Read Manga Dorama TV Libre Book Find Anime Self Manga GroupLe
Гарнитура: Тип 1 Тип 2 Тип 3 Тип 4 Тип 5 Тип 6 Тип 7 Тип 8 Размер: A A A A A A

Онлайн чтение книги Энн Виккерс Ann Vickers
ГЛАВА XXII

В течение года, который Энн проработала помощником директора нью-йоркского Института организованной благотворительности, она так часто сталкивалась с отбывшими срок или условно освобожденными арестантками, что не раз вспоминала собственный двухнедельный курс облагораживания и очищения в тэффордской окружной тюрьме. Нельзя сказать, что бывшие арестантки, которых она теперь встречала, заметно исправились. Они выходили из тюрем — даже из самых приличных тюрем, — проникшись отнюдь не чувством раскаяния, а скорее желанием рассчитаться с обществом. Таким образом, собственный опыт побудил Энн заняться тем, что называется пенологией.

Пенология! Наука о пытках! Искусство запирать двери конюшни после того, как украли лошадь! Трогательная вера, что неврастеников, питающих ненависть к законам, установленным обществом, можно заставить полюбить эти законы, если запереть их в вонючую конуру, заставить есть скверную пищу, выполнять однообразную работу и общаться именно с теми людьми, общение с которыми и привело их за решетку. Кредо, исходящее из предпосылки, что бог создал род человеческий с целью ввергнуть большую его часть в вечное пламя и что отдельной личности убивать грешно, а Государству убивать убийц похвально. Теория, согласно которой люди, подобранные специально по способности истязать непокорных арестантов, если оградить их от гласности, не замедлят молитвами и любовью направить этих арестантов на путь истинный. Наука пенология!

Энн год проработала заместителем директора по воспитанию в Женском приюте Грин-Вэлли в Новой Англии. Здесь она не обнаружила почти ничего такого, на что заключенные могли бы жаловаться, но зато очень много такого, что могло навести на них тоску. В самом деле, едва ли даже самый опытный преподаватель прачечного дела сумеет увлечь своим предметом даму, которая последние десять лет развлекалась тем, что обворовывала магазины и пьянствовала, неоднократно давала себя соблазнять и не раз попадала в тюрьму.

Массивное кирпичное здание приюта стояло на обнесенном стенами участке в предместье одного из городов Новой Англии. Приют построили пятьдесят лет назад, в те дни, когда тюремные власти твердо верили, что у них нет иных обязанностей по отношению к нарушителям закона — будь то лица шестнадцати или семидесяти шести лет, кретины или психопаты, арестованные за издевательство над детьми или за несоблюдение обрядов дня субботнего, — кроме как заставлять их работать, держать их в трепете и под надежной охраной.

За кирпичным административным зданием с остроконечной крышей и высоченным флагштоком находился тюремный корпус. Самая тщательная уборка не могла бы очистить от вшей и тараканов это здание, в котором не было никаких гигиенических приспособлений, кроме ведер, кувшинов и тазов. Помещения не хватало. Члены сменяющих друг друга законодательных собраний штата, эти волею божией выразители чаяний народа, отказывались понять (несмотря на неоднократные указания Комиссии по надзору за тюрьмами), что если за пятьдесят лет население штата удвоилось, то население тюрем тоже могло возрасти. В камерах — деревянных каморках восьми футов в длину, семи в ширину и семи в высоту с зарешеченными окнами, — куда пятьдесят лет назад помещали одного арестанта, сейчас задыхались двое, а многие спали на койках в коридорах, между тем как законодательные собрания дебатировали вопрос о размере штрафа за незаконную ловлю форели. Скудную почву приютского участка столько раз посыпали шлаком, что, несмотря на все старания копавшихся в ней арестанток, там не росли ни цветы, ни травы.

Однако со всем этим мужественно боролись служащие Грин-Вэлли — начальница, помощница, врач, экономка, а теперь еще и Энн Виккерс. Они жили в скудно обставленных комнатах, получали ничтожное жалованье и питались немногим лучше арестанток. Они отменили работу по контрактам, они старались соединить тюремный труд с обучением ремеслу. Несколько арестанток, попавших в тюрьму кокаинистками и яростными врагами общества, действительно вышли оттуда со страстным желанием исправиться… И если им случайно везло, им милостиво разрешали по четырнадцать часов в сутки стряпать и мыть посуду и обращались с ними не как с преступниками, а как с добродетельной прислугой.

Замечательные женщины работали в Грин-Вэлли, и вовремя редких полуночных сборищ, когда вся компания наслаждалась горячим какао, Энн полюбила их не меньше, чем Мальвину Уормсер и Мейми Богардес.

Энн с успехом работала в тюрьме. Ее воображению уже рисовались тюрьмы будущего в виде некоего сочетания больницы, ремесленного училища, психоаналитической лаборатории и старинного английского сада. Она добьется влияния. Она заставит членов законодательных собраний понять, что больные духом требуют более неустанных забот, чем больные телом.

В течение года — все это время она жила главным образом верой, бульоном и преподаванием — Энн изучала социологию, в частности криминалистику, в аспирантуре Колумбийского университета и три раза в неделю вела занятия в исправительном заведении для женщин. Она снимала квартиру пополам с Пэт Брэмбл, которая подвизалась теперь в качестве агента по продаже недвижимости, но все еще сохраняла девственность и очарование дикой розы. Впрочем, когда Пэт нужно было заставить клиентов произвести окончательный расчет, аромат дикой розы бесследно улетучивался. И каждую субботу Энн ухитрялась провести вечер в блаженной праздности с Пэт, Мальвиной Уормсер или с Линдсеем Этвеллом.

Когда Энн возвращалась из Европы, Линдсей прислал ей радиотелеграмму на борт корабля. Он часто приходил к ней, но был таким же безобидным, как любезные молодые люди из тех «многообещающих молодых людей», так никогда и не выполняющих этих обещаний, которые вечно торчали в квартире Пэт и помогали мыть посуду в благодарность за ужин. Вначале Энн возмущалась (этого не чужды даже женщины, мечтающие сделать карьеру), что Линдсей явно не считает ее достойной ухаживания, но вскоре поняла, что он просто устал. Он воевал, вечно с кем-нибудь воевал. То он участвовал в войне миллионов между железной дорогой и угольной шахтой; то вел дело о завещании, в котором одна шайка расточителей пыталась отнять у другой шайки расточителей состояние, выжатое скончавшимся скрягой из патентованных средств; а порою — правда, это бывало не часто — оспаривал постановление суда против какого-нибудь профсоюза. Когда Линдсей вел такие дела, Энн давала волю своим радикальным взглядам и страшно радовалась, а он со вздохом говорил: «Да, они славные ребята, эти профсоюзные лидеры, но в нынешнем году они совершили большую ошибку. Они не сумели напять таких здоровенных головорезов, как коммунисты, и поэтому их стачка провалилась».

Линдсей являлся в квартиру, совершенно изнемогая от усталости. Казалось, общество Пэт, не менее общества Энн, приносило ему мир и покой. Вскоре он переставал тереть воспаленные глаза и бормотал: «Не могли бы вы обе составить мне компанию на сегодня?» Он возил их по ресторанам, о существовании которых они в жизни не слыхали, в тайные бары — порождение сухого закона, — с настоящими винами, доставленными контрабандой на французских грузовых судах. Прощаясь, Линдсей говорил: «Спокойной ночи» — и ласково целовал обеих.

Энн лежала без сна — всего минутку, не больше, — чтобы помечтать о своей дочери Прайд. Ведь она, пожалуй, похожа на Линдсея.

Но истинным кладом, который обрела Энн в том году, был не Колумбийский университет, не ее ученицы-заключенные и даже не Линдсей Этвелл, а доктор Джулиус С. Джелк, профессор социологии вышеупомянутого университета.

Это был настоящий пивной бочонок на ножках, любитель бильярда, портвейна, Джеймса Брэнча Кэбелла и белых замшевых туфель. Свой семинар по криминологии, куда явилась жаждущая знаний мисс Энн Виккерс, он начал так:

— Дамы и господа, нам с вами предстоит изучить современное состояние тюрем в Америке. Мы убедимся, что некоторые из них вполне сносны и гуманны, а некоторые явно никуда не годны и негуманны, и на первых порах эта разница покажется вам существенной. Однако я должен с самого начала предостеречь вас от подобной наивности. Хороших тюрем нет! Хороших тюрем быть не может! Хорошая тюрьма — это все равно, что хорошее убийство, хорошее изнасилование или хороший рак.

Даже в тех случаях, когда, казалось бы, обнаруживается явное превосходство, когда мы видим, что в тюрьме А чище, что вентиляция в ней лучше и что телесные наказания там применяются реже, чем в тюрьме Б, то это еще вовсе не значит, будто она непременно окажется «лучше». Возможно, что в ней без конца прибегают к мелочным придиркам, которые бесят нормального, здорового взломщика и разрушают его психику гораздо больше, чем насекомые или порка. Известно, что даже те из нас, которые уверены, что они не принадлежат к «преступным типам» мистера Ломброзо,[121]Ломброзо, Чезаре (1836–1909) — итальянский ученый-криминалист, основоположник антропологической теории уголовного права. Считал, что биологические и физиологические факторы являются главными причинами преступности; исходя из психолого-физиологической характеристики человека, Ломброзо определял типы так называемых «прирожденных преступников», полностью игнорируя при этом социальные моменты. предпочитают провести каникулы в неряшливой хижине дровосека, нежели в уютной вилле какой-нибудь самодовольной и сварливой бабы. Что такое «хорошая тюрьма»? Хорошая для чего? Для чего угодно, лишь бы не нарушить душевный покой респектабельных личностей вроде нас с вами?

Тюрьма, даже самая лучшая, такая противоестественная форма изоляции от нормальной жизни, что она — подобно слишком любящим родителям, слишком ревностной вере и всем прочим благонамеренным способам насилия над личностью — всячески препятствует своим жертвам по выходе на свободу занять какое-либо естественное место в обществе. Наихудшая же тюрьма (а просто поразительно, до чего много тюрем можно отнести к числу наихудших в нашу эпоху нежной гуманности образца 1923 года) чуть ли не научно приспособлена для того, чтобы насильственно развивать каждую из тех антисоциальных тенденций, за которые мы, очевидно, и заключаем людей в тюрьмы. (Я говорю «очевидно», ибо на самом деле мы заключаем людей в тюрьмы лишь потому, что не знаем, как еще с ними можно поступить, и таким образом — все равно, полицейские ли мы, судьи или просто обыватели — прячем их от себя, тем самым доказывая, что мы, взрослые люди, в умственном отношении стоим ничуть не выше страусов.) Человек, который ненавидел своих хозяев, выходит из тюрьмы, возненавидев всех на свете. Человек, сексуально ненормальный, выходит из тюрьмы сексуальным маньяком. Человек, которому доставляла удовольствие драка с пьяными собутыльниками в пивной, выходит из тюрьмы с желанием убить полицейского, — впрочем, это, пожалуй, и не такой уж скверный результат тюремного заключения, если учесть, что в большинстве городов и поселков испытание умственных способностей полицейского состоит в том, что он должен обладать весом в сто девяносто фунтов и черепом, равно непроницаемым и для дубинки и для вежливого обращения.

Я дам вам формулу, с помощью которой вы сможете определить здравый смысл и мыслительные способности всех чиновников, всех лиц, имеющих прямое и непосредственное отношение к тюрьмам: любой обладающий здравым смыслом тюремный служащий втайне уверен (независимо от того, что он говорит и пишет), что тюрьмы всех видов — и хорошие и плохие-необходимо уничтожить.

Что же должно занять их место? Сто пятьдесят лет назад большинство даже из числа тех представителей власти, которые считали, что пытки (метод, до сих пор еще чрезвычайно модный в Соединенных Штатах под названием «третьей степени») позорны и бесполезны, все еще не знали, чем следует их заменить. Не сомневаюсь, что в частных беседах они говорили: «Теоретически я против пыток, но ведь в конце концов я закаленный криминалист-практик, и пока мы не найдем ничего лучшего, нам придется и дальше применять дыбу и «железную деву». Хотя, как человек гуманный, я думаю, что, растягивая мерзавца на дыбе, следовало бы подкладывать ему под голову мягкую подушечку».

Пожалуй, мы не можем завтра закрыть все тюрьмы и выпустить на свободу всех так называемых преступников, хотя, разумеется, мы именно это и делаем, но только в рассрочку, отпуская их до окончания срока. Нет. Общество не может освободить жертвы, которые само же общество сделало непригодными для свободы. Конечно, поскольку до наступления Христова царства на земле все еще остается несколько столетий, рекомендуется по возможности улучшить санитарные условия и освещение в тюрьмах, чтобы заключенные там живые мертвецы могли влачить свое существование с большим комфортом.

Однако будьте же последовательны и не воображайте, что, забыв сделать своим жертвам прививку, каковая небрежность с вашей стороны обрекла их на оспу, вы можете спасти их или очистить свою совесть, смачивая им виски одеколоном, когда они схватят оспу, хотя сама эта процедура им очень приятна.

Что займет место тюрем? Что-нибудь да займет. В основном такие методы, как освобождение на поруки или условное освобождение для тех, кто нуждается просто в незначительной помощи и перевоспитании. Для нравственно больных и неизлечимых — содержание в закрытых больницах. Наказывать людей, больных нравственно, так же нелепо, как наказывать больных физически. И поскольку революционер в криминалистике, в сущности, гораздо «закаленнее» любого судьи-демократа, он нередко будет приговаривать к пожизненному заключению тех несчастных, которые теперь получают всего лишь пять лет. Если человек безнадежно испорчен, если он одержим манией убивать, насиловать, мучить детей, то пять лет тюрьмы его не исправят. Его надо изолировать навсегда, причем не из мести, а по той же причине, по какой мы изолируем неизлечимых носителей тифозной инфекции. Но только я хочу, чтобы решение о его «неизлечимости» выносил не судья, который изучал психиатрию, играя в покер или совершая увеселительные поездки к морю с ведущими политическими деятелями округи, а опытные психиатры… если таковые существуют. Если же их не существует, то давайте на некоторое время закроем Вест-Пойнт и Аннаполис[122]Вест-Пойнт — Военная академия США; Аннаполис — Военно-морская академия. и посмотрим, не будет ли полезнее для общества готовить не разрушителей, а исцелителей.

Подлость преступников — излюбленная тема застольных бесед. Но бесполезность тюрем — тема, столь же малознакомая так называемым интеллигентам, как телеология жителей Тибета. Начатки знаний по некоторым вопросам социологии распространились довольно широко и поэтому можно ожидать, что даже бродяга, почтенный священник с Пятой авеню или президент Соединенных Штатов имеют элементарное понятие о том, что война и капитализм — способ развития экономики, обеспечивающий только личную выгоду наиболее изворотливых представителей рода человеческого, — отнюдь не являются ни священными, ни вечными. А вот то, что тьма, вонь, повиновение низшим, образ жизни, сочетающий в себе ужасы штыкового боя с мелкой подлостью деревенской сплетни, отнюдь не являются лекарством от сложных душевных болезней, — эта теория в наши дни для большинства судей, адвокатов, тюремщиков, законодателей и простых граждан остается такой же книгой за семью печатями, какой она была для кровавой выгребной ямы тюрьмы Ньюгет сто лет назад.

Рядовой гражданин, услышав о гнусных преступлениях, всякий раз восклицает: «Мы должны увеличить сроки тюремного заключения!» В своем отвращении к преступности он совершенно прав. Однако ему следовало бы сказать нечто совершенно иное, а именно: «Коль скоро преступность растет, стало быть, тюремная система никуда не годится. Мы должны попробовать что-нибудь другое».

К нашему следующему занятию прошу вас прочитать…

Энн вышла из аудитории несколько сбитая с толку. К чему тогда все ее планы убедить публику в необходимости «хороших» тюрем? Впрочем, она должна и дальше делать свое дело… Ведь всякое хорошо сделанное дело в конце концов несет в себе элементы саморазрушения — для того, чтобы его место могло занять нечто более значительное, подумала она.

Энн сдала экзамен в Комиссии гражданской службы штата Нью-Йорк. Через несколько недель она получит этот символ монастырской учености, степень магистра искусств (странный мистический титул!). Она отправилась к профессору Джелку и с горячностью заявила:

— Я видела хорошее исправительное заведение — Грин-Вэлли. Я собиралась остаться в Нью-Йорке. Но теперь я хочу увидеть самую плохую из всех тюрем. Иначе я никогда ничего не пойму в пенологии. Что вы мне посоветуете?

— Что ж, плохих тюрем сколько угодно. Вы имеете в виду тюрьму для женщин? Пожалуй, одна из самых скверных — это женское отделение каторжной тюрьмы Копперхед-Гэп в штате N. Но устроить вас туда будет нелегко. Должности тюремных надзирательниц, особенно в отсталых штатах, обычно приберегают для тех родственниц местных политиканов, которые по своему ничтожеству и невежеству не способны даже пасти свиней. Впрочем, имеется одна возможность: миссис Элберт Уиндлскейт, член Комиссии по надзору за тюрьмами штата, супруга, если не ошибаюсь, одного из местных финансовых воротил. Дама необыкновенно щедрая и высокоинтеллектуальная, но совершенно невыносимая.

Я встречаюсь с ней на съездах тюремных деятелей. Она мне пишет — боже мой, что она мне пишет! Предлагает кастрировать преступников. Разумеется, она слишком тонко воспитана, чтобы говорить об этом прямо, и только любит об этом помечтать. Я ей напишу. Кстати, если вы поедете в Копперхед, — там сидит моя приятельница Джесси Ван Тайл. Осуждена на три года по обвинению в преступном синдикализме. Замечательная женщина!

Мисс Энн Виккерс, магистр искусств, была назначена старшей воспитательницей и старшим клерком (общее жалованье 1 300 доллларов в год плюс квартира и довольствие) женского отделения Копперхед-Гэпа, в штате, покровителем которого среди святых был Уильям Дженнингс Брайен.

Мальвина Уормсер сказала: «Отлично! Если ты выдержишь три месяца до середины осени, то на октябрь мы поедем ко мне на дачу».

Пэт Брэмбл сказала: «Сколько ты будешь получать? Господи, только и всего? Брось ты это дело. Давай лучше продавать недвижимость».

Линдсей Этвелл сказал: «Копперхед-Гэп? Не знаю, что они там делают с женщинами, но у меня был один клиент, который угодил туда за подлог, а вышел убийцей. Впрочем, не будем преувеличивать; мир становится лучше, и тюрьмы тоже. Мы покончили с пытками… Энн! Сегодня такой душный вечер… Я думаю съездить на месяц в Шотландию… Давайте погуляем по Риверсайд — Драйв».

Они сидели на скамейке над Гудзоном. Жара окутала Нью-Йорк тропической истомой. Скамейки на протяжении многих миль были заполнены влюбленными парочками. Мимо прогуливались моряки в обнимку с шумливыми девицами. Флот стоял на рейде, лучи судовых прожекторов сталкивались в небе, и с противоположного берега, словно звон тамтамов в тропическом лесу, доносились металлические звуки духовых оркестров из парка Пэлисейд.

— Энн! — со вздохом произнес Линдсей. — Я понимаю, что всю прошлую зиму бессовестно злоупотреблял вашей добротой. Я вижу теперь, что без всякого на то права считал само собою разумеющимся, будто вам должно нравиться возиться со мной, когда я прихожу усталый. Я действительно страшно устаю, но отдых наводит на меня тоску. Вы просто спасли мне жизнь.

Он сжал ей руку, но ладони у обоих были влажные, и он тут же прервал пожатие. Энн еще долго ощущала это прикосновение, и оно даже заставило ее очнуться от оцепенения, навеянного зноем.

— Вы такая настоящая, Энн. С вами не нужно беспрерывно притворяться. Вы не тщеславны, не эгоцентричны и не оцениваете мужчин пропорционально той пользе, какую можно из них извлечь. Очевидно, именно потому, что с вами я чувствовал себя как дома, я не осознал, как бесконечно дороги вы мне стали. Меня пробудило ваше чудовищное намерение ехать в Копперхед — Гэп, в это карманное издание ада. Остановитесь! Это — безумие! Давайте поедем вместе в Шотландию, — разумеется, как законные супруги. Вам наверняка понравится бродить по Троссексу.

— Если б вы в меня страстно влюбились…

— Так оно и будет!

— Если б это было так, вы схватили бы меня в охапку, ни о чем не спрашивая, а не аргументировали бы, словно на официальном утверждении завещания. Впрочем, я ни за что на свете не откажусь от возможности объявить войну Копперхед-Гэпу. Почти ни за что на свете. Да.

Потом Энн жалела, что не вынудила Линдсея обнять ее, взять над нею верх. Но когда она с такой отчаянной ясностью увидела его добрые глаза, было уже слишком поздно. В чем заключаются «женские уловки», о которых она читала в романах? Неужели она не может их усвоить: говорить комплименты, изображать застенчивую сдержанность и тоскливую задумчивость, дрожать от волнения, когда он пожимает ей руку, внушить ему мысль, что она трепетная тайна, которую он должен разгадать.

«Другими словами, лгать и разыгрывать комедию. К чертям!» — сказала Энн.

Ложась в свою одинокую, жаркую июльскую постель, Энн иронически процитировала Линдсея: «Мир становится лучше — мы покончили с пытками».

Читать далее

Комментарии:
Написать комментарий

Комментарии

Добавить комментарий