Read Manga Dorama TV Libre Book Find Anime Self Manga GroupLe
Гарнитура: Тип 1 Тип 2 Тип 3 Тип 4 Тип 5 Тип 6 Тип 7 Тип 8 Размер: A A A A A A

Онлайн чтение книги Энн Виккерс Ann Vickers
ГЛАВА XVII

Передать яд осужденному убийце, чтобы он мог умереть достойно и один, а не перед строем алчущих крови священников, надзирателей и репортеров, лишив государство возможности удовлетворить свою кровожадность, — это значит совершить уголовное преступление. И не меньшее преступление — помочь девушке, осужденной на сплетни и злословие, которые бывают хуже смерти, избавив ее от того, чему дано странное название «незаконный ребенок». С таким же успехом можно было бы говорить о «незаконном урагане» или о «незаконной горе». Врач, который прописывает богатой женщине постельный режим и совсем ее запугивает, — хороший, замечательный человек. Врач, спасающий девушку от позора, — проходимец, укравший у общества удовольствие позлобствовать, и его сажают в тюрьму. Поэтому порядочным женщинам трудно найти врача, делающего аборты. Зато усердное служение пороку вознаграждается тем, что грешники легко находят пути избегнуть наказания.

Будь Энн карманным воришкой или профессиональным шулером, ей не составило бы никакого труда отыскать врача, которому она могла бы вверить Тесси Кац. Но поскольку она добросовестно служила человечеству (и получала примерно четверть жалованья секретарши страховой конторы и десятую долю жалованья очаровательно распутной актрисы), то ей было так же трудно разузнать о нужном ей враче, как обнаружить новое месторождение алмазов. Она расспрашивала шепотом сотрудниц Корлиз-Хук, намекала об этом Мальвине Уормсер, пока наконец вспомнив, что Элеонора Кревкёр безмятежно живет в грехе, не достала адрес спасителя. (У Элеоноры имелось шесть адресов так называемых «специалистов» с гарантией, что они осторожны, недороги и хранят врачебную тайну. Все это вместе с номерами телефонов было аккуратно внесено в черную записную книжечку.)

Особенно ей рекомендовали моложавого итальянца на Ист-Бродвее. Энн отправилась к нему и увидела типичного кинематографического врача — живого, веселого, с закрученными усиками и маленькой бородкой.

— Я… э-э-э… мне надо поговорить с вами конфиденциально, — запинаясь, произнесла Энн, чувствуя себя жалкой провинциалкой, а не уверенной в себе преобразовательницей общества. В приемной, отделенной от всего мира дверьми и портьерами (где их никто не подслушивал, кроме сестры, секретарши и еще одного собрата-спасителя, удобно расположившегося в ожидании за портьерой), Энн решилась:

— Доктор, я работаю в народном доме. У нас есть одна бедная девушка, работница, получающая очень низкую плату, и она… э-э-э… попала в беду. Он не хочет на ней жениться, и родители выгонят ее из дому. Помочь ей — значит сделать доброе дело. У нее, конечно, нет денег, но я… жалованье у меня небольшое, но вам будет сразу же уплачено, если вы берете не очень дорого.

Доктор закашлялся от смеха (он был добродушный человек, помогал трем родственникам в Америке и пятерым в Италии. Играл на кларнете и был первоклассным пловцом). Он наклонился над сидевшей Энн, погладил ее по плечу и ободряюще сказал:

— Ничего, ничего, деточка! С врачом не надо стесняться. Ведь это наше дело! Война… я все понимаю. Может быть, и я уеду на Пьяве, и тогда бог знает, сколько я оставлю здесь обиженных девушек! Конечно, военное время… Совершенно нормальное явление, милочка. А вы, наверное, восхитительная возлюбленная! Когда у вас в последний раз были?..

— Когда… Я же вам говорю, это не для меня! Как вы могли подумать? Просто смешно! Я повторяю: это одна еврейская девушка, моя подопечная.

— И вы собираетесь платить за нее из вашего жалованья сотрудницы благотворительного учреждения? Гм. Ну что же, придется вам… ведь и врачам нужно, знаете, жить… придется попросить вас уплатить за нее вперед.

— Хорошо. Сколько?

— Ну-у… Скажем, пятьдесят долларов. Это минимальная плата, с моей стороны это чистая благотворительность.

— Хорошо. Когда мне привести ее? Я захвачу с собой деньги. А сколько вы возьмете за то, чтобы подержать ее здесь или где-нибудь в другом месте дня три — четыре после операции, чтобы все сошло благополучно?

— Десять долларов в день. У меня наверху отличная комната. В эту плату входит и сиделка на часть дня, и я сам буду присматривать за ней, как за родной сестрой. Не беспокойтесь. Вы будете довольны. Держу пари, вы станете присылать ко мне всех своих подопечных. Вы порядочная образованная девушка, я сразу это понял… Я просто шутил.

Энн пошатывало, когда она брела к метро. Странно, какую слабость она чувствовала в последнее время.

Направляясь к доктору, она взвешивала, не воспользоваться ли и ей его услугами. Нет, это исключено! Невозможно!

Это не был физический страх. Она не сомневалась, что этот развязный наглец хорошо знает свое дело. Но даже если бы опасность существовала, она и тогда не испытывала бы страха. Она сейчас не боялась умереть. Напротив, смерть была бы отличнейшим выходом. Но ей, сотруднице Корлиз-Хук, целнтельнице страждущих душ и голодающих кошельков, казалось унизительным отдать себя в руки этого резвого шарлатанишки.

В последние дни она твердо решила последовать примеру Тесси. Но, очевидно, этот путь для нее закрыт.

Самоубийство?

Но она только и могла, что повторять про себя это слово. «Самоубийство». Для нее оно было нелепым, лишенным смысла набором звуков, вроде «абракадабры», и никак не означало поступок, который способна деловито совершить практичная Энн Виккерс. Торжественно затыкать дурацкими комками бумаги щель под дверью и потом открыть газ! Надеть лучшую ночную рубашку и, тщательно выбрав позу, выстрелить себе в лоб! Какая чушь!

«Либо у меня не хватает воображения, либо его слишком много — не пойму!»

Рожай в таком случае! Покрой себя позором! Пускай! Перемени фамилию, уезжай с ребенком и честно работай судомойкой!

«Да, легко говорить! — издевалась она над собой. — Но понравится ли еще тебе мыть посуду до конца своих дней? И еще неизвестно, справишься ли ты с этой работой!».

О господи! Где же выход для женщины, которая была так глупа, что забыла про свое достоинство, про свое «я» и всю себя отдала другому человеку; которая была так наивна, что поверила мудрецам, проповедующим, будто любовь благороднее холодного бесчувствия или жеманной робости; которая приняла за правду легенду о том, что «Тристан и Изольда» и «Ромео и Джульетта» и «Песнь песней» Соломона, читаемая со всех протестантских кафедр, благороднее сентенций Полония? В чем же выход для женщины, которую в соответствии со своими обычными биологическими принципами создал всемогущий бог, а не секретарь ХАМЖ?

Операция у Тесси прошла благополучно и без всяких последствий (в отличие от многих других случаев, как вынуждена была признать Энн). Через неделю она уже вернулась на работу. Она была притихшая и без кровинки в лице, так что румяна еще заметнее выделялись на щеках, зато она была спасена от общественной смерти.

Они подружились — Энн и работница из меховой мастерской. Тесси узнала массу неприличных, но увлекательных вещей от своего итальянского доктора и бойкой сиделки. Энн услышала от Тесси (не поднимая глаз от майоликового сервиза), что после пяти месяцев аборт бывает смертелен.

А она уже три месяца шла по этому опасному пути.

От Лейфа Резника не было писем две недели, да и то последнее содержало вымученно шутливый рассказ о пьяном полковнике и несколько слов о дальнейшем сближении с Бирнбаумами… и какой умница этот старый адвокат, и какие очаровательные девушки Лия и Дорис.

Ни слова о том, когда его пошлют во Францию, когда он будет проезжать через Нью-Йорк.

«Я должна его повидать! Я поеду в лагерь! Может быть, он удивляется, отчего я не еду, думает, я не хочу», — в сотый раз терзала она себя и в сотый раз добавляла: «Глупости, не такой уж он робкий ягненок. И не бессловесное существо. Он дал бы знать, если бы хотел».

Но, несмотря на все свои мучения, Энн должна была сознаться, что никогда еще она не чувствовала себя так хорошо. Она могла работать по четырнадцать часов в сутки. Она махнула рукой* на свою репутацию среди сотрудников Корлиз-Хук и от этого действовала еще более отважно и энергично. Она где-то раскопала торговца, который прошел попеременно стадии еврея-бедняка, потом благоденствующего еврея-антисемита, а сейчас находился на той высшей ступени богатства, когда мог позволить себе оказывать евреям покровительство. Энн уговорила его открыть в своем поместье в Лонг-Айленде лагерь для еврейских бойскаутов. (Будь там известно имя Энн, ее и по сей день проклинали бы жившие в Лонг — Айленде по соседству с лагерем и евреи и христиане, которые просыпались чуть свет от того, что потомки Гидеона плескали водой из фонтана на лужайку и распевали во все горло: «А путь-дорога вьется, вьется!»)

Она заставляла своих подопечных как следует убирать классы. Она безжалостно уволила целомудренную пожилую даму, преподававшую гигиену половой жизни, и заменила ее легкомысленной молодой женщиной, но зато более осведомленной. (Все работники народного дома, особенно заведующая, вслух возмущались подобным жестокосердием, но почувствовали большое облегчение, лишившись целомудренной дамы.)

Ходили слухи, что заведующая намерена удалиться на покой и что место ее займет Энн.

Услышав это, Энн помрачнела. Прежде она успеет стать отверженной.

Избегая дружеского любопытства других сотрудников, она, когда удавалось, обедала одна.

Однажды вечером, месяца через три после того, как она проводила Лейфа, она зашла в нижний зал Бреворта, чтобы пообедать в одиночестве. Зал с зеркалами вдоль стен на французский манер гудел от литературных разговоров. Но Энн не знала ни авторов, ни издателей. Она почувствовала себя в безопасности, усевшись за столик у стены. Пошло предвкушая удовольствие от еды, она заказала нашпигованный салом кусок мяса, улиток и го-сотерн. Она подняла голову и постукивала краешком меню по стулу, думая, как бы ухитриться раздобыть бесплатные учебники и дешевого преподавателя для класса русского языка, где занимались две работницы шляпной мастерской и дряхлый, но воинствующий атеист. И вдруг ее рассеянный взгляд сосредоточился. Она похолодела. Из сумятицы незнакомых лиц выделилось вдруг лицо капитана Резника. Но теперь на его плечах красовались не двойные капитанские полоски, а золотые листья майора. И он обедал с девушкой в белом шелковом платье, юной, с зеркально-черными, блестящими волосами. Он был так увлечен, что не заметил, как Энн прошла по залу.

Катастрофа была настолько велика, что Энн ничего не почувствовала.

Она выковыривала вилкой улиток, как серьезная маленькая девочка, играющая ракушками в саду. Но не съела и половины. Так же серьезно она разрезала мясо, но даже не попробовала его.

И тут Лейф поднял глаза и увидел ее. Впоследствии Энн не могла вспомнить, кивнула ли она ему, улыбнулась, сделала вид, что не замечает, или же в смятении проделала и то, и другое, и третье. Он, очевидно, не знал, как ему поступить. Потом, нагнувшись к девушке, сказал что-то настойчиво и нежно и решительно направился к Энн с деланной улыбкой на лице. Склонившись, он поцеловал ей руку с изысканностью испанского гранда и пробормотал:

— Дорогая! Как чудесно! Я только полчаса как приехал. Собирался сразу же тебе звонить. Мне пришлось сопровождать дочь одного моего друга… она там за столиком… Лия Бирнбаум, очень милая девушка из Скрэнтона, ребенок еще, конечно… я обещал ее отцу показать ей город. Я только отвезу ее в отель и после восьми освобожусь, самое позднее в девять. Ты непременно должна выпить с нами кофе, когда кончишь обедать. Она будет ужасно рада с тобой познакомиться. Конечно, она еще ребенок, Backfisch,[96]Девочка-подросток (нем.). хотя и очень умная для своего возраста. Я ей, конечно, все рассказал про тебя, какую ты замечательную работу ведешь и… о, она будет ужасно рада с тобой познакомиться и… послушай! Ты свободна после девяти или, для верности, после половины десятого? Мне еще надо кое-кого повидать. Ты не могла бы зайти в «Эдмонд»?

Она молча ждала, пока он кончит барахтаться, ни разу не протянув ему руку помощи. Потом мрачно ответила:

— Нет, это невозможно. Но мне очень нужно тебя видеть. Приходи в Корлиз-Хук в десять, если хочешь. Успеешь за это время распрощаться со своей Лией. Ах, извини. Так ты придешь в десять?

— Д-да… Хорошо.

Она не стала пить с ними кофе. Она молча ушла. Она была уверена, что он опоздает, но он явился за десять минут до назначенного часа. «Ну ясно! Плохой же я психолог. Он должен был прийти раньше. Это дает ему возможность чувствовать себя правым», — размышляла Энн по дороге из своего кабинета в коридор первого этажа, где ее ждал Лейф.

Странно, что лицо, прежде выделявшееся в любой толпе, казавшееся особенным и милым, сейчас, среди учащихся, которые шушукались в коридоре, выглядело чужим и заурядным.

— Спустимся вниз. Там нам не помешают, — сказала она и повела его в клубную комнату Д, где Тесси призналась ей и где она призналась сама себе.

Она чинно села в кресло. Впоследствии, вспоминая это свидание, она ненавидела себя за эту надменную чопорность. Отчего она не разбушевалась — величественная в своей ярости?

Он закрыл дверь и стоял, придерживаясь за стену вытянутыми пальцами правой руки. Он чуть не плакал.

— Энн! Энн! Почему ты такая? Что я сделал? Я хотел устроить тебе сюрприз!

— Ты мне его устроил! Прости! Прошу тебя, будь честен. Я все могу вынести. Ты помолвлен с этой девочкой Бирнбаум?

— Помолвлен? Что ты, бог с тобой!

— Значит, мы с тобой можем сочетаться счастливым браком?

— Должен сказать, моя милая, что в твоем голосе я не слышу, чтобы тебе безумно этого хотелось.

— А тебе?

— Отчего же? Я хочу.

— Когда? Ты, очевидно, на пути во Францию?

— Для тебя очевидно даже то, чего вовсе нет! Прости, я не хотел… Дело в том, что торопиться незачем, у нас есть время, чтобы проверить, чего мы действительно хотим. Видишь ли, меня оставили при лагере, я получил майорский чин, ты, наверно, заметила! Может быть, мне и совсем не придется ехать во Францию. Так или иначе, несколько месяцев я еще пробуду в Леффертсе.

— Ах так! Тогда, разумеется, спешить некуда. — Она изо всех сил старалась, чтобы в словах ее не зазвучала горечь, но это ей не удалось. — Поздравляю. Ты, правда, даже не удосужился сообщить мне об этом и вообще не писал.

— Я был ужасно…

— Мне необходимо выяснить положение. Я не собираюсь вмешиваться в твою жизнь… то есть собираюсь, но в определенных пределах. Просто я хочу знать, как мне быть дальше. Ты любишь Лию, так ведь? Я наблюдала за вами.

— Да. Как старший брат.

— Хм!

— Ну и что тут такого? Холостяцкая казарменная жизнь…

— А, вот что! У меня… у нас с тобой… будет ребенок.

— Боже мой!

— Меньше чем через шесть месяцев. Ну так что?

— О, я женюсь на тебе! Черт возьми, я женюсь на тебе! Я сдержу свое слово!

— Вот все, что я хотела знать. Я не буду твоей женой. Будь добрее с Лией! Спокойной ночи!

Она выбежала через боковую дверь прежде, чем он успел остановить ее, примчалась к себе в комнату и приготовилась плакать, но не заплакала. Вместо этого она вдруг расхохоталась, присев на краешек кровати с запретной папиросой в зубах и чувствуя себя свободной и полной решимости. Плакать? Нет, все это только смешно! Уж слишком законченная картина: невинная провинциалка, обманутая столичным соблазнителем, который находит богатую невесту и жаждет уклониться от брака со своей жертвой.

Плачь, поруганная, обманутая красавица, обезумевшая от горя! Явись, разгневанный отец с длинными бакенбардами и дробовиком в руках! На телефонной книге, на которой театральный бутафор начертал слово «Библия», дай клятву Всевышнему о мести! Вернись, бравый капрал, друг детских лет, проявивший чудеса героизма на войне. Будь тут как тут, с мешками золота, веди ее к алтарю, не откладывая счастливого мига, дабы спасти ее от позора, и пусть вероломный Лафайет Резингтон погибнет под колесами мстящего за нее нью — йоркского экспресса!

«Именно это я и чувствую! В сущности, его вины тут не больше, чем моей, и что самое забавное — мне совсем не хочется быть его женой. Совсем!»

Тяжело ступая, она подошла к комоду, достала его поношенные красные шлепанцы из-под белья, отделанного лентами, которые она купила специально ради него. Она хотела засмеяться над собой, над шлепанцами. Но ничего не вышло. Она сунула шлепанцы в стенной шкаф, и прошло некоторое время, прежде чем она опять была в состоянии думать.

«Я почему-то не чувствую себя грешной и опозоренной. Я не собираюсь бросать работу. Хотя именно этого требует традиция всех романов и проповедей. У меня будет ребенок-это совершенно нормально и имеет не больше отношения к моей нравственности и работе, чем если бы я заболела брюшным тифом, но зато это в тысячу раз интереснее. Лейф! Ты дал мне любовь. Я любила! И я благодарна тебе за это. А сегодня ты освободил меня от себя. Быть может, отныне я стану человеком, а не только серьезной молодой женщиной, которая преподавала в воскресной школе и читала Веблена. И у меня непременно родится девочка. Какая ей предстоит увлекательная жизнь, всему ее поколению! Только… господи, до чего же мне страшно!»

Читать далее

Комментарии:
Написать комментарий

Комментарии

Добавить комментарий