история… Случилось это в сорок третьем году. Отец тогда командовал партизанским отрядом возле Бреваля.

— Постой, постой, Корсиканка, — останавливает ее Витамин. — Ты скажи сначала, какой он был, твой отец?

— Какой? — Клэр задумывается. — Ну… хороший был, сильный, смелый… Никого не боялся, всем говорил правду. И вот еще что, девочки. Он был, как бы это сказать… Ну… очень убежденный.

— Убежденный? Что это значит? — переспрашивает кто-то.

— Значит, он был убежден, что все, что он и его товарищи делают, правильно, и нужно народу, и справедливо. Убежден, что его работа, его борьба принесет Франции счастье, и свободу всем людям, и радостную жизнь. Вот мы здесь, в Гнезде, еще считаемся детьми, но мы уже понимаем, что…

— Да, да, я поняла, — оживленно перебивает Клэр та, что спрашивала.

— Клэр, а ты хорошо помнишь своего папу? — тихонько окликает Витамин. Она во что бы то ни стало хочет разговорить Клэр.

Трудно, ах, как трудно Клэр признаться девочкам, что она почти не помнит отца и все, что принимает за собственные воспоминания, только рассказы о нем других — товарищей, друзей, Матери… Но Клэр хочет быть честной до конца.

— Я помню, девочки, что он был высокий, как Тореадор. Он сажал меня на плечи и заставлял вместе с ним петь «Карманьолу» и очень надо мной потешался… А больше почти ничего не помню, — понуро говорит она, невольно чувствуя себя виноватой перед подругами.

Девочки слегка разочарованы.

— Ну, тогда расскажи хоть то, что говорила тебе Мать, — со вздохом говорит Витамин. — Так хочется знать о нем побольше.

Клэр молчит. Положив подбородок на скрещенные руки, она думает. Все говорят, что отец был героем, смельчаком, правдолюбцем… А ей мало этого. Она хочет, чтобы для нее этот герой был живой, теплый, очень свой. Чтобы в любую минуту жизни она могла приблизить его к себе, приникнуть к нему, разглядеть до малейшей морщинки, понять до конца, чем жил, о чем думал ее отец. И с девочками здесь, в Гнезде, ей тоже больше всего на свете хочется познакомить не отвлеченного героя — полковника ФТП Дамьена, а Гастона Дамьена — своего папу…

Читать далее

Отзывы и Комментарии