Гарнитура: Тип 1 Тип 2 Тип 3 Тип 4 Тип 5 Тип 6 Тип 7 Тип 8
Размер: A A A A A A

Онлайн чтение книги Обман Deception on His Mind
Глава 3

Поиск подходящего маршрута в Эссекс можно считать неудачей, даже если вы его нашли, а если не нашли, то это тоже неудача. Барбаре предстояло сделать выбор: либо пересечь бо́льшую часть Лондона, прокладывая путь в сплошном потоке машин, либо поехать по незнакомой дороге М25, предназначенной для большегрузных автомобилей и проложенной по дуге за границей мегаполиса; даже в самые лучшие времена тому, кто решался ехать по ней, следовало позабыть о планах добраться вовремя до места назначения. Какой выбор ни сделаешь, придется обливаться потом. Приближение вечера не подарило и малейшего намека на то, что жара хоть немного спадет.

Барбара выбрала дорогу М25. Бросив на заднее сиденье рюкзачок, бутылку «Волвика», пакет чипсов, персик и блок сигарет «Плейерс», она отбыла в предписанный начальством отпуск. То, что это не был отпуск в полном смысле слова, ничуть ее не волновало. Если бы ее спросили, как она провела время вдали от Нью-Скотленд-Ярда, она бы ответила: «О, я побывала на море».

Въехав в Балфорд-ле-Нец, Барбара проехала мимо церкви Святого Иоанна как раз тогда, когда башенные колокола пробили восемь часов. На первый взгляд, этот приморский городок не сильно изменился с тех времен, когда она ежегодно проводила здесь каникулы со своей семьей и друзьями своих родителей, милыми толстяками Дженкинсами – Берни и Бетт, – которые ежегодно покидали свой дом в окрестностях Лондона, в Актоне, и катили на восток, к морю, на своем щеголевато отполированном «Рено», вместе с покрытым пятнами ржавчины «Воксхоллом» Хейверсов.

Окрестности Балфорда-ле-Нец также не изменились с того времени, когда Барбара была здесь в последний раз. Поля пшеницы на полуострове Тендринг, простирающиеся к северу от Балфорд-роуд до Уэйда; приливно-отливное болото, в которое впадали и Балфордский канал, и сужающаяся к устью речушка Твизл. Во время прилива Уэйд превращался во множество выглядывающих из воды болотистых островков. После того, как вода сходила, она оставляла после себя толстые наносы грязи и песка, густо покрытые длинными скользкими нитями водорослей. К югу от Балфорд-роуд виднелись дома, окруженные чахлыми деревьями и стоявшие, как и тогда, небольшими анклавами. Некоторые из этих невысоких, словно припавших к земле домиков с оштукатуренными стенами использовались как летние коттеджи, в которые, спасаясь от жары, целыми семьями – как и семья Барбары, – приезжали жители Лондона.

В этом году, однако, она приехала сюда не ради спасения. Ветерок, проникавший в раскрытое окно автомобиля, слегка шевелил пряди неказистой прически Барбары, но не приносил прохлады, поскольку воздух был таким же жарким, как в Лондоне, который она покинула несколько часов назад.

На пересечении Балфорд-роуд и Хай-стрит Барбара, притормозив, задумалась, куда ехать дальше. Поскольку она выехала, что называется, в никуда, надо было решить, где остановиться. В желудке у нее урчало, следовательно, надо было где-то перекусить. Она была в полном неведении относительно того, какие следственные действия предпринимаются в ходе расследования причин смерти пакистанца; значит, необходимо было также выяснить, в чем преуспели местные копы.

В отличие от своего начальника, которого, казалось, никогда не заботило качество пищи, Барбара всегда проявляла должную заботу о своем желудке. Следуя своему правилу и сейчас, она повернула налево, на плавно спускающуюся вниз Хай-стрит, откуда сразу же открылся вид на море.

Как и во времена ее детства, в Балфорде было изрядное количество мест, где можно утолить голод, и, как оказалось, большинство этих заведений не изменилось с тех времен – лишь кое-где были перекрашены стены. Она подъехала к ресторану «Волнорез», расположенному – видимо, в этом был скрыт некий зловещий смысл – рядом с бизнес-центром «Д.К. Корни», вывеска над входом в который сообщала, что там размещены офис похоронного бюро и компании, занимающиеся строительством, внутренней отделкой и теплоснабжением. Видимо, так выглядит реальное воплощение принципа «одного окна», подумала Барбара. Она припарковала свой «Мини», заехав передним колесом на поребрик, и пошла выяснить, чем потчуют в ресторане «Волнорез».

Меню показалось ей небогатым; очевидно, такого же мнения придерживались и другие желающие поесть, поскольку, несмотря на обеденное время, кроме нее, в зале никого не было. Барбара расположилась за столиком возле двери, надеясь подышать свежим морским воздухом, если какой-либо случайный бриз вдруг решит по рассеянности задуть. Подойдя к стойке, над которой возвышалась ваза с пластиковыми гвоздиками, она взяла ламинированную папку с меню. С минуту обмахивалась ею, как веером, а потом, пробежав глазами по строчкам меню, решила, что солидные порционные блюда – это не для нее, хотя и цена их была весьма невысокой (свиные сосиски, бекон, бифштекс, сардельки, почки, гамбургер, котлеты из баранины – в качестве гарнира предлагались помидоры, яйца, грибы и жареный картофель; и стоило такое блюдо всего 5,5 фунта). Она остановила свой выбор на гренках с сыром – фирменном блюде этого ресторана. Заказ приняла молоденькая, почти подросток, официантка, подбородок которой был украшен по центру большим пигментным пятном с бородавчатыми наростами. Не прошло и минуты, как Барбара поняла, что ресторан «Волнорез» предлагает ей собственный вариант получения за одно посещение всего, что ей необходимо.

Рядом с ящиком для столовых приборов лежала малоформатная местная газета. Чтобы взять ее, Барбара прошла по залу, стараясь не обращать внимания на противный чавкающий звук, который издавали ее кроссовки при ходьбе по липкому ресторанному полу.

На первой полосе сверху синими буквами было напечатано « Тендеринг Стандарт». Ниже, после геральдического изображения льва тянулась надпись «ГЛАВНАЯ ГАЗЕТА ЭССЕКСА». Взяв газету, Барбара вернулась к своему столику и разложила ее на клеенчатой скатерти, расписанной мелкими белыми цветами и заляпанной ранее отобедавшими посетителями.

С прошлого полудня газета была уже изрядно захватана, но Барбару интересовало лишь то, что было напечатано на первой полосе, поскольку смерть Хайтама Кураши явилась, по всей вероятности, первым «вызывающим подозрение преступлением со смертельным исходом», случившимся на полуострове Тендринг за более чем пятилетний период. А раз так, то на нем и было в первую очередь сосредоточено внимание журналистов.

Здесь же, на первой полосе, были помещены фотопортрет убитого и снимок места, где было обнаружено тело. Барбара внимательно рассмотрела обе фотографии.

В жизни Хайтам Кураши выглядел весьма безобидным. У него было симпатичное, но совершенно непримечательное темнокожее лицо. Под фотопортретом было написано, что ему было двадцать пять лет, но выглядел он старше. Причиной этого было мрачное выражение лица, да и лысеющая голова также добавляла ему лет. Само лицо, круглое, как луна, было чисто выбритым, и Барбара предположила, что в зрелом возрасте, доживи до него Хайтам, он стал бы тучным. На втором фото был изображен дот, стоящий на косе у подножия скалы. Он был построен из серого бетона, на поверхности которого ясно проступали вкрапления гравия; дот имел форму шестигранника, и входной проем, ведущий внутрь, располагался почти над самой землей. Барбара и раньше видела это строение. Однажды, гуляя в самый разгар дня со своим младшим братом, они, проходя мимо дота, заметили подростков, мальчика и девочку, воровато оглядывавшихся по сторонам и намеревавшихся залезть внутрь. Брат Барбары наивно поинтересовался, не собираются ли эти ребята поиграть в войну, на что та с иронией в голосе объяснила, что, по ее мнению, они вряд ли думают сейчас о том, как отразить вторжение неприятеля с моря, и приложила немало стараний, чтобы увести Тони от дота.

– Я умею издавать звуки, как при стрельбе из пулемета, им это понравится, – настаивал он, а она убеждала его в том, что стрелять из пулемета еще не время.

Принесли заказанное блюдо. Официантка положила на стол нож и вилку – судя по виду, их вымыли не совсем чисто, – и поставила перед ней тарелку. Принимая заказ, она изо всех сил старалась не смотреть на перебинтованное лицо Барбары, но сейчас, глядя на нее своими честными глазами, сказала:

– Можно вас спросить? Вы не возражаете?

– Принесите лимонад, – сказала Барбара вместо ответа. – Со льдом. А ведь у вас, наверное, есть вентилятор, так почему бы его не включить? Еще немного, и я расплавлюсь.

– Он вчера сломался, – объявила девушка. – Так что извините.

Она приложила палец к пятну на подбородке, глядя на которое, Барбара чувствовала, как аппетит ее улетучивается.

– Я думаю сделать то же самое себе, когда накоплю денег. Поэтому я хотела спросить, это очень болезненно?

– Что именно?

– Ну, ваш нос. Вам ведь исправляли его форму? Ваше лицо перебинтовано после косметической операции? – Она поставила на стол хромированную подставку для салфеток и стала рассматривать свое отражение в ней. – Я хочу сделать свой нос курносым. Мама твердит мне, что мы должны благодарить Бога за то, чем он нас одарил, а я спрашиваю ее, зачем же Бог создал пластическую хирургию, если мы должны довольствоваться тем, что получили от него? Я хочу изменить также и скулы, но сначала нос.

– Это не пластическая операция, – сказала Барбара. – Я сломала его.

– Как вам повезло! – воскликнула девушка. – Ведь вам сделали новый нос за счет государственной службы здравоохранения! А интересно…

Было видно, что в мыслях она уже входит в операционную косметической клиники, гордо неся свой длинный, готовый к операции нос.

– Да, но видите ли, в чем дело, они обычно не спрашивают, какую форму носа вы предпочитаете, – сказала Барбара. – Если бы они потрудились спросить меня об этом, я заказала бы такой, как у Майкла Джексона. Я всегда тащусь от перпендикулярно выставленных ноздрей.

Сказав это, она разложила на столе газету, давая этим понять, что разговор закончен.

Девушка – которую, судя по надписи на жетоне, звали Сюзи, – опершись одной рукой о стол и рассмотрев, что именно Барбара читает, сказала доверительным тоном:

– А вы знаете, им вообще не следует приезжать сюда. Все получилось из-за того, что они приезжают туда, где никто не хочет их видеть.

Барбара отложила газету в сторону и, проткнув вилкой яйцо-пашот[23]Я й ц о – п а ш о т – яйцо без скорлупы, сваренное в кипятке., спросила:

– Прошу прощения, вы о ком?

Сюзи кивком головы указала на газету.

– Да об этих цветных. Ну чего от них можно ожидать? Кроме волнений и шума, что они, кстати сказать, очень неплохо продемонстрировали сегодня днем.

– Я думаю, они пытаются добиться лучшего места в жизни.

– Хмм… Почему бы им не добиваться этого где-нибудь в другом месте? Моя мама говорит, что нас ждут большие неприятности, если мы позволим им поселиться здесь. Вот смотрите, что получается: один из них принимает слишком большую дозу на мысе, остальные начинают буянить и кричать, что это убийство.

– Его смерть связана с употреблением наркотиков? – Барбара, углубившись в газету, начала перечитывать репортаж, стараясь вникнуть во все подробности.

– А с чем же еще? – удивленно произнесла Сузи. – Всем известно, что они глотают мешками опиум и еще бог знает что в своем Пакистане. Они тайно провозят эту дрянь в нашу страну в своих желудках. Когда они попадают сюда, их запирают в домах, где они, поднатужившись, пукают, чтобы наркотики вылетели из них наружу. После этого их отпускают на все четыре стороны. Неужто вы этого не знаете? Я однажды смотрела об этом по телику.

Барбара вспоминала, что говорили в телерепортаже о Хайтаме Кураши. Было сказано, что он недавно прибыл из Пакистана, ведь так? Впервые она задумалась о том, а правильно ли сделала, направившись на всех парах в Эссекс под воздействием телевизионного репортажа и странно-таинственного поведения Таймуллы Ажара?

Сюзи между тем продолжала:

– Но в этом случае один из мешочков лопнул в животе у этого парня, и он пополз умирать в дот. Для того, чтобы не опозорить своих людей. Ведь в этом им не откажешь, верно?

Барбара, снова уткнувшись в газету, начала со всем усердием читать отчет о происшествии.

– А было ли произведено медицинское обследование трупа?

Сюзи, казалась, неколебимо верила достоверности тех фактов, которыми только что поделилась с Барбарой.

– Да все и так знают , что произошло. Кому нужно это обследование? Но как втолковать это цветным. Когда выяснится, что он умер от передозировки, они все равно обвинят в этом нас. Да вы это и сами увидите.

Повернувшись на каблуках, она направилась на кухню.

– А мой лимонад? – напомнила Барбара, услышав, как за Сюзи закрылась дверь.

Оставшись одна, Барбара без помех дочитала газетное сообщение. Покойный, как было установлено, был начальником производства в компании «Горчица и пряности Малика». Как сообщала газета, владельцем компании был местный бизнесмен Акрам Малик, являвшийся, к тому же, еще и членом городского муниципального совета. Через восемь дней, считая от дня смерти – которая, как установил судмедэксперт местного управления уголовной полиции, наступила в ночь с пятницы на субботу, то есть почти за сорок восемь часов до приезда Барбары в Балфорд, – мистер Кураши должен был вступить в брак с дочерью Малика, а следовательно, стать шурином местного политического активиста Муханнада Малика, который после обнаружения тела возглавил уличные выступления с требованием провести расследование. И хотя расследование было начато незамедлительно, о причине смерти до сих пор объявлено не было. Ввиду этого Муханнад Малик заявил, что влиятельные члены азиатской общины возьмут под контроль проведение расследования. «Мы были бы последними глупцами, притворяясь, что не осознаем смысла формулировки «установление истины», когда дело касается выходцев из Азии», – приводила газета слова Малика, сказанные им днем в субботу.

Барбара отложила газету, видя, что Сюзи появилась перед ее столиком со стаканом лимонада, в котором виднелся единственный обещающий прохладу и весь покрытый пузырьками кусочек льда. Поблагодарив девушку кивком головы, она вновь углубилась в газету в надежде найти еще что-либо интересное. Ей надо было подумать.

Барбара почти не сомневалась в том, что Таймулла Ажар также был «влиятельным членом азиатской общины» и должен был, по утверждению Муханнада Малика, выступить в поддержку их общего требования. Отъезд Ажара из Лондона произошел почти сразу же после этого события, что, несомненно, связывало их воедино. Он уже здесь, и Барбара была уверена в том, что встреча с ним – лишь вопрос времени.

Барбара с трудом могла представить себе, насколько обрадуется он ее желанию регулировать взаимоотношения между ним и местной полицией. Впервые до нее дошло, насколько самонадеянным было ее убеждение в том, что у Ажара возникнет необходимость в ее посредничестве. Он был интеллигентным человеком – университетским профессором, – а поэтому должен был понимать, во что он собирается вмешаться. А может, и нет?

Барбара, водя пальцем по запотевшей поверхности стакана с лимонадом, думала о своем. Все, что ей известно о Таймулле Ажаре, она узнала из разговоров с его дочерью. Когда однажды Хадия сказала: «Вчера вечером папа был на занятиях», Барбара решила, что он студент. Думая так, она скорее принимала в расчет возраст этого человека, нежели убеждение в том, что выходцы из Азии приезжают сюда лишь затем, чтобы учиться. Ажар же выглядел, как студент, и когда Барбара узнала, что он профессор микробиологии, ее удивление в большей степени подогревалось желанием узнать его возраст, нежели тем фактом, что общепринятый расовый стереотип имеет исключения. Ему было тридцать пять, и он был на два года старше Барбары. В это было трудно поверить, поскольку выглядел он как минимум на десять лет моложе.

Возраст возрастом, но Барбара понимала, что существует некая naïveté [24]Naïveté – наивность, простодушие (фр.). сопутствующая профессии Ажара. Наука, которой он занимался, создавала вокруг него некую башню из слоновой кости, защищавшую от реальностей повседневной жизни. Все его мысли и заботы сосредотачивались на лабораториях, экспериментах, лекциях и недоступных для понимания простых смертных публикациях в научных журналах. Тонкости полицейского расследования будут для него настолько же непонятными и странными, насколько непонятными и странными покажутся Барбаре безымянные бактерии, видимые только под микроскопом. Политические аспекты университетской жизни – с ними ей пришлось столкнуться при расследовании одного из дел прошлой осенью в Кембридже – не имели ничего общего с политическими аспектами работы полиции. В ее профессии внушительный список опубликованных работ, участие в конференциях и наличие ученой степени не имели такого значения, как опытность и чутье при расследовании убийств. Ажар, без сомнения, поймет это на первой же минуте разговора с руководителем оперативно-следственной группы – если, разумеется, захочет.

Желание узнать, кто руководит расследованием, заставило Барбару вновь взять газету в руки. Если она, предъявив удостоверение, вмешается в расследование, надеясь не дать Таймулле Ажару проявить себя, это поможет ей узнать, кто руководит всем шоу. Она принялась за чтение второй, связанной с убийством, статьи, помещенной на третьей полосе. Имя, которое она искала, встретилось ей в первом же абзаце. Вся публикация была посвящена руководителю оперативно-следственной группы. Не только потому, что это было первым «вызывающим подозрение преступлением со смертельным исходом», случившимся на полуострове Тендринг за более чем пятилетний период, – впервые руководство подобным расследованием было возложено на женщину.

Ее звали Эмили Барлоу, а должность старшего инспектора уголовной полиции она получила в результате недавнего повышения. «И бывает же такое», – пробормотала себе под нос Барбара, и по ее лицу разлилась широкая улыбка, стоило ей прочитать это имя. Ведь все три курса в школе следователей в Медстоне она проучилась, сидя за одним столом с Эмили Барлоу.

Это, решила Барбара, не иначе как хорошее предзнаменование: просвет в тучах, весточка от Бога, или – если вам больше нравится – послание, начертанное красными неоновыми буквами на странице ее будущего. Дело было не только в том, что знакомство с руководителем группы Эмили Барлоу открывало ей доступ к расследованию – эта встреча была для нее очень кстати, поскольку давала надежду на то, что неожиданно подвернувшееся участие в расследовании, а главное опыт, который она здесь приобретет, послужат как нельзя лучше ее быстрому карьерному взлету. Ведь это неоспоримый факт, что не было еще женщины более компетентной, более пригодной для уголовного расследования, более искусной в политике, связанной с полицейской деятельностью, чем Эмили Барлоу. И Барбара понимала, что за неделю работы рядом с Эмили она сможет узнать намного больше того, что написано в любом учебнике криминологии.

В школе следователей, где они учились, Эмили за глаза называли «Барлоу-Ищейка». В мире, где мужчины продвигаются вверх по служебной лестнице лишь потому, что они мужчины, Эмили прокладывала свой путь к чинам в уголовной полиции благодаря тому, что не уступала ни в чем представителям противоположного пола.

– Сексизм[25]С е к с и з м – дискриминация по половому признаку (в особенности дискриминация женщин).? – переспросила она однажды вечером, отвечая на связанный с этим вопрос Барбары (в это время Эмили изо всех сил упражнялась на беговой дорожке), и ответила, ничуть не сбавляя темпа бега: «До этого и не доходит. Когда мужики поймут, что ты прищемишь им яйца, если они поведут себя не так, как надо, то они и не рискнут так поступать. Неправильное поведение, вот как это называется, а не сексизм».

Она продвигалась по службе, имея перед собой одну цель: получить должность начальника полиции. Поскольку Эмили Барлоу в свои тридцать семь лет уже имела чин старшего инспектора уголовной полиции, Барбара была уверена в том, что та без особого труда достигнет поставленной цели.

Барбара торопливо доела свой обед и расплатилась, одарив Сюзи щедрыми чаевыми. Она чувствовала себя намного лучше, чем в предшествующие дни. Снова оказавшись в своем «Мини», повернула ключ в замке зажигания, мотор заурчал. Сейчас она должна во все глаза высматривать Хадию; это необходимо еще и для того, чтобы не дать Таймулле Ажару переступить черту, за которой его могут ждать неприятности. А наградой за эти усилия будет возможность наблюдать, как работает Барлоу-Ищейка, надеясь, что частицы звездной пыли, окружающей блистательного старшего инспектора, возможно, осядут и на ее сержантских погонах.


– Инспектор, хотите, я пришлю вам в помощь Присли?

Услышав этот каверзный вопрос, старший инспектор уголовной полиции Эмили Барлоу прикинула в уме, как следует ответить на него начальству. Истинный смысл его вопроса был следующим: «Сможете ли вы утихомирить этих пакистанцев? Если нет, то у меня найдется другой инспектор, который сможет вместо вас справиться с этой работой». Дональда Фергюсона должны были назначить на должность заместителя начальника полиции, и он меньше всего хотел, чтобы на его гладкой до сей поры карьерной дороге вдруг появились воронки от взрывов политических страстей.

– Я не нуждаюсь ни в чьей помощи, Дон. Ситуация под контролем.

Фергюсон усмехнулся лающим смехом.

– Двое моих сотрудников в госпитале, а стадо паков вот-вот взбесится. Не надо уверять меня, что все под контролем, Барлоу. Лучше расскажите, как обстоят дела.

– Я сказала им правду.

– Блестящий шаг, – прозвучал с другого конца провода вкрадчивый голос Фергюсона, умащенный сарказмом.

Эмили размышляла, почему в столь поздний час шеф еще на работе, ведь пакистанских демонстрантов давно рассеяли, тем более что ее руководитель был не из тех, кто находит радость в сверхурочной работе. Она знала, что он еще в своем офисе, потому что, разговаривая с ним раньше, запомнила номер; ей тогда уже стало ясно, что ответы на звонки вышестоящих чинов будут частью ее новой работы.

– Это поистине блестящий шаг, – продолжал шеф. – Позвольте спросить, как по-вашему, когда он снова выведет своих на улицы?

– Если вы дадите мне еще людей, нам не придется волноваться по поводу того, что происходит на улицах, да и в других местах.

– Обходитесь теми, кто у вас есть, раз вам не нужен Присли.

Еще один надзиратель? Ну уж нет, только не это.

– Мне не нужен Присли. Мне необходимо создать видимость присутствия полиции на улицах. Мне нужны полицейские.

– Что вам нужно, так это настучать кому следует по голове. Если вам это не под силу…

– Обеспечение порядка на улицах не входит в мои обязанности, – резко прервала его Эмили. – Мы здесь для того, чтобы расследовать убийство, и семья убитого…

– Позвольте вам напомнить, что семейство Маликов – это не семья Кураши, если быть точным и абстрагироваться от того факта, что все эти люди живут вперемешку.

Эмили обтерла пот со лба. Она всегда считала Дональда Фергюсона задницей, к тому же в поросячьем обличье, и каждая произнесенная им фраза служила подтверждением этого. Он хотел заменить ее. И как можно скорее. Малейший промах – и о дальнейшем карьерном продвижении можно забыть. Отвечая ему, Эмили собрала остатки терпения.

– Дон, после женитьбы он стал бы членом этого семейства.

– И вы поведали им правду. Сегодня днем они учинили черт знает что на улицах, а вы сообщили им правду, которая еще больше распалит их. Вы хотя бы понимаете, как сильно это подорвет ваш авторитет, инспектор?

– Какой смысл скрывать от них правду, ведь их-то я и хочу допросить в первую очередь. Будьте любезны, посоветуйте, как мне проводить расследование убийства, не сообщая никому о том, что именно убийство и является предметом расследования?

– Не говорите со мной таким тоном, инспектор Барлоу. Что уже успел предпринять Малик? Что, кроме подстрекательства к беспорядкам? А почему, черт возьми, он еще не арестован?

Эмили не стала напоминать Фергюсону об обстоятельствах, которые он не мог не знать: толпа рассеялась, как только закончились телевизионные съемки, и никто не смог задержать того, кто бросил кирпич.

– Он сделал только то, что намеревался, – сказала она. – Муханнад Малик никогда не угрожал попусту, и я не думаю, что он прибегнет к этому лишь для того, чтобы увидеть нашу реакцию.

– Благодарю вас за впечатляющий скетч. А теперь прошу ответить на мой вопрос.

– Он сказал, что пригласит кого-то из Лондона, и сейчас этот человек здесь. Какой-то эксперт в том, что он называет «иммиграционная политика».

– Господи, помилуй, – пробурчал Фергюсон. – И что вы ему сказали?

– Вы хотите, чтобы я повторила все дословно, или просто изложила суть?

– Может, уже хватит толочь воду в ступе, инспектор? Если у вас есть что сказать, прошу вас, говорите прямо, а то мы уже и так заговорились.

У нее было что сказать, причем немало, но только не сейчас.

– Дон, уже поздно, и я чертовски устала. Здесь, наверное, не меньше тридцати градусов. Мне хочется еще до рассвета попасть домой.

– Это мы еще согласуем, – ответил Фергюсон.

Господи! Ну что это за жалкий мелочный тиран… Как он упивается своим служебным положением! Он просто не может без этого. Эмили была уверена: окажись шеф сейчас в ее офисе, он не колеблясь расстегнул бы молнию на брюках, чтобы доказать, кто из них двоих является мужчиной.

– Я сказала Малику, что мы связались по телефону с патологоанатомом министерства внутренних дел и вскрытие будет произведено завтра утром, – ответила она на ранее заданный вопрос. – Я сказала ему и то, что, по всей вероятности, причиной смерти мистера Кураши явилось убийство, как он сам сразу и предположил. Я сказала ему, что у «Стандарта» есть версия и они напечатают ее в завтрашнем номере. Ну как?

– Мне нравится оборот «по всей вероятности», – сказал Фергюсон. – Он как бы дает нашим локтям пространство, необходимое для того, чтобы удерживать крышку над котлом, в котором кипят срасти. Следите за тем, чтобы все шло так, как вы наметили.

Он закончил разговор в своей обычной манере – бросил трубку на рычаг. Эмили отняла трубку от уха, держа ее двумя пальцами, поднесла к аппарату – и так же, как он, бросила на рычаг.

В офисе было нестерпимо душно. Она вытащила из пачки одноразовый платок и, развернув его, прижала к лицу. Тот мгновенно стал влажным. Большой палец ноги отдала бы она сейчас за вентилятор. Всю ступню за кондиционер. Так и есть, у нее осталась только одна жалкая упаковка с теплым томатным соком, но это все-таки лучше, чем не иметь ничего, чем можно хоть как-то утолить жажду, вызванную безжалостной дневной жарой. Эмили потянулась за упаковкой и концом карандаша проткнула фольгу, закрывающую отверстие. Сделав глоток, начала массировать шею ниже затылка. Надо заняться собой, думала она, и вновь осознала, что один из недостатков в ее трудовой деятельности – в дополнение к необходимости общаться с такими свиньями, как Фергюсон, – это менее физически активный образ жизни по сравнению с тем, который ей необходим. Будь Эмили сама себе хозяйкой, она давно бы уже работала веслами на воздухе вместо того, чтобы делать то, что предписывают ей ее должностные обязанности: звонить тем, кто хотел поговорить с ней в течение прошедшего дня.

Она бросила в мусорную корзину листок с записью последнего телефонного номера, по которому надо было позвонить; пустая упаковка из-под сока отправилась туда же. Собрав в стопку папки, Эмили засовывала их в объемистую холщовую сумку, когда в дверях вдруг возникла одна из прикомандированных к ней женщин-полицейских, с неразрезанным свитком факсовой бумаги в руках.

– Вот данные на Муханнада Малика, которые вы запрашивали, – объявила Белинда Уорнер. – Только что пришли из бюро полицейской разведки в Клактоне. Будете смотреть сейчас или утром?

Эмили протянула руку за свитком.

– Что-нибудь новое?

Белинда пожала плечами.

– Как я поняла, он ни с кем не связан. Но это всего лишь предположения.

Именно это и предвидела Эмили. Она кивком поблагодарила женщину, и та вышла. Через минуту клацанье ее каблуков по лестничным ступеням разнеслось по всему плохо проветриваемому зданию, в котором располагалось управление полиции Балфорда-ле-Нец.

Прежде чем внимательно прочитать сообщение, Эмили по привычке быстро пробежала его глазами. Одно, как ей казалось, важное обстоятельство то и дело приходило ей на ум, не давая сосредоточиться: если абстрагироваться от обычных для ее шефа угроз и собственных карьерных амбиций, необходимо признать, что городу меньше всего нужны серьезные волнения на расовой почве, которые могут вот-вот вспыхнуть из-за этого убийства. Июнь считается началом туристического сезона, и вместе с жаркой погодой, призывающей жителей к морю, в обществе зародились и окрепли надежды на то, что длительный период депрессии наконец-то заканчивается. Но о каком наплыве туристов в Балфорд может идти речь, если на улицах города его жители, конфликтуя друг с другом, будут давать волю своим расовым страстям? Допустить этого город не может, и каждому бизнесмену в Балфорде это понятно. Таким образом, ей предстояло разрешить весьма деликатную проблему: искать убийцу и одновременно не дать вспыхнуть этническому конфликту. А то, что Балфорд находится на грани столкновения англичан с выходцами из Азии, Эмили за прошедший день увидела более чем отчетливо.

Муханнад Малик – вместе со своими уличными приспешниками – являлся как бы носителем этой информации. Эмили столкнулась с молодыми пакистанцами еще в первые годы своей службы в полиции. Тогда Муханнад, еще подросток, впервые привлек к себе ее внимание. Эмили, которая выросла на улицах Южного Лондона, еще в ранние годы научилась вести себя в конфликтных ситуациях, часто возникавших на расовой почве и незаметно для конфликтующих перераставших в массовые столкновения из-за того, что кто-то позволил себе отпустить шутку насчет цвета чьей-то кожи. Еще будучи простым полицейским, она обычно не церемонилась с теми, кто использовал расовую принадлежность как козырную карту в любой игре, после хода с которой давал волю рукам. Муханнад Малик как раз и был из тех, и даже в шестнадцать лет вытаскивал эту расовую карту при каждом удобном случае.

Эмили привыкла не слишком доверять его словам. Она попросту не позволяла себе верить тому, что все жизненные трудности можно объяснить принадлежностью к той или иной расе. Но сейчас надлежало расследовать смертельный случай, причем не просто смертельный случай, а явное убийство. А убитым был выходец из Азии, считавшийся к тому же еще и женихом родной сестры Муханнада. Совершенно ясно, что Малик, узнав об этом убийстве, тут же увязал его с расизмом, которым, по его утверждению, было пропитано все вокруг него. И если эта взаимосвязь будет установлена, результатом будет все то, чего боится Дональд Фергюсон: конфликт на морском побережье в летнее время, враждебные действия, потоки крови – все, что было обещано во время творившегося днем хаоса.

Как только стало известно то, что произошло в здании городского муниципалитета и за его стенами, телефоны в полицейском участке буквально раскалились от панических звонков граждан Балфорда, в сознании которых митинговые лозунги и кирпичи моментально трансформировались в акты экстремизма, в течение последних нескольких лет совершающиеся повсеместно в мире. В массе этих телефонных звонков был и звонок супруги мэра; результатом этого звонка был формальный запрос, обращенный к сотрудникам полиции, в обязанность которых входит сбор данных о тех, кто без долгих размышлений способен преступить закон. На страницах, лежащих сейчас перед Эмили, было представлено то, что отделение полицейской разведки собрало на Муханнада Малика за последние десять лет.

Информация была скудной и в основном не связанной с криминалом. При чтении досье невольно возникала мысль о том, что Муханнад в свои двадцать шесть лет, несмотря на свое вчерашнее поведение, образумился и не имел ничего общего с задиристым подростком тех времен, когда впервые попал в поле зрения полиции. У Эмили было и его школьное личное дело, его аттестат с отличными оценками, записи о его учебе в университете, сведения о работе. Он был сыном уважаемого члена муниципального совета города; преданным супругом и отцом, три года живущим в браке и имеющим двух малолетних детей; а также и способным менеджером семейного бизнеса. Все как надо, и если бы не одна мелочь, можно было бы считать его образцовым гражданином.

Но Эмили знала, что незначительная мелочь часто скрывает за собой куда более крупные изъяны. Малик был известен как основатель «Джамы», организации, объединяющей молодых пакистанцев. Эта организация объявила своими целями установление более тесных связей между мусульманами, а также подчеркивание и восхваление множества положительных отличий мусульман от европейцев, среди которых они живут. Дважды за прошедший год «Джама» подозревалась в том, что провоцировала столкновения между молодыми азиатами и их английскими сверстниками. Одно из таких столкновений, причиной которого послужил спорный инцидент на дороге, переросло в жестокую драку; другое произошло из-за бутылки коровьей крови, которую бросили в девочку-мусульманку три ее одноклассника. Эти столкновения сопровождались актами насилия с обеих сторон, однако впоследствии никому почему-то не пришло в голову возложить вину за происшедшее на «Джаму».

Этого было недостаточно для того, чтобы предъявить хоть что-то этому человеку. То, чем располагала Эмили, не тянуло даже на косвенные улики. И все же экстремистские наклонности Муханнада Малика – накануне он проявил их во все красе – возбуждали у Барлоу неприязнь к этому человеку. Прочитав его досье до конца, она так и не нашла в нем ничего, что могло бы рассеять ее подозрения.

Через несколько часов после демонстрации Эмили встречалась с ним и с тем человеком, которого он называл экспертом по «иммиграционной политике». В основном говорил эксперт, но присутствие самого Муханнада накладывало на эту встречу особый отпечаток, на что он, без сомнения, и рассчитывал.

Малик, казалось, излучал недоброжелательство. Он даже отказался присесть. Более того, Муханнад, скрестив на груди руки, стоял прислонившись спиной к стене и ни на мгновение не отвел взгляда от ее лица. Придав своему лицу выражение пренебрежительного недоверия, он, казалось, предупреждал Эмили о том, что в деле о смерти Кураши не потерпит никакого вранья. А она и не собиралась этого делать… по крайней мере, в главном.

Для того чтобы предупредить какие-либо резкие выходки с его стороны и незаметно подчеркнуть то, что ее согласие встретиться с ними никоим образом не связано с демонстрацией, Эмили в разговоре обращалась к спутнику Муханнада, которого он представил ей как своего двоюродного брата Таймуллу Ажара. В отличие от Муханнада, этот человек был абсолютно спокоен; будучи членом одного с Муханнадом хандана , он, без сомнения, поддерживал все требования, на которых настаивала семья. Поэтому, говоря с ним, Эмили тщательно подбирала слова.

– Мы начали с признания того факта, что смерть мистера Кураши кажется нам подозрительной, – сказала она ему. – По этой причине мы пригласили патологоанатома из министерства внутренних дел. Он прибывает завтра утром и произведет вскрытие.

– Этот патологоанатом англичанин? – спросил Муханнад. Было ясно, что он имел в виду, спрашивая об этом. – Патологоанатом-англичанин даст такое заключение, которое устроит англичан; едва ли патологоанатом-англичанин посчитает серьезным делом смерть азиата.

– Я абсолютно не в курсе, кто он по этническому происхождению. Мы не можем указывать этого в своем заказе.

– А на какой стадии находится расследование? – Таймулла Ажар обладал какой-то особой манерой говорить: речь его звучала вежливо, но в ней не проявлялось уважения к собеседнику. Как ему это удается, подумала Эмили.

– Поскольку смерть показалась нам подозрительной, на месте, где был обнаружен труп, выставили охранение, – ответила Эмили.

– А что это за место?

– Дот у подножия скалы в Неце.

– И вы уже установили, что он умер в доте?

Соображал Ажар на редкость быстро, и это буквально привело Эмили в восхищение.

– Пока еще мы ничего не установили окончательно, кроме того, что он мертв и…

– И вам потребовалось всего шесть часов для того, чтобы проделать такую огромную работу, – не сдержался Муханнад. – Представляю себе, как бы вы взмокли, полицейские задницы, если бы цвет мертвого тела был белым.

– … и, по мнению азиатской общины, это, вероятнее всего, убийство, – закончила Эмили.

Она ждала реакции Малика. Ведь он кричал, что это убийство , в течение всех тридцати четырех часов, прошедших с момента обнаружения трупа. Ей не хотелось лишать его хотя бы одномоментного триумфа.

Муханнад не заставил себя долго ждать.

– Как я и говорил, – с торжеством объявил он. – И, если бы я все это время не стоял у вас над душой, уверен, вы объявили бы, что это несчастный случай.

Эмили почувствовала облегчение. Этот азиат хотел втянуть ее в спор. Любая словесная перепалка с сотрудником, ведущим расследование, сыграла бы для его собратьев роль призыва к объединению. А беседа, в ходе которой скрупулезно обсуждались выявленные факты, была для них менее полезной.

Пропустив мимо ушей его едкое замечание, она сказала, обращаясь к его кузену:

– Следственная группа вчера примерно в течение восьми часов обследовала это место. Они собрали улики и направили их на анализ в лабораторию.

– И когда вы ожидаете результатов?

– Мы сообщили им, что это дело первостепенной важности.

– А как умер Хайтам? – вмешался Муханнад.

– Мистер Малик, дважды я пыталась объяснить вам по телефону, что…

– Вы хотите заставить меня поверить в то, что вы все еще не знаете, как был убит Кураши, разве нет? Ведь ваш судмедэксперт уже осматривал тело. А по телефону вы мне сказали, что и сами видели его.

– Да, но осмотр тела ничего не дает, – в сердцах воскликнула Эмили. – Ваш отец может это подтвердить. Его пригласили для опознания, и, уверяю вас, он знает столько же, сколько и мы.

– Мы правильно поняли, что он убит не из огнестрельного оружия? – тем же спокойным голосом спросил Ажар. – И не ножом? И не задушен ни струной, ни веревкой? Понятно, что использование любого из перечисленных орудий убийства оставляет следы на теле.

– Мой отец сказал, что он видел только лицо Хайтама, да и то с одной стороны, – сказал Муханнад и ради усиления смысла только что сказанного добавил: – Мой отец сказал, что ему позволили посмотреть на его лицо только с одной стороны. Тело было покрыто простыней, которую отдернули до подбородка не более чем на пятнадцать секунд. Вот и все. Вы скрываете что-то, связанное с этим убийством, ведь так, инспектор?

Эмили налила себе воды из стоящего на столе кувшина и предложила воды мужчинам. Они оба отказались, что было весьма кстати, поскольку все, что было в кувшине, она вылила в свой стакан, и ей очень не хотелось посылать кого-то за водой. Она сделала несколько жадных глотков, но вода противно отдавала железом, отчего на языке остался неприятный привкус.

Эмили объяснила обоим мусульманам, что ничего не прячет, поскольку на этой начальной стадии расследования и прятать-то, по сути, нечего. Смерть, сказала она им, наступила между половиной одиннадцатого и половиной первого ночи с пятницы на субботу. Прежде чем сделать заключение о том, что причиной смерти может быть убийство, патологоанатом определил, что смерть наступила не в результате самоубийства и не в результате несчастного случая природного характера. Это все, что можно пока сказать…

– Чушь собачья! – Другого логического заключения в отношении сказанного ею Муханнад высказать и не мог. – Если вы можете утверждать, что это не было ни самоубийством, ни несчастным случаем природного характера, и при этом называете это « по всей вероятности» убийством, так неужели вы рассчитываете убедить нас в том, что вам не известно, как именно он был убит?

Желая прояснить для них ситуацию, Эмили объяснила, обращаясь к Таймулле Ажару, словно Муханнад вообще не сказал ничего, что все живущие вблизи Неца были опрошены бригадой полицейских детективов, которые старались выяснить, что они видели или слышали в ночь смерти мистера Кураши. Кроме того, на месте убийства были произведены необходимые следственные действия, одежда покойного и образцы кожной ткани будут отправлены на исследование в лабораторию, пробы его крови и мочи будут подвергнуты токсикологическому анализу, изучение прошлого…

– Да она морочит нам головы, Ажар. – Эмили не могла не оценить наблюдательность Муханнада. Он был таким же быстрым, как его кузен. – Она не хочет сказать нам, что произошло. Если бы мы знали, то снова вышли бы на улицы и не ушли с них до тех пор, пока не добились бы ответа и справедливого правосудия. А этого, поверь мне, они как раз-то и не хотят допустить накануне туристического сезона.

Ажар поднял руку, жестом прося своего кузена замолчать.

– А фотографии? – спокойным голосом обратился он к Эмили. – Вы ведь фотографировали тело.

– С этого начинается любое расследование. Подробно фотографируется место преступления, а не только тело.

– А вы не сможете показать нам эти фотографии?

– Боюсь, что не смогу.

– Почему?

– Поймите, раз мы признали, что причиной смерти является убийство, мы не можем допустить утечки никакой информации, пока идет расследование. Это обязательное условие.

– И все-таки информация просачивается в печать и на телевидение в ходе подобных расследований, – напомнил ей Ажар.

– Такое случается, – подтвердила Эмили, – но не по вине того, кто руководит расследованием.

Ажар смотрел на нее своими большими, умными карими глазами. Не будь в ее офисе так мучительно жарко, она не сомневалась в том, что ее щеки запылали бы под этим проницательным взглядом. А сейчас жара обеспечивала ей алиби. Лица всех, кто находился сейчас в этом здании – кроме мусульман, – были красными от духоты и жары, а поэтому чересчур сильное покраснение ее лица не свидетельствовало ни о чем.

– В каком направлении вы будете вести работу? – наконец спросил он.

– Мы ждем, когда пришлют все материалы. Все, кто был знаком с мистером Кураши, будут считаться подозреваемыми. Мы начнем допрашивать…

– Всех цветных, кто был знаком с ним, – уточнил Муханнад.

– Я ведь этого не сказала, мистер Малик.

– А вам и не надо этого говорить, инспектор. – Называя ее чин, он придал своему голосу исключительно вежливое звучание, дабы хоть чем-нибудь разбавить презрение, которое он к ней испытывал. – Ведь у вас нет ни малейшего желания искать этого убийцу среди белых. Если бы вы могли действовать по собственному усмотрению, вы, вероятнее всего, вообще не стали бы утруждать себя и считать эту смерть убийством. И не пытайтесь оправдываться. Я имею кое-какой опыт в том, как полиция относится к преступлениям, совершенным в отношении представителей моего народа.

Эмили не прореагировала на эту приманку, а Таймулла Ажар сделал вид, что не слышал, о чем говорил его кузен. После короткой паузы он произнес:

– Поскольку я не был знаком с мистером Кураши, могу я посмотреть фотографии его тела? Для моей семьи это будет убедительным доводом в пользу того, что полиция ничего от нас не скрывает.

– Мне очень жаль, но это невозможно, – ответила Эмили.

Муханнад кивнул головой с такой миной, будто именно такого ответа он и ожидал, и, обращаясь к кузену, сказал:

– Пошли отсюда. Мы попусту тратим здесь время.

– Думаю, что нет.

– Пошли. Все это чушь собачья. Она не имеет ни малейшего желания нам помочь.

Ажар задумчиво посмотрел на нее.

– Так, значит, вы не хотите пойти нам навстречу, инспектор?

– Каким образом? – настороженно спросила Эмили.

– Давайте согласимся на компромисс.

– Компромисс? – мгновенно отозвался Муханнад. – Нет. Нет, Ажар, только не это. Да если мы пойдем на компромисс, все кончится тем, что мы до скончания века будем сидеть и ждать, пока поднимется занавес, а смерть Хайтама будет забыта…

– Послушай, брат, – сказал Ажар, пристально глядя на него. Сейчас он впервые за время разговора смотрел на Муханнада. – Инспектор, – повторил он, поворачиваясь к Эмили.

– Мистер Ажар, при проведении полицейского расследования речь не может идти о каких бы то ни было компромиссах. Поэтому я не понимаю, какого рода компромисс вы собираетесь предложить.

– То, что я собираюсь предложить, направлено на то, чтобы ослабить растущую напряженность в общине.

Эмили решила посчитать, что может дать его предложение, если применить его в самом эффективном варианте. Возможно, он предлагает, как удержать азиатов от противоправных действий. Что и говорить, сейчас это было ей просто необходимо.

– Не стану отрицать, что сейчас меня в первую очередь волнует то, как поведет себя община, – осторожно начала она, надеясь понять, к чему он клонит.

– Тогда я предложил бы вам регулярно встречаться с семьей. Это сможет успокоить все наши волнения – я имею в виду не только членов семьи, но и всю общину – и информировать нас о том, как идут дела с расследованием смерти мистера Кураши. Вы с этим согласны?

Ажар терпеливо ждал ее ответа. Выражение его лица было столь же непроницаемым, как и в тот момент, когда он переступил порог ее офиса. Он всем своим видом старался показать, что ничего – и меньше всего мирная ситуация в Балфорде-ле-Нец – не зависело от ее желания сотрудничать. Глядя на него, Эмили вдруг поняла, что, задавая вопросы, он знал наперед все ее ответы и вел дело к тому, чтобы предложить сейчас свой выход, логически основанный на всех ранее высказанных ею доводах. Вот они ее и переиграли. Разыграли нечто похожее на прием «добрый коп – злой коп», и она клюнула на эту приманку, словно школьница на дешевый леденец.

– Я готова к сотрудничеству в пределах, максимально допустимых моим статусом, – ответила Эмили, осторожно подбирая слова, чтобы не взять на себя неисполнимые обязательста. – Но в ходе проведения расследования могут возникнуть такие ситуации, когда я не смогу встретиться с вами тогда, когда вы пожелаете.

– Удобный ответ, – съязвил Муханнад. – Мне кажется, пора кончать эту бодягу, Ажар.

– Боюсь, вы не совсем правильно поняли то, что я имела в виду, – повернувшись к нему, произнесла Эмили.

– Оставьте, я отлично понял, что вы имели в виду. Ваша цель – дать возможность любому, кто поднимает на нас руку, в том числе и убийце, выйти сухим из воды.

– Муханнад, – спокойным голосом произнес Ажар, – давай предоставим инспектору возможность для компромисса.

Но согласиться на компромисс Эмили как раз и не желала. Проводя расследование, она не хотела связывать себя этими встречами, на которых ей придется контролировать каждый свой шаг, следить за каждым словом и постоянно сдерживать себя. У нее не было никакого желания вступать в эту игру. А главное, у нее не было на это времени. Этапы проведения расследования были строго расписаны, главным образом благодаря стараниям Малика, и сейчас она уже на сутки опоздала с выполнением того, что было назначено. Но Таймулла Ажар, возможно, и сам этого не сознавая, как раз и предложил ей выход.

– А согласится ли семья, если на этих встречах меня кто-либо заменит?

– А кто это будет?

– Какая-нибудь промежуточная фигура между вами – я имею в виду семью и общину – и группой, ведущей расследование. Вы с этим согласитесь?

И будете заниматься своими делами, продолжила она про себя, внушите всем своим парням, что им надо сидеть дома, ходить на работу, а не околачиваться на улицах.

Ажар и Муханнад переглянулись. Последний резко повел плечами.

– Мы согласны, – произнес Ажар, вставая. – Но с условием, что та персона, которую вы пришлете вместо себя, будет заменена вами, как только мы сочтем это необходимым ввиду ее или его предвзятости, неспособности или нечестности.

С этим Эмили согласилась, и они вышли из ее офиса. Она обтерла мокрое лицо и затылок бумажным платком, который, мгновенно промокнув, разорвался на куски. Снимая прилипшие к влажной коже обрывки платка, она прослушала сообщения, оставленные на автоответчике, и позвонила своему шефу. Прочитав данные полицейской разведки на Муханнада Малика, записала в свой журнал имя Таймуллы Ажара и направила в департамент разведки запрос на него. После этого, перекинув через плечо ремень своей парусиновой сумки, выключила свет в офисе. Общение с этими мусульманами было потерей времени. А ведь именно время важнее всего, когда ищешь убийцу.


Барбара Хейверс отыскала наконец управление полиции Балфорда, расположенное на Мартелло-роуд – узкой, спускавшейся к морю дороге, окаймленной по обеим сторонам домами из красного кирпича. В одном из таких домов и размещалось управление. Построенный в викторианском стиле дом был накрыт остроконечной крышей, утыканной множеством труб, и, несомненно, принадлежал в свое время одному из наиболее преуспевающих семейств города. На старинных с голубоватым оттенком стеклах белами буквами было выведено слово Полиция, указывающее на то, как используется это здание сейчас.

Когда Барбара остановила машину перед входом, включилось прожекторное освещение, залившее фасад белыми световыми пучками. На фоне раскрывшейся двери главного входа возникла женская фигура; в дверях женщина остановилась, чтобы поправить ремень, на котором висела переброшенная через плечо пухлая сумка. Барбара не видела Эмили Барлоу почти полтора года, но сразу же узнала ее. Высокая, в белой рубашке без рукавов и темных брюках, старший инспектор уголовной полиции имела широкие плечи и четко обрисованные бицепсы, свидетельствующие о ее преданности триатлону – легкоатлетическому троеборью. Ей, должно быть, было уже под сорок, но тело ее было как у двадцатилетней. Глядя на нее – даже с некоторого расстояния, да еще в сгущающихся сумерках, – Барбара чувствовала себя так же, как тогда, когда они вместе корпели над лекциями и учебниками. В то время ее уже терзали мысли о липосакции, о специальной одежде для желающих похудеть и об интенсивном шестимесячном тренажерном курсе с персональным тренером.

– Эм, – тихонько позвала Барбара. – Привет. Что-то подсказало мне, что я найду тебя здесь и еще за работой.

При первых же звуках голоса Барбары Эмили резко вскинула голову. Но едва Барбара произнесла свое приветствие, как ее подруга вышла из дверей участка и подошла к краю тротуара.

– Господи, – произнесла она. – Да это же Барбара Хейверс! Какой бес занес тебя в Балфорд?

«Как все это обыграть? – подумала Барбара. – Я слежу за необычным пакистанцем и его ребенком в надежде отвести от них неприятности. Ну неужели старший инспектор уголовной полиции Эмили Барлоу с готовностью поверила бы этой странной сказочке?»

– Я в отпуске, – решилась сказать Барбара. – Только что приехала сюда и уже прочитала об этом случае в местной газете. Увидела твое имя и подумала, а что, если я неожиданно заявлюсь к тебе.

– Похоже, ты не можешь обойтись без работы даже в отпуске.

– Не могу выйти из привычного ритма. Тебе и самой это известно.

Барбара полезла в сумку за сигаретами, но в последний момент вспомнила, что Эмили не только не курила сама, но всегда была готова бороться с курящими любыми средствами, вплоть до выхода на ринг. Вместо пачки сигарет Барбара достала пакетик с жевательной резинкой.

– Поздравляю с повышением, – продолжала она. – Эмили, черт возьми, да ты просто взлетаешь вверх по служебной лестнице.

Она сунула в рот пластинку жвачки, то же самое сделала и Эмили.

– Поздравления могут оказаться преждевременными. Если мой шеф добьется того, что задумал, я снова стану тем, кем была до этого. – Барлоу нахмурилась. – А что у тебя с лицом, Барб? На тебя страшно смотреть.

Барбара решила про себя, что снимет повязку, как только окажется перед зеркалом.

– Не успела уклониться. Это напоминание о последнем деле.

– Надеюсь, он выглядит еще хуже. Это был он ?

Барбара, утвердительно кивнув, сказала:

– Он уже сидит за убийство.

– Вот это здорово, – улыбнулась Эмили.

– Куда ты сейчас?

Старший инспектор уголовной полиции, встряхнувшись всем телом и перевесив сумку на другое плечо, провела рукой по волосам. Этот жест был хорошо знаком Барбаре. Волосы Эмили, выкрашенные и подстриженные в манере панков, на любой другой женщине ее возраста смотрелись бы нелепо. Но не на Эмили Барлоу. У нее не было никаких нелепостей – ни в облике, ни в чем-либо ином.

– Ты знаешь, – откровенно призналась она, – я намеревалась встретить какого-нибудь джентльмена и провести с ним в молчании несколько часов под лунным светом, в романтической обстановке, а потом заняться тем, что обычно следует за романтическим свиданием под лунным светом. Но, признаюсь тебе, его прежнее очарование вот-вот улетучится, поэтому я списала его в архив. Где-то в глубине души я понимала, что скоро он заведет свою волынку о жене и детях, а я не была готова к тому, чтобы участливо держать его руку во время следующего, еще более сильного приступа вины перед ними.

Такой ответ был в духе Эмили. Она уже давно считала секс чем-то вроде физических упражнений, обеспечивающих улучшение кислородного обмена в тканях.

– Значит, у тебя найдется время поболтать? – спросила Барбара. – О том, как протекает жизнь?

Эмили колебалась. Барбара знала, что она рассматривает ее предложение перед тем, как принять его или отвергнуть. Эмили вряд ли согласилась бы участвовать в чем-то, что могло бы повредить делу, которое она вела, или ее новому должностному положению.

Подумав, она оглянулась назад, посмотрела на здание участка и, казалось, решила, что делать.

– Ты ела, Барб? – спросила она.

– В «Волнорезе».

– Отважный поступок. Уверена, что стенки твоих артерий стали еще тверже даже за то время, что мы говорили. А у меня после завтрака не было во рту ни кусочка, поэтому я иду домой. Пошли, поболтаем, пока я буду есть.

Машина им ни к чему, добавила она, видя, как Барбара ищет ключи в своем пухлом рюкзаке. Эмили жила в начале Мартелло-роуд – там, где она изгибается и обретает новое название Кресент[26]К р е с е н т – по-английски полумесяц (crescent)..

Они пошли в быстром темпе, который задала Эмили, и менее чем через пять минут уже стояли перед ее домом, последним в ряду девяти подобных жилищ с террасами, пребывающих на различных стадиях либо возрождения, либо упадка. Дом Эмили принадлежал к первой группе: его фасад заслоняли трехуровневые строительные леса.

– Заранее прошу прощения за беспорядок, – сказала Эмили, ведя Барбару по восьми растресканным ступеням лестницы парадного входа и дальше на невысокое крыльцо с еще сохранившимися кое-где в полу изразцами викторианской эпохи. – Когда завершат ремонт, дом будет как картинка, но сейчас главная проблема в том, что совершенно нет времени заниматься этим.

Барлоу, надавив плечом, открыла ошкуренную от старой краски входную дверь.

– Теперь сюда, – сказала она, идя по тускло освещенному коридору, воздух которого был густо пропитан запахом опилок и скипидара. – Только в этой части дома мне удалось создать условия, хоть как-то подходящие для жизни.

Будь в голове Барбары хоть какие-то намерения остановиться на ночлег у Эмили, она немедленно устроила бы им достойные похороны, когда увидела, куда пригласила ее подруга, сказав: «Теперь сюда», – пространство, на котором протекала вся жизнь Эмили, было душной, без притока воздуха, кухней, размером не более хорошего старинного буфета. В кухне стояли холодильник, газовая плита, мойка с раковиной и рабочим столиком. Но в дополнение ко всем этим необходимым для кухни предметам, втиснутым в небольшое пространство, там находились еще и раскладушка, два складных металлических стула и старинная ванна, служившая для омовения телес еще в доводопроводную эпоху. Где находится туалет, Барбара не спросила.

Кухню освещала единственная лампочка без абажура и плафона, хотя торшер, стоящий возле раскладушки, и лежащая на ней «Краткая история времени» свидетельствовали о том, что Эмили не прочь почитать на досуге – если, конечно, считать книги по астрофизике подходящими для развлекательного чтения, – лежа в постели и включив дополнительное освещение. На раскладушке лежали расстеленный спальный мешок и пухлая подушка, на наволочке которой было изображение Снуппи и Вудстока, выглядывающих из своей собачьей будки, летящей над полями Франции во время Первой мировой войны.

Это было более чем странное жилище – ничего более странного Барбара и вообразить не могла, хотя полагала, что достаточно хорошо узнала Эмили за время их совместной жизни в Мейдстоне. Если бы ей поручили изобразить то, что окружает в жизни старшего инспектора уголовной полиции, на манер того, как это делают археологи при раскопках, это был бы некий набор строгих современных вещей из стекла, металла и камня.

Эмили, казалось, прочитала ее мысли; она бросила на столешницу мойки парусиновую сумку и, заложив руки в карманы, склонилась над ней.

– Это отвлекает меня от работы, – сказала она. – Когда я закончу ремонт этого дома, возьмусь за ремонт другого. Это и регулярное траханье с мужчиной, который мне по душе, поддерживают меня в здравом уме. – Она тряхнула головой. – Я не спросила, как твоя мать, Барб?

– В смысле здравомыслия… или в другом смысле?

– Прости, я имела в виду совсем не это.

– Я не обиделась. Не извиняйся.

– Вы по-прежнему живете вместе?

– Я бы этого не вынесла.

Посвящая подругу в подробности о том, как обрекла мать на уединенную несвободную жизнь на съемной квартире в социальном доме, Барбара опять почувствовала то же самое, что и всегда, когда с неохотой рассказывала об этом: свою вину, неблагодарность, эгоизм, жестокость. Какое значение имеет то, что мать окружена сейчас большей заботой, чем тогда, когда она жила с ней? Мать есть мать. Барбара всегда будет у нее в долгу за то, что мать подарила ей жизнь, несмотря на то, что ни один ребенок не признает этого долга.

– Понимаю, как тебе было тяжело, – сказала Эмили, когда Барбара закончила. – Это решение далось тебе нелегко.

– Ты права. И я все еще чувствую за собой долг и плачу за это.

– За что «за это»?

– Не знаю. Может, за жизнь.

Эмили задумчиво кивнула. Ее пристальный взгляд застыл на Барбаре, и под ним та чувствовала, как ее лицо под повязкой нестерпимо горит и чешется. Было немилосердно жарко, и хотя единственное окно было открыто – окно это, непонятно почему, было выкрашено черной краской, – никакой, даже самый слабый ветерок не залетал в кухню.

Эмили встала и скомандовала:

– Ужинать.

Подойдя к холодильнику, она присела перед ним на корточки и достала пакет с йогуртом, затем вынула из буфета большую миску и ложкой переложила в нее йогурт. Из того же буфета достала пакет с сухофруктами и орехами.

– Ну и жара, – сказала Эмили, проводя растопыренными пальцами по волосам. – Милостивый Боже. Ну что за жуткая жара.

Сказав это, она впилась зубами в пакет и раскрыла его.

– Худшей погоды для уголовного расследования и не придумать, – согласилась Барбара. – Ни у кого ни на что не хватает терпения. Страсти не обуздать.

– Ты бы просветила меня, – согласно кивая, попросила Эмили. – Я ведь не знаю много из того, что произошло в эти два дня. Ведь все это время я пыталась удержать местных азиатов от того, чтобы они не сожгли город, и моего начальника – от того, чтобы он не передал дело своему партнеру по гольфу.

Барбара обрадовалась, услышав, что подруга просит ее рассказать о последних событиях.

– Сегодня об этом сообщало Независимое телевидение. Тебе об этом известно?

– О, да.

Эмили высыпала орехи и сухофрукты поверх йогурта, ложкой разровняла образовавшуюся кучку и потянулась к ветке бананов, лежащей на мойке.

– Примерно две дюжины азиатов ворвались на заседание муниципального совета, завывая, как оборотни, и крича во все горло о попрании их гражданских свобод. Один из них пригласил репортеров, и когда прибыли телевизионщики, они начали швыряться кусками бетона. Для поддержки они пригласили из других мест своих соотечественников. А Фергюсон – это мой начальник – словно прилип к телефону и звонил мне каждый час, а то и чаще, и объяснял мне, что я должна делать.

– А что их в основном заботит, этих азиатов?

– Это смотря с кем ты имеешь дело. На них может повлиять что угодно: сокрытие информации, промедление в работе местной полиции, желание следователя сохранить тайну следствия, начало этнической чистки… Выбор большой.

Барбара села на один из металлических стульев.

– А что наиболее вероятно?

– Дорогая моя Барб, да ты говоришь в точности, как они, – ответила Эмили, бросив на нее беглый взгляд.

– Прости, я не хотела…

– Ладно, проехали. Столько всего свалилось на мою шею. Хочешь, могу поделиться?

Эмили достала из ящика небольшой фруктовый нож и, ловко орудуя им, разрезала банан на ломтики, которые добавила в йогурт, к орехам и сухофруктам.

– Ну и ситуация. Я старалась не допустить утечек. В общине творится черт знает что, и если я не позабочусь о том, кто знает, где, что и когда, то стоит в городе появиться хотя бы одному неуправляемому человеку, хлопот не оберешься.

– И кто же это?

– Один мусульманин. Муханнад Малик.

Эмили рассказала о его родственных отношениях с покойным и о том, какое важное место занимает семейства Маликов – а следовательно, и сам Муханнад – в Балфорде-ле-Нец. Его отец, Акрам, перевез свою семью в город одиннадцать лет назад, мечтая начать здесь семейный бизнес. В отличие от большинства выходцев из Азии, ставших владельцами ресторанов, магазинов, химчисток, автозаправок, Акрам Малик стремился к большему. Он понимал, что в этой части страны, придавленной депрессией, он может быть желанным пришельцем, поскольку его бизнес создаст рабочие места, а его собственное тщеславие удовлетворит то, что созданная им компания будет носить его имя. Начал он с малого, готовя горчицу в задней комнате крошечной пекарни на Олд-Пиер-стрит. Сейчас он имел фабрику с полным циклом производства, расположенную в северной части города, где производилось все – от пикантных желе до салатных приправ.

– «Горчица и пряности Малика», – завершила свой рассказ Эмили. – Многие азиаты – одни были его родственниками, другие нет – приехали сюда вслед за ним, создав городу межрасовые проблемы, а следовательно, и головные боли.

– И Муханнад тоже причиняет головную боль?

– Мигрень. Из-за этого урода я по уши в политическом поносе.

Она взяла персик и, отрезая от него ломтики, стала выкладывать их по краям миски с йогуртом. Барбара, наблюдая за ней и вспоминая свой неаппетитный обед, старалась подавить внезапно возникший дискомфорт в желудке.

Муханнад, рассказывала Эмили, был одним из политических активистов в Балфорде-ле-Нец, яростным борцом за равноправие и нормальное отношение к своим соотечественникам. Он создал некую организацию, программной целью которой было оказание поддержки делу установления братской солидарности между молодыми выходцами из Азии. Но сам он мгновенно терял голову, когда в деле чувствовался хотя бы еле ощутимый привкус расовой нетерпимости. Любой, кто задирал кого-нибудь из азиатов, сразу же лицом к лицу сталкивался с одним или несколькими безжалостными жрецами Немезиды[27]Н е м е з и д а – богиня возмездия в греческой мифологии., описать внешний облик которых их жертвы, как правило, были впоследствии не состоянии.

– Никто не может так активно мобилизовать азиатов, как Малик, – подытожила свой рассказ Эмили. – Он просто не дает мне вздохнуть с того момента, когда было обнаружено тело Кураши, и не оставит меня в покое, пока я не арестую подозреваемого. Я вынуждена выкраивать время для расследования между встречами с ним и Фергюсоном.

– Да, ничего хорошего, – согласилась Барбара.

– Я словно пребываю в каком-то кошмаре.

Эмили бросила нож в раковину и поставила готовое блюдо на стол.

– Когда я обедала в «Волнорезе», то разговорилась там с местной девушкой, – сказала Барбара, наблюдая, как Эмили, наклонившись к холодильнику, достала из него две банки пива, протянула одну Барбаре и с шипением открыла свою. Потом она села, и сама ее поза демонстрировала природный и выработанный атлетизм: перед тем, как сесть, Барлоу сперва приподняла одну ногу над сиденьем стула, а затем плавно опустилась в него, демонстрируя грацию, которой обучали еще в школе.

– Говорят, что Кураши имел дела с наркотиками. Ты понимаешь, о чем я: подозревают, что он перед отлетом из Пакистана наглотался упаковок с героином.

Эмили положила на тарелку несколько ложек только что приготовленного блюда и, взяв банку с пивом, прокатила ее по своему лбу, покрытому мелкими бисеринками пота.

– Мы пока не получили окончательного заключения от токсиколога в отношении смерти Кураши. Возможно, он имел какое-то отношение к наркотикам. Необходимо помнить, что неподалеку расположены портовые гавани. Но если ты думаешь, что причина его смерти – наркотики, то ты ошибаешься.

– Ты в этом уверена?

– Да. Я уверена.

– Тогда почему тебе не раскрыть карты? Ведь раз еще нет заключения о смерти, ты не можешь с уверенностью сказать, что это убийство. Ведь именно так и обстоят дела?

Эмили, приложившись к банке с пивом, внимательно посмотрела на Барбару.

– Сколько дней ты будешь в отпуске, Барб?

– Я умею держать язык за зубами, если тебя это интересует.

– А что, если меня интересует не только это?

– Тебе нужна моя помощь?

Эмили зачерпнула ложкой еще йогурта, но затем положила ложку снова в миску и стала задумчиво рассматривать ее, собираясь с мыслями, перед тем как ответить.

– Возможно, и потребуется.

Барбара обрадовалась: это было намного лучше, чем хитростью напрашиваться в помощники. Больше того, она чуть не подпрыгнула от радости, услышав неожиданное предложение старшего инспектора.

– Я к твоим услугам. Почему ты не контактируешь с прессой? Если причина смерти не наркотики, то, может быть, секс? Самоубийство? Несчастный случай? Что еще?

– Убийство, – ответила она.

– Ну знаешь, ведь стоит только сказать об этом, как азиаты снова начнут буйствовать на улицах.

– Об этом уже сказано. Я встречалась с пакистанцами сегодня днем.

– И?

– С этого момента они будут во все глаза контролировать и отслеживать наши действия.

– Ты полагаешь, это убийство на расовой почве?

– Пока не известно.

– Но ты же знаешь, как он умер?

– Мы поняли это при первом же взгляде на него. Но именно это мне бы хотелось как можно дольше хранить в тайне от азиатов.

– Почему? Если им станет известно, что это убийство…

– Потому что это именно такое убийство, которое может их взбудоражить.

– На расовой почве?

Когда Эмили кивнула, Барбара задала новый вопрос:

– Но как? Я хотела спросить, как, глядя на тело, вы поняли, что это убийство на расовой почве? Какие-нибудь знаки? Свастика или что-то подобное?

– Нет.

– Может, вы нашли на месте убийства визитку или листовку «Национального фронта»[28]«Н а ц и о н а л ь н ы й ф р о н т» – крайне правая организация фашистского толка.?

– Тоже нет.

– Ну, а на основании чего вы сделали такое заключение…

– Он был сильно избит, Барб. У него была сломана шея.

– Ой. Ну и ну!

Барбару охватило смятение, и в памяти всплыло все, что она прочла в газете. Тело Кураши было обнаружено внутри дота на косе. Видимо, его поджидали, укрывшись в засаде. А это, если связать воедино с тем фактом, что он был избит, указывает на то, что убийство совершено из расовых побуждений. Потому что преднамеренные убийства – если жертву перед этим не подвергают определенного рода пыткам, доставляющим удовольствие серийным убийцам, – обычно совершаются быстро и преследуют одну цель: убедиться в том, что объект покушения мертв. И еще одно: сломанная шея свидетельствует о том, что убийцей был мужчина. У обычной женщины не хватит сил даже на то, чтобы попытаться сломать мужскую шею.

Пока Барбара обдумывала эти доводы, Эмили подошла к мойке и взяла свою парусиновую сумку. Сдвинув на край стола свою тарелку, вытащила из сумки три картонные папки. Открыв первую, положила ее на один край стола, и открыла вторую, в которой была пачка глянцевых фотографий. Развернула их в руке веером, как карты, выбрала несколько штук и протянула их Барбаре.

На фотографиях был изображен труп в том виде, в каком его обнаружили в доте в то утро. На первом снимке было лицо с почти такими же повреждениями, как и ее собственное. Его левая скула была повреждена особенно сильно, а одна бровь глубоко рассечена. На двух других снимках были запечатлены его руки. Обе они были покрыты ранами и порезами; очевидно, он поднимал их, чтобы защититься от ударов.

Глядя на фотографии, Барбара мысленно рисовала себе, что произошло в действительности. Рана на правой скуле наводила на мысль, что нападавший был левша. Однако рана на лбу была справа, что предполагало либо амбидекстрию[29]А м б и д е к с т р и я – двурукость, способность одинаково хорошо владеть правой и левой рукой. киллера, либо наличие соучастника.

Эмили, протянув ей еще одну фотографию, спросила:

– Ты хорошо знаешь Нец?

– Я давно уже не была здесь, – ответила Барбара. – Но я помню эти скалы. Помню эту смешную забегаловку. Старую башню с курантами.

Последний снимок был сделан с высоты. На нем был виден дот, позади которого возвышались скалы; похожая на свечу башня с курантами; кафе в форме углового дивана. На автопарковке к юго-западу от кафе стояло несколько полицейских машин, окружавших тот самый хетчбэк «Ниссан». Но Барбара сразу обратила внимание именно на то, чего не хватало на фотографии. А не хватало того, что должно было располагаться вдали над автопарковкой и в темное время освещать ее.

– Эм, а здесь есть какое-либо освещение? – спросила Барбара. – На Неце? На вершине скалы? Там установлено освещение?

Она подняла голову и встретила внимательный взгляд Эмили. Поднятые вверх брови показывали, что она понимает ход мыслей подруги.

– Черт возьми. А ведь их нет, верно ведь, нет? А если там нет освещения…

Барбара снова склонилась над фотографией и задала Эмили следующий вопрос:

– Тогда что, черт возьми, Хайтам Кураши делал на Неце в темноте?

Она снова подняла голову и увидела, что Эмили салютует ей поднятием вверх руки с зажатой в ней банкой пива.

– Это уже вопрос по существу, сержант Хейверс, – сказала она и вылила остатки пива из банки себе в рот.

Читать далее

Фрагмент для ознакомления предоставлен магазином LitRes.ru Купить полную версию
Добавить комментарий

Нецензурные выражения и дубли удаляются автоматически. Избегайте повторов, наш робот обожает их сжирать. правила

Скрыть