Гарнитура: Тип 1 Тип 2 Тип 3 Тип 4 Тип 5 Тип 6 Тип 7 Тип 8
Размер: A A A A A A

Онлайн чтение книги Обман Deception on His Mind
Глава 5

– Только не совсем ясно, как оно произошло, – согласно кивнув, сказала Барбара. – А не было ли у Армстронга более веского повода убить того, из-за кого он потерял работу?

– Если рассматривать это на фоне некоторых обстоятельств, то – да. Возможно, это была месть.

– И что это за обстоятельства?

– Армстронг несомненно выполнял в компании важную работу. Единственной причиной его увольнения стало то, что надо было освободить место для Кураши в семейном бизнесе.

– Черт возьми, – вырвалось у Барбары. – У Армстронга есть алиби?

– Утверждает, что был дома с женой и пятилетним сыном. У него сильно болели уши – не у самого Армстронга, а у ребенка.

– И жена может это подтвердить?

– Он же главный кормилец в семье, а кому, как не ей, знать, что значит остаться без куска хлеба, да еще с маслом. – Эмили в задумчивости машинально постукивала кончиками пальцев по краю миски, в которой еще оставалось несколько персиков. – Армстронг заявил, что отправился на Нец на утреннюю прогулку. По его словам, он уже в течение некоторого времени совершал такие прогулки по субботам и по воскресеньям, чтобы провести хотя бы несколько часов вдали от надоедливой супруги. Он не знает, видел ли его кто-нибудь во время этих прогулок, но даже если и видели, то подобного рода прогулки во время уикэнда могут быть истолкованы как алиби.

Барбара знала, о чем сейчас думает Эмили: нередко киллер, совершив убийство, сам заявлял о том, что якобы случайно наткнулся на труп, стараясь навести подозрения на кого-то другого. А саму Эмили еще раньше что-то навело на мысль о том, что Барбара прокручивает в голове иной сценарий.

– Забудь на минуту об автомобиле. Ты сказала, что у Кураши нашли три презерватива и десятифунтовую банкноту. А что, если он приехал на Нец, чтобы встретиться с кем-то и заняться любовью? Ну, например, с проституткой? Ведь если он собирался жениться, то наверняка не хотел рисковать – вдруг кто-нибудь увидит его и доложит о его делах будущему тестю?

– Барб, ну какая проститутка предоставит клиенту услуги за десять фунтов?

– А если она молодая, начинающая, да еще находящаяся в отчаянном положении? – Видя, что Эмили отрицательно качает головой, Барбара продолжила: – Тогда, возможно, он встречался с какой-то женщиной, для которой огласка тоже была опасной, – например, замужней. Муж застанет, и ему конец. Есть какие-либо свидетельства того, что Кураши был знаком с женой Армстронга?

– Мы как раз и заняты поиском его связей, – ответила Эмили и добавила: – Со всеми возможными женами.

– А этот Муханнад, Эм, – спросила Барбара, – он женат?

– О, да, – со вздохом ответила Эмили. – Конечно, женат. Три года назад он сочетался браком так, как принято в их среде.

– Брак счастливый?

– Ну посуди сама. Твои родители объявляют, что нашли тебе спутника жизни. Ты встречаешься с этим человеком, и тут же тебя повязывают узами брака. Ты согласилась бы быть осчастливленной таким браком?

– Конечно, нет. Но ведь они заключают браки таким образом в течение многих веков; видимо, и вправду это не так уж плохо. Как ты думаешь?

Барбара молча устремила на нее взгляд, который был красноречивее любых слов. Они замолчали, слушая пение соловья. Барбара перебирала в уме факты, о которых только что рассказала Эмили. Тело, машина, ключи в траве, дот на косе, сломанная шея. Поразмыслив, она сказала:

– Послушай, если кому-либо в Балфорде не терпится затеять в городе расовые беспорядки, то он их затеет, независимо от того, кого ты арестуешь, согласна?

– Почему ты так решила?

– Смотри, если они хотят использовать арест как повод для расовых беспорядков, они используют для этого любой арест. Запри в кутузке англичанина, и они взбунтуются из-за того, что это убийство на почве расовой ненависти. Арестуй пакистанца, и они, обвинив полицию в предвзятости, тоже взбунтуются. При этом призма, сквозь которую они смотрят, лишь чуть повернется, но видимое ими изображение останется тем же.

Пальцы Эмили замерли на краю миски. Она пристально посмотрела на подругу, а когда заговорила, Барбара поняла, что в ее голове только что созрело важное и нестандартное решение.

–  Ты права, – объявила Эмили. – Скажи мне, Барб, тебе доводилось работать с публикой?

– Что?

– Ты недавно сказала, что готова мне помочь. Послушай, мне нужен сотрудник, наделенный даром работы с публикой; так вот, я думаю, что таким сотрудником можешь быть ты. Ты когда-либо имела дела с азиатами? Я могу посвятить расследованию все свое время, если мой зануда-шеф не будет постоянно стоять над душой.

Для того чтобы ответить на поставленный вопрос, Барбара торопливо перелистывала страницы своей прошлой жизни, а Эмили продолжала излагать ей свой план. Она согласилась на проведение регулярных встреч с членами пакистанской общины, чтобы информировать их о ходе расследования. Для этого ей нужен толковый человек. Барбара, если согласна, может этим заняться.

– Тебе придется иметь дело с Муханнадом Маликом, – сказала Эмили, – а он только и будет ждать момента, чтобы унизить тебя и смешать с грязью, так что постоянно будь наготове и не дай поймать себя на чем-либо. С ним будет еще один азиат; он из Лондона и зовут его вроде как Ажар, а здесь он для того, чтобы по возможности держать в узде Муханнада. Он может оказать тебе некоторую помощь, даже не осознавая этого.

Барбара с трудом могла представить себе, как прореагирует Таймулла Ажар, увидев ее, да еще и с перебинтованным лицом, на встрече азиатов с представителем местных копов.

– Даже и не знаю, – задумчиво сказала Барбара. – Связи с общественностью вообще-то не моя специализация.

– Не говори глупости, – отмахнулась от нее Эмили. – Тебе в любом деле нет цены. Ведь большинство людей понимают, в чем дело, лишь тогда, когда перед ними выложены все факты, да еще и в надлежащей последовательности. Вот тебе и решать, какая последовательность будет надлежащей.

– И я окажусь крайней, если ситуация станет кризисной? – спросила Барбара и посмотрела на Эмили испытующим взглядом.

– До кризиса дело не дойдет, – успокоила ее Эмили. – Я знаю, ты найдешь выход из любого положения. Да и к тому же, кто лучше сотрудника Скотленд-Ярда убедит азиатов в том, что отношение к ним самое что ни на есть почтительное?.. Ну так что, согласна?

Ее просили подтвердить свое согласие, следовательно, все формальности соблюдены. Однако Барбара четко понимала, что будет выполнять порученное дело, формально не будучи на службе. И это знает не только Эмили, но и Ажар. Но кто сможет проложить курс в море азиатской враждебности лучше, чем тот, кто уже свел знакомство с одним из азиатов?

– Согласна, – сказала она.

– Отлично! – Эмили подняла вверх руку, стараясь при свете дальних уличных фонарей рассмотреть на часах время. – Черт возьми. Как поздно. Барб, а где ты остановилась?

– Да пока еще нигде, – ответила Барбара и, поспешно, чтобы Эмили не восприняла ее ответ как намек на согласие разделить с ней сомнительные удобства ее дома, находящегося в процессе джентрификации, добавила: – Я рассчитывала снять комнату где-нибудь вблизи моря. Чтобы первой почувствовать прохладное дуновение бриза.

– Не только прохладное дуновение, – уточнила Эмили. – Еще и вдохновение.

Не дав Барбаре открыть рот и уточнить, что может быть особо вдохновляющего в прохладном бризе, который лишь чуть пошевелит застоявшийся от жары воздух, Эмили продолжала. Отель «Пепелище» – это как раз то, что ей нужно, сказала она. От него нет сквозного проезда на автостраду, зато он расположен на северной окраине города, над морем, а значит, ничто не помешает бризу принести ей прохладу, когда тот вдруг решится задуть в обычном направлении. Поскольку отель не стоит на морском берегу, а следовательно, не имеет своего пляжа, то туристы в сезон – который сейчас как раз в разгаре – останавливаются в нем лишь тогда, когда в других отелях Балфорда-ле-Нец свободных мест уже нет. Но даже если все это принимать во внимание, то есть еще одно обстоятельство, в связи с которым проживание именно в этом отеле сотрудника Нью-Скотленд-Ярда сержанта Барбары Хейверс во время ее пребывания в Балфорде было бы крайне желательным.

– И что это за обстоятельство? – поинтересовалась Барбара.

– Убитый тоже проживал в отеле «Пепелище», – объяснила Эмили. – Так что ты выручишь меня еще и тем, что поможешь кое-что разнюхать.


Рейчел Уинфилд часто спрашивала себя, к кому нормальные девушки обращаются за советом, когда жизнь ставит перед ними серьезные моральные вопросы, на которые необходимо отвечать. В ее представлении нормальные девушки обращаются за советом к своим нормальным мамам. И все в ее представлении обстояло так: нормальная девушка и ее нормальная мама шли вдвоем на кухню, усаживались за стол и пили чай. За чаем они вели беседу, и нормальная девушка и ее нормальная мама дружески беседовали обо всем, что близко и дорого их сердцам. Главное было в слове сердцам – оно должно употребляться только во множественном числе. Общение между ними должно происходить по принципу двустороннего движения: мама должна выслушать и понять, чем озабочена дочь, и помочь ей советом, подкрепленным собственным жизненным опытом.

У Рейчел все обстояло несколько иначе: реши мать помочь ей советом, подкрепленным ее жизненным опытом, от этого опыта, да еще и применительно к нынешней ситуации, не было бы никакого проку. Ну что хорошего слушать рассказы мамы, дамы бальзаковского возраста – хотя и состоявшейся, – бравшей призы по танцам, если на уме у дочери были вовсе не танцы? Если вы постоянно думаете об убийстве, то выслушивание зажигательных речей о соревнованиях по танцам на выносливость под музыку в ритме буги-вуги вряд ли вам поможет.

Мать Рейчел, Конни, в тот самый важный вечер неожиданно покинул ее постоянный партнер по танцам – покинул, когда в воображении Конни уже рисовался пьедестал, а это мучительно напоминало ей о том, что она была уже покинута, причем дважды, перед самым реальным церковным алтарем, покинута мужчинами, имена которых и вспоминать-то зазорно – и произошло это меньше чем за двадцать минут до начала состязания.

– Живот у него схватило, – горестно объявила Конни, придя домой с небольшим, но тем не менее призом за третье место, отвоеванное у двух пар, выступавших в пышнейших юбках и брюках в обтяжку. – Он просидел весь вечер в сортире, жалуясь на резь в кишках. Первое место было бы моим, если бы я танцевала не с Шеймусом О’Каллаханом. Он, черт возьми, корчит из себя Рудольфа Валентино[36]Р у д о л ь ф В а л е н т и н о – Rudolf Valentino (1895–1926) – американский танцор и киноактер немого кино, заслуживший прозвище «великий любовник экрана».

Нуриева, про себя поправила мать Рейчел.

– …а я должна постоянно думать о том, чтобы он не растоптал мне в лепешку ноги, когда прыгает по танцполу. Ты поверишь, Рейчел, я постоянно твержу ему, что свинг ничего общего не имеет с прыжками. Но до Шеймуса разве что-нибудь дойдет? И что, скажи, может дойти до ума мужика, который обливается потом, словно пережаренная индейка в духовом шкафу? Ха! Да, похоже, ничего, черт возьми.

Конни поставила свой трофей на одну из оклеенных текстурной пленкой металлических полок подвесного шкафа, укрепленного на стене в гостиной. Она нашла ему место среди двух дюжин подобных наград, самой мелкой из которых был оловянный стакан с выгравированными на нем мужчиной и женщиной, держащихся за вытянутые вперед руки и застывшими в свинговом па. Самой важной наградой была позолоченная чаша из серебра с витиевато выгравированной надписью: ЗА ПЕРВОЕ МЕСТО В ТАНЦЕВАЛЬНОМ КОНКУРСЕ. Позолота, из-за частой и тщательной протирки, почти повсеместно стерлась.

Отступив на несколько шагов от полки, Конни Уилфилд полюбовалась последним пополнением своей коллекции. Сама она выглядела сейчас намного хуже: сказывалась усталость от многих часов, проведенных на танцполе, к тому же прическа, сделанная в парикмахерской косметического салона «Море и солнце», потеряла из-за жары первоначальный шик.

Рейчел наблюдала за матерью, стоя в дверях гостиной. Заметив у нее на шее засос, она мысленно прикинула, чьи губы поставили эту печать страсти: Шеймуса О’Каллахана или Джейка Боттома, всегдашнего партнера матери по свингу. Этого парня Рейчел впервые увидела на их кухне утром; мать познакомилась с ним накануне вечером.

– Никак не мог завести машину, – таинственным шепотом прошептала Конни на ухо Рейчел, остолбеневшей при виде незнакомого мужчины с пухлой безволосой грудью, сидящего за обеденным столом. – Рейчел, он спал на тахте.

При этих словах Джейк поднял голову, посмотрел на Рейчел и похотливо подмигнул. Рейчел и без этого подмигивания отлично поняла, что к чему. За последние годы Джейк Боттом был отнюдь не первым мужчиной, у которого возникли проблемы с двигателем перед входной дверью их дома.

– Ну как, впечатляет? – спросила Конни, указывая головой на полку, уставленную почетными трофеями. – Ты и думать не могла, что твоя ма способна на такие блистательные фантазии…

Тусклые фантазии, мысленно поправила мать Рейчел.

– …на танцполе, ведь так? – Конни пристально посмотрела на дочь. – С чего ты такая кислая, Рейчел Линн? Ты хорошо закрыла магазин, а? Рейч, если ты плохо закрыла магазин и нас обнесут, я не знаю, что с тобой сделаю.

– Я все закрыла, как надо, – ответила Рейчел, – и дважды проверила.

– А тогда в чем дело? У тебя вид, будто ты лимонов наелась. И почему ты не пользуешься косметикой, которую я для тебя купила? Бог свидетель, Рейчел, ты же можешь улучшить то, с чем родилась, если приложишь к этому хоть какие-то усилия. – Подойдя к дочери, Конни в своей всегдашней манере разметала ее уложенные волосы так, что черные пряди, обычно зачесанные назад, закрыли, словно вуаль, большую часть лица. – Вот, теперь совсем другое дело, – изрекла она.

Бесполезно убеждать мать в том, что прическа, как ее ни меняй, не может придать ее облику нужного шарма; кто-кто, а Рейчел это понимала. Все двадцать лет мать делала вид, что с лицом у Рейчел все в порядке. И сейчас она, похоже, не собиралась менять своего убеждения.

– Мам…

– Конни, – поправила мать. В двадцатый день рождения Рейчел она решила, что ей не к лицу считаться матерью достаточно взрослой особы, каковой стала ее дочь. – Мы ведь смотримся почти как сестры, – пояснила она и объявила дочери, что с этого момента они будут называть друг друга Конни и Рейчел Линн.

– Конни… – снова начала Рейчел.

Конни улыбнулась и потрепала дочь по щеке.

– Вот так-то лучше, – улыбаясь, сказала она. – Нанеси на щеки немного тональной пудры. Рейчел, ведь у тебя потрясающие скулы. Женщины готовы пожертвовать чем угодно за такие скулы. Так что же ты не используешь того, чем наградил тебя Господь?

Взяв Рейчел под руку, Конни повела ее в кухню. Там, присев на корточки перед холодильником, она вынула из него банку кока-колы и прозрачный пластиковый пакет, внутри которого была широкая резиновая лента. Вынув и расправив эту резиновую ленту – пять дюймов в ширину и два фута в длину – она бросила ее плашмя на кухонный стол. Наполнив стакан кока-колой, как обычно, бросила в него два куска сахара и стала наблюдать за тем, как пузырьки воздуха, поднявшись из глубины, лопаются на поверхности. Когда сахар растаял, она поставила стакан на стол и скинула с ног туфли. Расстегнув молнию на юбке и одним движением спустив ее до ступней, переступила через нее, а затем точно так же скинула с себя и нижнюю юбку и, оставшись в трусиках и бюстгальтере, села на пол. Ей было сорок два года, но ее тело выглядело так, словно она прожила лишь половину этого срока. Она никогда не упускала случая показать себя, если была хоть какая-то надежда на комплимент – пусть даже преувеличенно льстивый, Конни это не трогало – это, похоже, придавало ей силы.

Рейчел сказала то, что должна была сказать:

– Любая женщина отдала бы все за такой плоский живот.

Наступив на резиновую ленту, ставшую от пребывания в холодильнике менее эластичной, и взявшись руками за ее концы, Конни начала попеременно приседать и распрямляться с поднятыми вверх руками, растягивая при этом ленту.

– Смотри, Рейчел, это упражнение для всего тела, согласна? И еще , правильно питайся. Будь молодой во всем, и в мыслях тоже. Как тебе мои бедра? Совсем не дряблые, верно? – Она сделала паузу, во время которой подняла выпрямленную ногу, так чтобы пальцы смотрели строго в зенит. Затем перейдя к массажу, стала водить руками от лодыжек до талии.

– У тебя все в норме, – сказала Рейчел. – Ты и вправду выглядишь великолепно.

Конни вся сияла. Рейчел села на стол, а мать продолжала свои упражнения.

– Что может быть хуже этой жары? – отдуваясь, произнесла она. – Из-за нее ты так поздно встала? Не заснуть? Ничего удивительного. Я не понимаю, как ты вообще можешь спать, ведь привычки у тебя, как у бабушки в викторианскую эпоху. Спи голой, девочка. Раскрепости свое тело.

– Это не из-за жары, – ответила Рейчел.

– Нет? А из-за чего? Уж не залез ли какой-нибудь бездельник к тебе в трусы? – Чуть похрипывая, она начала сгибаться, доставая руками пол. Ее растопыренные пальцы с длинными ногтями шлепали по линолеуму пола, отсчитывая наклоны. – Рейчел, ты хотя бы не забываешь о том, что необходимо предохраняться? Я ведь учила тебя, как заставить парня надеть презик. Если он не желает надевать презик, когда ты просишь его надеть презик, дай ему пинка и пусть катиться на все четыре стороны. В твои годы…

– Мам, – прервала ее Рейчел.

Ну какая нелепица все эти поучения, что необходимо надевать презерватив. Кто создал ее мать такой, какая она есть? Может быть, это результаты реинкарнации[37]Р е и н к а р н а ц и я – посмертное переселение души в другое тело.? Конни неоднократно говорила, что ей надо было взять в руки бейсбольную биту и гнать всех мужчин уже со своего четырнадцатого дня рождения. А сейчас мысль о том, что ее дочь столкнулась с теми же «беспокойствами», похоже, доставляет ей огромную радость.

– Конни, – поправила мать.

– Да, я и хотела сказать – Конни.

– Не сомневаюсь, моя милая. – Конни подмигнула ей и начала, поворачиваясь с боку на бок, выбрасывать вперед то одну, то другую руку, сжимая ладони в кулаки.

Целеустремленность матери воистину восхищала Рейчел. Делая что-то, Конни отдавала этому делу всю себя, как молодая девушка, решившая стать христовой невестой: ее можно было считать образцом безоглядной самоотдачи, проявляемой во всем – в состязаниях на танцполе, в физических упражнениях и даже в бизнесе. Однако сейчас эта черта в характере матери раздражала Рейчел. Ей необходимо было сосредоточить ее внимание на себе. И она призвала на помощь все силы, всю храбрость, чтобы попросить мать об этом.

– Конни, могу я спросить тебя кое о чем? О личном? О том, что у тебя в душе?

– У меня в душе? – Лежа на полу, Конни удивленно приподняла брови; капли пота, свисающие с них, блестели при свете лампы, как драгоценные камушки. – Тебя интересует что-то конкретное в жизни женщины? – Она шумно дышала, поднимая и опуская ноги в такт вдохам и выдохам. Ложбинка между грудями блестела от пота. – А не слишком ли поздно ты собралась говорить об этом? Ты думаешь, я не вижу, как ты по ночам бродишь с каким-то парнем по берегу?

– Мам!

– Конни.

– Извини, Конни.

– Рейчел, ты думаешь, я ничего не знаю? Между прочим, кто он? Он не сделал тебе ничего плохого? – Она села и, перекинув ленту за плечи, начала ритмично тянуть и отпускать ее, разрабатывая мышцы рук. На том месте, где она сидела, на линолеуме осталось влажное пятно, похожее очертаниями на перевернутую грушу. – Вот что я скажу тебе, Рейчел: общаясь с мужчинами, не пытайся понять, о чем они думают, и не пытайся управлять ими. Если и ты, и он желаете одного и того же, не сдерживайте себя и получайте удовольствие сколько сможете. Однако если кто-то из вас хочет чего-то другого, сразу же прекращай все и постарайся забыть о том, что было. Но делай это весело, Рейчел, весело. И всегда помни о том, что нужно предохраняться, если ты не хочешь получить после любовного свидания небольшой сюрприз на ножках или без них. Опасайся таких сюрпризов. Вот по этим правилам я живу, и, как видишь, они меня не подводят. – Она с торжеством смотрела на Рейчел, словно ожидая, когда дочь выпустит в нее следующую обойму зондирующих вопросов или девических откровений, возникших в ее голове из-за неопытности в женских делах.

– Но ведь это не о том, что у тебя в душе, – возразила Рейчел. – А я хотела спросить именно об этом. О душе и о совести.

Победное выражение исчезло с лица Конни. Реплика Рейчел повергла ее в полное недоумение.

– Ты, что, ударилась в религию? – собравшись с мыслями, спросила она. – Ведь ты разговаривала на прошлой неделе с кришнаитами? И не смотри на меня такими невинными глазками. Ты отлично знаешь, о чем я говорю. Они танцевали хороводом на Принцевой косе, колотя в свои тамбурины. А ты проезжала мимо них на велосипеде. Только не отпирайся. – И она снова принялась за упражнение для рук.

– Я не о религии. Меня интересует, что хорошо и что плохо. И именно об этом я хотела тебя спросить.

По изменившемуся лицу Конни было видно, что эти слова задели ее за живое. Она отбросила резиновую ленту и встала на ноги. Сделав большой глоток кока-колы, взяла из пластиковой корзины, стоявшей на середине стола, пачку «Данхилла». Не сводя настороженного взгляда с дочери, зажгла сигарету, глубоко затянулась, задержав дым на несколько мгновений в легких, перед тем как выпустить его в сторону Рейчел.

– Что с тобой происходит, Рейчел Линн? – спросила она, став в мгновение ока примерной матерью, чем несказанно обрадовала Рейчел. Та сразу же почувствовала себя так, как это бывало в детстве, в те моменты, когда материнский инстинкт Конни все-таки пробивался сквозь присущее ее натуре безразличие к материнству.

– Да ничего, – ответила Рейчел. – Я хотела спросить не о том, хорошо или плохо то, что происходит сейчас. Не именно об этом.

– А о чем же?

Рейчел заколебалась. Теперь, когда внимание матери было целиком и полностью обращено на нее, она вдруг спросила себя, а чем ей это поможет. Она не смогла бы рассказать ей обо всем – как, впрочем, и никому другому ; ей необходимо было посвятить кого-то в то, что случилось, но лишь настолько, чтобы получить совет.

– Предположим, – осторожно начала Рейчел, – предположим, с одним человеком что-то случилось.

– Хорошо. Предположим. – Конни курила, придав своему лицу максимально задумчивое выражение, которое не вполне гармонировало с черным бюстгальтером без бретелек и такого же цвета короткими панталонами с кружевной тесьмой на поясе.

– То, что с ним случилось, достаточно серьезно. Во-первых, предположим, тебе известно кое-что, что могло бы помочь людям понять, почему это с ним случилось.

– Понять что? – спросила Конни. – И какое кому дело до того, что с ним случилось? Со всеми постоянно случается что-нибудь плохое.

– Но это действительно плохое. Самое худшее, что только может быть.

Конни, не сводя с дочери задумчивого взгляда, снова затянулась.

– Самое худшее, хм? И что же это может быть? Дом сгорел дотла? По ошибке выбросил выигравший лотерейный билет? Жена сбежала с Ринго Старом[38]Р и н г о С т а р р – британский музыкант, барабанщик группы «Битлз».?

– Мне сейчас не до шуток.

Выражение лица дочери, должно быть, встревожило Конни, потому что она, пододвинув стул, села на него и, положив локти на стол, пристально уставилась на Рейчел.

– Ну хорошо, – произнесла она. – Что-то с кем-то произошло. И ты об этом знаешь. Так? Так что все-таки с ним произошло?

– Смерть.

Щеки Конни опали. Она поднесла к губам сигарету и глубоко затянулась.

– Смерть, – повторила она. – Так что ты тянешь кота за хвост, Рейчел Линн?

– Один человек умер. И я…

– Ты во что-то вляпалась?

– Нет.

– Тогда что?

– Мам, я же пытаюсь объяснить. Ну как ты не понимаешь, я хочу просить тебя…

– О чем?

– О помощи. Мне нужен совет. Я хочу прояснить для себя один вопрос: если кому-то известно о смерти человека, должен ли он рассказывать об этом всю правду, какой бы она ни была? Если то, что он знает, никак не связано со смертью человека, может ли он не рассказывать того, что ему известно, когда его спросят об этом? Я уверена, что у нее нет необходимости самой рассказывать что-либо, если ее не спрашивают. Но в том случае, если ее спросят , надо ли ей рассказывать о чем-либо, не будучи даже уверенной в том, что этим она может помочь?

Конни окинула дочь таким взглядом, словно у нее за спиной выросли крылья. Затем прищурилась. Когда она заговорила, то стало ясно, что, переварив в голове сбивчивые объяснения дочери, она все-таки сумела сделать какие-то умозаключения.

– Рейчел, мы говорим о внезапной смерти? Неожиданно случившейся?

– В общем, да.

– Так она случилась неожиданно?

– Полагаю, что так.

– И это произошло недавно?

– Да.

– Здесь, у нас?

Рейчел утвердительно кивнула.

– Тогда это… – Конни, зажав сигарету между губами, принялась торопливо перебирать газеты, журналы, рекламные буклеты, лежавшие на столе под пластмассовой корзиной, в которую она обычно клала сигареты. Откинув с сторону одну, другую, затем третью газету, пробежала глазами по первой полосе «Тендринг Стандарт». – Это? – Она поднесла газету к лицу Рейчел – тот самый номер, с репортажем о трупе, найденном на Неце. – Так ты знаешь кое-что об этом, моя девочка?

– Почему ты так решила?

– Рейчел, я, что, по-твоему, слепая? Мне известно, что ты якшаешься с цветными.

– Не говори так.

– А что? Ведь ты никогда не делала секрета из того, что вы с Салли[39]С а л л и – производное от библейского имени Сарра, жены Авраама и дочери патриарха Иакова; для мусульман даже само упоминание этого имени противно их религиозным убеждениям. Малик…

– Сале. Не Салли, а Сале. Я не против того, что ты называешь это «якшаться с ними». Я против того, чтобы называть их цветными. Это же невежество.

– Да? Ну тогда прошу прощения. – Конни стряхнула пепел с сигареты, постучав ею о край пепельницы, выполненной в виде туфли на шпильке; над пяткой были сделаны лунки, чтобы класть в них горящие сигареты. Лунками Конни никогда не пользовалась, считая непрактичным отказываться от нескольких добрых затяжек; одну такую затяжку она как раз и собиралась сделать сейчас. – Ты лучше скажи мне прямо, девочка, каким боком все это касается тебя, потому что сегодня у меня нет настроения разгадывать головоломки. Тебе известно что-либо о смерти этого парня?

– Ну… Не совсем.

– Так ты знаешь кое-что, но не достоверно, так? Ты лично знаешь этого парня? – Этот вопрос, раз уж он был задан, казалось, должен был подвести некую черту, хотя бы потому, что глаза Конни вдруг расширились, и она внезапно таким порывистым движением ткнула окурок в пепельницу, что туфля опрокинулась. – Ты с этим парнем гуляла среди летних домиков? Господи, Боже мой, и ты все позволяла этому цветному? О чем ты думала, Рейчел? Ты что, совсем забыла о приличиях? Об уважении к самой себе? Ты что, думаешь, трахнуть и, не дай бог, обрюхатить тебя будет для цветного знаменательным событием? Нет , черт возьми, не будет. А если ты подцепишь какую-нибудь цветную инфекцию? Или вирус? Забыла, как он называется… энола, онкола?

Эбола, мысленно поправила мать Рейчел. Ну о каком траханье с мужчиной – будь он белым, коричневым, черным или розовым – в аллее летних домиков на Неце вообще может идти речь?

– Мам, – умоляюще глядя на мать, произнесла Рейчел.

–  Конни ! Для тебя я Конни, заруби себе это на носу!

– Ну хорошо. Никто не трахал меня, Конни. Неужели ты думаешь, что кто-то – будь он какого угодно цвета – захотел бы меня трахнуть?

– А почему нет? – взорвалась Конни. – Что у тебя не так? Да у тебя такое чудное тело, такие милыми щечки, такие соблазнительные ножки, что никакой парень не откажется гулять с тобой, Рейчел Линн, хоть все ночи напролет.

Слушая мать, Рейчел видела в ее глазах отчаяние. Она понимала, что бесполезно – даже хуже, это было бы неоправданно жестоко – заставить Конни говорить правду. Ведь она, в конечном счете, и была той самой женщиной, которая произвела на свет ребенка и не наделила его нормальным лицом. Наверное, жить, постоянно внушая себе эту ложь, не легче, чем жить с таким лицом, как у нее.

– Ты права, Конни, – сказала Рейчел и вдруг ощутила, как внезапное, тихо подкравшееся отчаяние покрыло ее, словно сетью, в которой до этого запутались все мирские невзгоды. – А что касается этого парня… ну, на Неце, так между нами ничего не было.

– Но ведь тебе же что-то известно о его смерти?

– Не совсем о смерти. Но кое о чем, что, возможно, связано с ней. И я хочу знать, надо ли мне рассказывать об этом, если меня спросят.

– Кто может спросить?

– Ну, например, полиция или еще кто-то.

– Полиция? – переспросила Конни, с трудом произнося это слово внезапно одеревеневшими губами. Даже сквозь румяна марки «Фуксия», которыми она пользовалась, было заметно, как побелела ее кожа; вдруг следы косметики на ее щеках стали похожи на влажные лепестки розы. Не глядя на Рейчел, она сказала: – Мы деловые женщины, Рейчел Линн Уинфилд. Это во-первых, да и в последних. Все, что у нас есть – я согласна, у нас есть очень немного, – зависит от того, насколько доброжелателен к нам этот город. Я имею в виду не только благожелательность туристов, приезжающих сюда летом, но всех остальных. Доброжелательное отношение всех. Тебе понятно?

– Конечно, понятно.

– А теперь представь себе: ты приобретаешь репутацию особы, у которой что в голове, то и на языке, а значит, в ушах у Тома, Дика, Гарри, в общем, любого встречного и поперечного. Ведь проиграем от этого только мы: Конни и Рейчел. Люди будут избегать нас. Они перестанут ходить в наш магазин. Они предпочтут съездить в Клактон, где будут чувствовать себя более спокойно и комфортно и где они без опасения смогут сказать: «Мне нужно что-либо особенное для подарка одной даме»; говоря это, они могут лукаво подмигнуть, но быть при этом уверены, что ни об их покупках, ни об их подмигиваниях не станет известно их женам. Ты поняла меня, Рейчел? У нас есть бизнес, и мы должны его вести. Бизнес прежде всего. И так должно быть всегда.

Сказав это, она снова поднесла ко рту стакан с кока-колой, а свободной рукой достала из лежащей на столе кипы счетов, каталогов и газет журнал «Вуманс оун»[40]«В у м а н с о у н» (Woman’s Own) – еженедельный иллюстрированный журнал для женщин.. Перевернув первую страницу, она стала сосредоточенно читать оглавление, давая понять, что разговор закончен.

Рейчел наблюдала, как яркий ноготь матери перемещался сверху вниз по перечню публикаций номера. Она заметила, как оживилась Конни, дойдя до статьи «Семь способов уличить его в обмане». От одного названия Рейчел, несмотря на жару, бросило в дрожь – ведь в статье наверняка говорилось о том, как докопаться до самой сути проблемы. Сейчас ей нужна была статья совсем о другом, ну например: «Что делать, когда ты в курсе дела», – хотя ответ она уже знала. Ничего не делать и ждать. И именно так, как она теперь считала, должен поступать каждый, когда ситуация доводит его до той черты, переступив которую совершаешь либо мелкое предательство, либо что-то совсем другое. Как ни крути, эта дилемма не предлагает другого пути, кроме того, который ведет к несчастью. То, что произошло за последние дни в Балфорде-ле-Нец, окончательно убедило Рейчел в этом.


– Вы пока не знаете, на сколько дней?

Брызги слюны вылетали при каждом слове изо рта хозяина отеля «Пепелище». При этом он потирал руки так, словно между его ладонями уже находились деньги, с которыми Барбаре придется расстаться перед тем, как покинуть его отель. Представляясь, он назвал себя Базилем Тревесом и добавил, что является отставным лейтенантом – вооруженных сил ее величества, гордо объявил он, – прочитав в регистрационной карточке, что Барбара служит в Нью-Скотленд-Ярде. Это в некотором роде делало их коллегами.

Барбара считала правильным то, что и военнослужащие и сотрудники государственной полиции обязаны носить форму. Сама она, правда, не надевала форму уже много лет, не придавая этому обстоятельству большого значения. Ей надо было сделать Базила Тревеса своим постоянным помощником, и для достижения этой цели не стоило пренебрегать никакими мелочами. К тому же она была благодарна ему за то, что он тактично не обратил внимания на то, в каком состоянии находится ее лицо. Отъехав от дома Эмили, Барбара сняла с лица повязку и в зеркальце салона увидела, что кожа на ее лице от глаз и до губ все еще расписана желтым, пурпурным и синим цветами.

Вместе с Тревесом они поднялись на один лестничный марш и перешли в тускло освещенный коридор. Никаких признаков того, что отель «Пепелище» является благословенным приютом, готовым предоставить ей все возможные удобства и комфорт, Барбара не заметила. Напоминание о давно прошедшей эпохе королей Эдуардов… а сейчас он мог похвастаться лишь выцветшими коврами, покрывающими расшатанные и скрипучие доски пола, над которыми нависали потолки, расписанные водяными разводами. На всем, казалось, была печать прошлого великолепия, пришедшего в полный упадок.

Тревеса, казалось, совсем не трогало состояние его отеля. Провожая Барбару в номер, он ни на секунду не закрыл рта, постоянно приглаживая свои поредевшие и густо набриолиненные волосы движением руки от левого уха через макушку и до правого виска. Барбара не без удовольствия отметила, что отель «Пепелище» обеспечивает постояльцев всеми современными удобствами: в каждом номере был цветной телевизор, да еще и с пультом дистанционного управления; в придачу к этому в коридорных рекреациях стояли телевизоры с большими экранами, если кто-то вдруг захочет вечером пообщаться с соседями; на прикроватных столиках стояли электрические чайники со всем необходимым для утреннего чаепития; ванные комнаты имелись почти во всех номерах, а в дополнение к ним на каждом этаже были туалеты и резервные душевые кабины; в каждом номере стоял телефон с прямым выходом в международную сеть через девятку; и самое фантастическое, непостижимое и необходимое из современных удобств – факс на столе у администратора. Тревес назвал его аппаратом для пересылки и получения факсимильных сообщений. Он произнес эту фразу таким голосом, словно аппарат был его лучшим другом, после чего добавил:

– Но вам-то он, конечно, не понадобится. Ведь вы же приехали отдохнуть, мисс Хейверс?

– Сержант Хейверс, – поправила его Барбара и добавила: – Сержант уголовной полиции Хейверс.

Она сочла этот момент самым подходящим для того, чтобы объявить Базилю Тревесу, кто она такая, рассчитывая в дальнейшем на его помощь. Острый взгляд маленьких глаз этого человека и его постоянная как бы выжидательная поза подсказывали ей, что он, если представится случай, с удовольствием поделится с полицией всем, что ему известно. На стене за стойкой администратора висела его фотография в рамке – на торжестве по случаю избрания в члены городского муниципального совета, – вглядевшись в которую, она поняла, что личная удача не часто выпадает на долю этого человека, а если и выпадает, то отнюдь не случайно. Так что, когда представится случай выяснить что-то, он наверняка будет первым, кто с радостью окажет содействие. А что может быть почетнее, чем негласно поучаствовать в проведении уголовного расследования? У Барбары не было сомнений в том, что он сможет оказать ей помощь, причем без всякого напряга с ее стороны.

– Вообще-то я здесь по делу, – сказала она, позволяя себе вольность слегка погрешить против истины. – По уголовному делу, если уж быть совсем точной.

Тревес остановился как вкопанный перед дверью ее номера с зажатым в руке ключом с цепочкой и громадным пластиковым брелоком в форме американской горки. Барбара еще у стойки администратора заметила, что ключи от всех номеров были снабжены брелоками в форме того или иного развлекательного аттракциона: одни брелоки имели форму «Доджемз»[41]«Д о д ж е м з» – гонка электрических автомобильчиков; аналогична российскому аттракциону «Автодром»., другие – форму чертова колеса, а к дверям комнат, которые открывались прикрепленными к этим брелокам ключами, вместо номеров были прикреплены таблички с соответствующими рисунками.

– Уголовное расследование? – спросил Тревес. – Это касается… Нет, конечно же, вы можете не отвечать, простите. Но, мэм, все, что я услышал, во мне и останется, будьте в этом уверены, сержант уголовной полиции. Из этих уст не вылетит ни одного слова. Будьте уверены.

Широко распахнув дверь номера, он включил верхний свет и отступил на шаг назад, пропуская Барбару войти первой. Она вошла, он вошел следом за ней и, пока постоялица снимала с плеч рюкзак и укладывала его на раздвижную багажную подставку, беззвучно то ли шептал, то ли напевал что-то себе под нос. Указав торжествующим жестом на дверь ванной комнаты, он объявил, что специально дал ей такой номер, в котором туалет с окном, да еще и «выходящим на красивый пейзаж». Он похлопал руками по желто-зеленым покрывалам с синельной бахромой, которыми были застелены обе двуспальные кровати, и сказал:

– Все в полном порядке и, надеюсь, не очень дорого.

Пройдя по номеру, он расправил розовую скатерть на туалетном столике, столешница которого имела форму почки, выровнял две висящие по стенам картины – на обеих были изображены конькобежцы викторианской эпохи с не вполне счастливыми лицами, вероятно, из-за того, что это было не развлекательное катание, а тренировка, – потом указал на пакетики с чаем, лежащие в ожидании утра на блюде. Включил и сразу выключил бра над кроватью. Потом снова включил его и сразу же выключил, словно подал кому-то сигнал.

– У вас будет все, что вы захотите, сержант Хейверс, а если вам вдруг потребуется еще что-либо, обращайтесь к мистеру Базилу Тревесу в любой день и в любой час дня и ночи. – Он поклонился Барбаре, затем выпрямился и, сложив руки на груди, с подчеркнутым вниманием посмотрел на нее: – Может быть, вам требуется что-либо на сегодняшний вечер? Может, что-нибудь из спиртного? Капучино? Может быть, фрукты? Минеральная вода? Греческие танцоры? – Он озарил ее лучезарной улыбкой. – Я всегда готов исполнить любые ваши желания, прошу вас не забывать об этом.

Барбара решила было попросить его стряхнуть с плеч перхоть, но передумала, поскольку эта услуга была не из разряда тех, что он имел в виду. В комнате было так душно, что свет, казалось, с трудом проникал сквозь спертый воздух, и ей очень захотелось, чтобы запустили хотя бы один из современных кондиционеров отеля, ну, на худой конец, принесли бы в ее комнату вентилятор. Воздух был до того неподвижным, что казалось, будто вся вселенная вдохнула и бесконечно долго сдерживает дыхание.

– Прекрасная погода, не правда ли? – разыгрывая бодрячка, спросил Тревес. – Отбоя от туристов не будет. Вы приехали как раз вовремя, сержант. На следующей неделе отель будет заселен аж по самую крышу. Но для вас комната всегда найдется. Дела полиции наиважнейшие, верно ведь?

Посмотрев на свои руки, Барбара обнаружила черноту на кончиках пальцев, появившуюся после того, как она открыла окно. Хейверс незаметно обтерла их о брюки.

– Скажите, мистер Тревес…

Он по-птичьи встрепенулся и вскинул голову.

– Да? Вам что-нибудь…

– Не останавливался ли у вас некий мистер Кураши? Хайтам Кураши?

Казалось, у Базила Тревеса не хватит сил на то, чтобы сдержать себя и сосредоточиться на разговоре, однако он смог обуздать охватившее его возбуждение. Уж не собирается ли он отдать мне честь, мелькнуло в голове Барбары.

– Досадное происшествие, – произнес он официальным тоном.

– Вы о том, что он остановился здесь?

– Да нет, что вы. Мы же приняли его. И даже с радостью. В отеле «Пепелище» нет дискриминации. И никогда не было. – Тревес украдкой взглянул из-за плеча на открытую дверь. – Если позволите?.. – И после утвердительного кивка Барбары продолжил, но уже вполголоса: – Если уж быть до конца откровенным, я и сам соблюдаю расовые разграничения, в чем вы, наверное, и сами убедитесь, пока будете жить у нас. Но, поймите, отнюдь не из-за собственных убеждений. Лично у меня нет ни малейших предубеждений против людей с иным, чем у нас, цветом кожи. Ни малейших. Но вот постояльцы… Скажу вам честно, сержант, настали трудные времена. Нельзя делать хороший бизнес и одновременно пробуждать в людях низменные инстинкты. Вы понимаете, что я имею в виду?

– Значит, мистер Кураши жил в другой части вашего отеля? Вы это хотели сказать?

– Не совсем в другой… но отдельно от других постояльцев. Немного отдельно… думаю, он сам этого даже и не замечал. – Тревес снова прижал руки к груди. – У меня есть несколько постоянно проживающих постояльцев. Это пожилые дамы, которые не совсем осознали то, что времена изменились. Имело место одно событие, о котором и вспоминать-то неприятно, но одна из этих дам приняла мистера Кураши за рабочего по кухне, когда он в первый раз пришел завтракать. Вы можете себе представить? Бедняга.

Барбара, так и не поняв, к кому относилось последнее сказанное им слово, – к Хайтаму Кураши или к пожилой даме, – решила перейти непосредственно к делу.

– Если позволите, я хотела бы осмотреть номер, в котором он жил.

– Стало быть, вы здесь по делам, связанным с его наследством?

– Не с наследством. С убийством.

Тревес остолбенел.

–  С убийством? Боже мой, – еле слышно произнес он и, отведя руку, стал шарить позади себя; нащупав кровать, он плюхнулся на нее со словами: – Простите меня. – Голова его опустилась на грудь, дыхание стало тяжелым. Наконец он поднял голову и спросил хриплым голосом: – А то, что он останавливался здесь, является важным обстоятельством для следствия? Я имею в виду отель «Пепелище»? Это попадет в газеты? Ведь тогда о наших перспективах можно позабыть…

Барбара задумалась, чем в первую очередь вызвана его реакция: потрясением, чувством вины, состраданием к людям? В очередной раз она получила подтверждение тому, что уже давно считала непреложной истиной: Homo sapiens имеет генетическую тягу к мерзостям.

Тревес, должно быть, понял по выражению ее лица, о чем она думает, и поспешно добавил:

– Только не подумайте, что меня не волнует то, что произошло с мистером Кураши. Волнует, и даже очень. Он был по-своему вполне приятным парнем, и я сожалею о том, что произошло. Но ведь я должен думать и о том, как поддержать свой бизнес… а после стольких лет застоя нельзя допустить чтобы все в одночасье рухнуло, даже если…

– А что вы имели в виду, говоря «по-своему»? – спросила Барбара, чтобы не дать втянуть себя в обсуждение проблем национальной экономики.

Базил Тревес растерянно заморгал глазами.

– Ну понимаете… они же отличаются от нас, ведь так?

– Они?

– Азиаты. Да вы и сами знаете. Работая в Лондоне, вы же сталкиваетесь с ними, верно? Какое несчастье! Какое несчастье!

– А чем отличался он?

Тревес, очевидно, почувствовал какой-то подвох в этом вопросе. Он снова сложил руки на груди, а глаза его стали непроницаемыми. Усиление средств защиты, подумала Барбара, но непонятно, против чего. Однако она понимала, что обострять с ним отношения сейчас было бы некстати, а потому решила как можно быстрее успокоить его.

– Я имею в виду лишь только то, что поскольку вы регулярно виделись с ним, то можете сообщить мне о том, что в его поведении показалось вам необычным, и тем самым оказать мне помощь. В культурном отношении он, разумеется, отличался от остальных ваших постояльцев…

– Поймите, в нашем отеле он был не единственным азиатом, – прервал ее Тревес, с тем чтобы вновь подчеркнуть собственную расовую терпимость. – Двери отеля «Пепелище» всегда открыты для всех.

– Не сомневаюсь. Но я хотела бы узнать, чем он отличался от других азиатов. Все, что вы скажете, мистер Тревес, останется между нами. Все, что вы знаете, видели или даже предполагаете относительно мистера Кураши, может оказаться как раз тем, что поможет нам докопаться до причины его смерти.

Ее слова, казалось, успокоили Тревеса и даже приободрили его, показав, насколько важна его роль в расследовании, проводимом уголовной полицией.

– Понимаю, – ответил Базил. – Я все отлично понимаю, – повторил он; лицо его оставалось по-прежнему задумчивым, а рука рассеянно теребила жидкую, не подстриженную бородку.

– Так я могу осмотреть его комнату?

– Да, да. Конечно же, можете.

Тем же путем они двинулись обратно, дошли до лестницы, спустились на один пролет и пошли по коридору к другому концу здания. Выходящие в коридор двери трех комнат были распахнуты в ожидании гостей. Четвертая дверь была закрыта. Из-за нее слышался негромкий голос диктора теленовостей. За следующей, пятой, дверью, расположенной в самом конце коридора, была комната, в которой жил Хайтам Кураши.

У Тревеса был мастер-ключ. Перед тем как открыть дверь, он повернулся к Барбаре и сказал:

– Я не дотрагивался ни до чего с момента его… ну… этого… – Он никак не мог придумать эвфемизм для слова убийство , и, оставив напрасные попытки, сказал: – Полицейские зашли сообщить мне об этом… только о том, что он мертв. Они велели мне держать комнату закрытой, пока я не получу от них разрешения использовать ее вновь.

– Мы предпочитаем ничего не трогать до тех пор, пока не закончено следствие, – пояснила Барбара. – Пока не выясним причину смерти: убийство, несчастный случай или самоубийство. Вы ведь ничего в комнате не трогали, верно? Ни вы и никто другой?

– Никто, – подтвердил Тревес. – Ко мне заходил Акрам Малик с сыном. Они хотели забрать личные вещи, чтобы отослать их в Пакистан, и, поверьте мне, были очень и очень недовольны, когда я не открыл им комнату. Муханнад вел себя со мной так, словно я соучастник преступления против человечества.

– А сам Акрам Малик? Как он отнесся к этому?

– О, наш Акрам предпочитает играть втемную, сержант. Он не так глуп, чтобы посвятить меня в то, что у него на уме.

– А почему? – спросила Барбара у Тревеса, открывшего дверь комнаты Хайтама Кураши.

– Да потому, что мы не выносим друг друга, – угодливо улыбаясь, пояснил Тревес. – Я не мог остаться наверху, а он не выносит, когда за ним наблюдают. Если вдуматься, то его иммиграция в Англию – это позор для страны. Ему бы лучше двинуться в Соединенные Штаты, где главное, что всех интересует, так это есть ли у человека деньги, а то, какие люди приехали в страну, интересует их так же, как размеры ботинок у них на ногах. Вот так-то. – С этими словами он повернул выключатель и включил верхний свет.

Номер Хайтама Кураши был одноместным и состоял из одной небольшой комнаты с одностворчатым окном, выходившим в сад на заднем дворе отеля. Цветовая гамма интерьера комнаты была в принципе такой же, как и в номере Барбары: преобладали желтый, красный и розовый тона.

– Ему было здесь совсем не плохо, – сказал Тревес, видя, как Барбара осматривает неестественно узкую кровать; единственный стул с продавленным сиденьем и без спинки; железный, выкрашенный под дерево шкаф для одежды; дыры от выдранных подсвечников в стенах; слабый верхний свет. Над кроватью висела гравюра и также в викторианском стиле – молодая особа с задумчивым лицом, томно развалившаяся в шезлонге. От времени краски гравюры выцвели, а бумага пожелтела.

– Похоже, что это так. – Барбара поморщилась от противного запаха, пропитавшего все в комнате. Это был застаревший смрад от пригоревшего лука и каких-то овощей. Комната Кураши располагалась как раз над кухней, и это, несомненно, напоминало жившему в ней постояльцу о его месте в отельной иерархии. – Мистер Тревес, а что вы можете сказать о Хайтаме Кураши? Сколько времени он у вас прожил? Кто к нему приходил? Может быть, кто-либо из его друзей останавливался в вашем отеле? Может быть, он говорил по телефону о чем-то, что показалось вам необычным? – Проведя ладонью по горячему влажному лбу, она подошла к комоду, где лежали вещи Кураши. Открыв один из ящиков, расстегнула свой рюкзачок и достала из него пакет для вещественных доказательств, который Эмили вручила ей при расставании, и натянула на руки резиновые перчатки.

Кураши, по словам Базила Тревеса, в ожидании свадьбы проживал в отеле «Пепелище» в течение шести недель. Этот номер снял для него Акрам Малик. Для будущей семейной пары вроде бы уже был куплен дом – приданое дочери Малика, – но ремонт этого дома затянулся, а посему Кураши несколько раз продлевал срок своего проживания в отеле. Обычно он уходил на работу около восьми утра, а возвращался примерно в полвосьмого или в восемь вечера; он и завтракал, и ужинал в отеле, а в выходные дни обедал где-то в городе.

– У Маликов?

Тревес пожал плечами и, проведя кончиком пальца по облицовочной панели дверной коробки, поднес его к глазам. Барбара, стоявшая у комода, заметила, как озлобленно перекосилось его лицо, когда палец оказался грязным. Он не решился бы утверждать, что все выходные Кураши проводил в семействе Маликов. Если рассматривать ситуацию через призму здравого смысла – влюбленные стараются как можно чаще бывать вместе, не правда ли? – надо признать, что здесь дело обстояло несколько иначе, поскольку и сама ситуация была не совсем обычной, а следовательно, нельзя исключать возможность того, что Кураши занимался во время уик-эндов чем-либо другим.

– Ситуация была не совсем обычной? – Барбара, все еще стоявшая у комода, повернулась к Тревесу.

– Женитьба по договоренности, – с деликатной улыбкой пояснил тот. – Отдает дремучим Средневековьем, вы согласны?

– Но ведь так принято в их среде, верно?

– Как это ни называть, но когда вы навязываете мужчинам и женщинам двадцатого столетия обычаи четырнадцатого века, то результаты могут быть весьма неожиданными, вы согласны, сержант?

– Ну, а что неожиданного было в этом случае?

Барбара повернулась к комоду и стала рассматривать вещи, лежащие в верхнем ящике: паспорт, аккуратные стопки монет, сжатая скрепкой пачка пятидесятифунтовых банкнот и рекламный буклет, приглашающий в «Замок», отель с рестораном, расположенный – согласно прилагаемой карте – на главном шоссе в Харвич. Из буклета выпал листок с прейскурантом услуг. После перечня стоимости номеров была указана плата за ночные костюмы для новобрачных – 80 фунтов за ночь. Кураши и его молодую супругу ожидали кровать с пологом на четырех столбиках, полбутылки «Асти Спуманте»[42]«А с т и С п у м а н т е» – сорт итальянского игристого вина., одна красная роза и завтрак в постель. Романтично, черт возьми, решила про себя Барбара, и взяла в руки кожаный кейс, оказавшийся, к ее удивлению, закрытым.

До нее дошло, что Тревес все еще не ответил на ее вопрос. Она обернулась к нему. Он задумчиво теребил бородку, и тут она впервые обратила внимание на пятна нечистой кожи на подбородке и нижней части щек, вызванные, по всей вероятности, вялотекущей экземой. Выражение лица у него было такое, какое бывает у слабых людей в моменты, когда им необходимо мобилизовать внутренние силы, – высокомерное, уверенное и в то же время нерешительное от сознания того, что кто-то не захочет принять на веру его доводы. Черт возьми, подумала Барбара, вздохнув про себя. Все склонялось к тому, что ей придется на каждом шагу делать успокоительные массажи его эго.

– Я хочу знать ваше мнение о нем, мистер Тревес. Кроме семейства Маликов, вы ведь самый осведомленный из известных нам источников информации.

– Я понимаю. – Тревес жестом, исполненным достоинства, провел ладонью по бороде. – Но и вы должны понять, что содержатель отеля – не совсем то же самое, что духовник. Для того чтобы отель хорошо и прибыльно работал, все, что видит, слышит и о чем догадывается его хозяин, должно оставаться тайной для всех остальных.

Барбара с трудом поборола желание указать ему на тот факт, что наречия хорошо и прибыльно вряд ли применимы к его – а следовательно, и отеля – работе. Но она хорошо знала правила игры, в которую играл Тревес, и решила следовать им.

– Поверьте, – придав голосу особое звучание, начала Барбара. – Все, что вы скажете, мистер Тревес, будет сохранено в глубокой тайне. Но я должна получить от вас всю информацию, если мы решили работать, как равноправные партнеры.

Произнося последние слова, Хейверс с трудом удержала себя от того, чтобы не рявкнуть на него. Чтобы окончательно подавить это желание, она снова потянула на себя верхний ящик комода и, перебирая стопки носков и нательного белья, принялась искать ключ от кожаного кейса.

– Если вы уверены в том, что… – Тревес проявлял такое желание поделиться с ней тем, что знает – похоже, все его недавние сомнения напрочь рассеялись, – что даже не стал ждать ее заверений. – Тогда я должен сказать вам следующее: в его жизни, помимо дочери Малика, был еще кто-то. Это единственное объяснение.

– Объяснение чего? – Барбара перешла к осмотру содержимого второго ящика. Пачка аккуратно сложенных подобранных по цвету рубашек: белые, затем светло-желтые, серые и в самом низу черные. В третьем ящике были пижамы. Четвертый ящик был пуст. Кураши путешествовал налегке.

– Того, что он уходил по ночам из отеля.

– Хайтам Кураши уходил по ночам из отеля? И как часто?

– По крайней мере, дважды в неделю. Иногда чаще. И всегда после десяти. Сперва я думал, что он уходил для того, чтобы повидаться с невестой. Я не видел в этом ничего необычного, хотя и время для встреч было несколько позднее. Он хотел узнать ее получше – а что тут такого? – еще до свадьбы. Ведь эти люди не совсем закоснели в своем язычестве. Они могут отдать сына или дочь за того, кто предложит большую цену, но я уверен, что они никогда не отдадут их незнакомцам, не предоставив им шанса узнать друг друга. Вы согласны?

– В этих делах я не большой знаток, – ответила Барбара. – Продолжайте. – Она подошла к прикроватному столику, накрытому скатеркой с кистями, под которыми виднелся единственный ящик, и потянула его на себя.

– Понимаете, дело в том, что в ту самую ночь я видел, как он выходил из отеля. Мы перекинулись несколькими словами насчет предстоящего свадебного торжества, а потом он сказал мне, что хочет пробежаться по берегу моря. Снять нервное напряжение перед свадьбой и все такое. Ну, вы понимаете?

– Ну, и дальше?

– А когда я услышал, что его нашли мертвым на Неце, в таком месте – не знаю, известно вам или нет, сержант, но оно находится совсем в другом направлении от отеля… какая уж там пробежка по берегу моря, – я понял, что он попросту не хотел посвящать меня в свои дела. А это может означать только, что он хотел скрыть то, чем в действительности занимался. А поскольку он всегда уходил из отеля точно в то же время, в какое ушел и в ту самую пятницу, после чего его нашли мертвым, мне кажется, можно вполне уверенно предположить, что он шел на встречу с кем-то, с кем встречался по ночам и до этого, а также и то, что с этим человеком ему бы лучше вообще не встречаться.

Тревес снова по привычке приложил ладони к груди и посмотрел на Барбару с таким видом, словно ожидал, что она, на манер доктора Ватсона, закричит: «Холмс, да вы меня поражаете!»

Но поскольку Хайтам Кураши был убит и все указывало на то, что это убийство не было случайным, Барбара и сама предположила, что убитый пошел на Нец для встречи с кем-то. В рассказе Тревеса неожиданным для нее было только то, что эти свидания происходили регулярно. Она, хотя и с неохотой, вынуждена была признать, что это обстоятельство было весьма важным, и решила бросить кость хозяину отеля.

– Мистер Тревес, вы выбрали для себя не ту профессию.

– Серьезно?

– Даю голову на отсечение. – За этими словами не скрывалось ни тени лжи.

Это подействовало на Тревеса ободряюще, и он вместе с ней стал рассматривать содержимое ящика прикроватного столика: книга в желтом переплете на арабском языке с сатиновой закладкой; на той странице, где была закладка, несколько строк были помечены скобками; наполовину пустая коробка для двух дюжин презервативов; светло-коричневый конверт размером пять на семь дюймов. Барбара положила книгу в пакет для вещдоков, а Тревес, укоризненно качая головой, смотрел на коробку с презервативами и прочие предметы, предназначенные, по его мнению, для сексуальных удовольствий. Пока он качал головой и беззвучно кудахтал, Барбара открыла конверт и высыпала его содержимое себе на ладонь. На ладони оказались два ключа: один – не больше верхней фаланги ее большого пальца, второй – не больше ногтя на нем. Этот второй и был, по всей вероятности, ключом от кожаного кейса, найденного в комоде. Зажав оба ключа в ладони, Барбара задумалась, что делать дальше. Ей хотелось заглянуть в кейс, но она предпочла бы проделать это в одиночку. Перед тем, как открыть кейс, ей необходимо отделаться от своего бородатого Шерлока.

Она размышляла над тем, как бы проделать это поделикатней и не поколебать добрых намерений Тревеса. Ни в коем случае нельзя навести его на мысль о том, что он, как человек, знавший убитого, автоматически становится подозреваемым в убийстве Кураши и пребывает таковым до тех пор, пока алиби или другие обстоятельства, подтверждающие его невиновность, не снимут с него подозрений.

– Мистер Тревес, – после паузы обратилась к нему Барбара, – эти ключи, возможно, очень важные предметы в нашем расследовании. Прошу вас, постойте у двери в коридоре и последите, чтобы никто не вошел в номер. Сейчас нам более всего опасны те, кто намеренно или ненароком может проникнуть в тайну следствия. Дайте мне знак, если в гавани все спокойно.

– Конечно, конечно же, сержант. Буду очень счастлив… – и он поспешил приступить к исполнению своей миссии.

Как только Тревес подал ей сигнал о том, что в гавани все спокойно и можно поднимать якоря, Барбара приступила к осмотру ключей. Оба ключа были медными, к большему была прикреплена цепочка и плоский металлический ярлычок с вытесненным номером 104. «Ключ от камеры хранения?» – подумала Барбара. Но какой? На железнодорожном вокзале? На автовокзале? Возможно, от шкафа в павильоне для переодевания на пляже; в таких шкафах купальщики хранят одежду, пока плавают в море? Любой из вариантов был возможен.

Второй ключ Барбара вставила в замок небольшого кожаного кейса. Ключ легко повернулся. Она потянула защелку вправо. Раздался щелчок. Она легко подняла крышку.

– Нашли что-либо полезное? – послышался из-за двери шепот Тревеса; он окончательно вошел в роль агента 007. – У меня здесь все спокойно.

– Будьте на посту, мистер Тревес, – прошептала в ответ Барбара.

– Слушаюсь, – так же шепотом отрапортовал он. Она была уверена, что ее помощник только сейчас понял, что ему на роду написано стать рыцарем плаща и кинжала.

– Сейчас все зависит от вас, – произнесла она, после чего стала еле слышно насвистывать что-то сквозь зубы, надеясь этим еще больше распалить его пыл и удержать в его нынешнем амплуа. – Если услышите чьи-то шаги… И вообще какой-либо посторонний звук, мистер Тревес…

– Не волнуйтесь, – ответил он. – Вы можете полностью положиться на меня, сержант Хейверс.

Барбара улыбнулась. Ну и чурбан, подумала она, кладя большой ключ в пакет для вещдоков. Затем принялась рассматривать содержимое кожаного кейса.

Все, что находилось внутри, было аккуратно разложено: пара золотых запонок, золотой зажим для банкнот с гравировкой на арабском языке, золотое кольцо небольшого размера – вероятно, на женскую руку – с рубином в центре, одна золотая монета, четыре золотых браслета, чековая книжка и сложенный пополам листок желтой бумаги. Барбара на мгновение задумалась: такая явная склонность Кураши к золотым вещам не могла не привлечь внимания; как могло это обстоятельство повлиять на его жизнь и не вписывается ли оно в общую картину того, что с ним случилось. «Алчность? – предположила она. – Шантаж? Клептомания? Благоразумие? Одержимость? Что?»

Чековая книжка была выдана местным отделением банка «Барклайз». В левой части чека располагался корешок для отметки о полученной или выплаченной сумме. Всего один корешок был заполнен: 400 фунтов некоему Ф. Кумару. Барбара посмотрела на дату и подсчитала в уме: за три недели до смерти Кураши.

Она положила чековую книжку в пакет для вещдоков и развернула желтый листок. Это был чек местного магазина «Драгоценности и бижутерия Рекона», под логотипом курсивом было напечатано: «Лучшее из того, что есть в Балфорде». Сперва Барбара решила, что это чек на кольцо с рубином. Возможно, подарок Кураши невесте? Но, рассмотрев чек, она обнаружила, что выписан он не на имя Кураши. Он был выписан на имя Сале Малик. По чеку нельзя было понять, какая покупка оплачена, поскольку вместо наименования стоял код вещи: А-162. Рядом с кодом была напечатана закавыченная фраза «Жизнь начинается сейчас». Внизу чека была обозначена сумма, уплаченная Сале Малик: 220 фунтов.

Ну и дела, подумала Барбара. Интересно, как этот чек попал к Кураши. Вероятнее всего, это был чек оплаты чего-то, купленного его невестой, а надпись «Жизнь начинается сейчас» должна была быть выгравирована на купленном предмете. Обручальное кольцо? Это было наиболее вероятно. Но носят ли их пакистанские мужья? Барбара никогда не видела кольца на руке Таймуллы Ажара, но это еще ни о чем не говорит, поскольку не каждый мужчина его интеллектуального уровня носит кольца. А у кого выяснить, что предписывает в таких случаях обычай, которому должны следовать пакистанцы? Но даже если чек был выдан при покупке обручального кольца, то его присутствие в кейсе можно объяснить намерением Кураши вернуть Сале Малик ее покупку. А сам факт возврата подарка, да еще и с гравировкой обнадеживающих и доверительных слов «Жизнь начинается сейчас», можно объяснить лишь тем, что в планах на предстоящую свадьбу появилась угрожающая трещина.

Барбара обернулась и посмотрела на все еще открытый ящик прикроватного столика. Глядя на коробку с презервативами, она вспомнила, что и в кармане убитого были обнаружены три презерватива. Если увязать воедино чек ювелирного магазина и эти презервативы, это будет логическим подтверждением ее довода.

Не только свадебные планы дали трещину – по всей вероятности, появился еще кто-то третий, кто и поспособствовал тому, что Кураши отказался от вступления в ранее намеченный брак ради отношений с другим партнером. И все это произошло совсем недавно, о чем свидетельствовал тот факт, что в том же кейсе хранились свидетельства того, как Кураши намеревался провести медовый месяц.

Барбара присоединила чек к другим предметам, собранным на прикроватном столике. Закрыв кожаный кейс, положила в пакет с вещдоками и его. Интересно, подумала она, как отреагировала семья невесты, когда он отозвал свое предложение. Взрывом негодования? Намерением отомстить? Этого она не знала, зато у нее внезапно возникла отличная мысль, как это выяснить.

– Сержант Хейверс? – послышалось из коридора. Сейчас это было скорее шипение, нежели шепот: агент 007 сгорал от нетерпения.

Барбара, подойдя к двери, открыла ее. Выйдя в коридор, она взяла Тревеса за руку.

– Возможно, у нас кое-что появилось, – бросила она, сделав многозначительную мину.

– Серьезно? – Он буквально излучал возбуждение и любопытство.

– Абсолютно. Вы ведете регистрацию телефонных звонков? Да? Прекрасно. Мне необходимо с ней ознакомиться. – Она перешла на приказной тон. – Каждый его телефонный звонок и каждый звонок ему.

– Сегодня вечером вас устроит? – с горячностью спросил Базил и облизал губы.

Барбара поняла, что если дать ему волю, то они просидят бок о бок над отельными бумагами до утра.

– Давайте отложим до утра, – ответила она. – Надо хоть немного поспать, чтобы набраться сил для предстоящих дел.

– Слава богу, что в его номере я сохранил все в неприкосновенности, – прошептал Тревес, приходя в еще большее возбуждение.

– Следуйте этому и дальше, мистер Тревес, – поддержала его пыл Барбара. – Держите дверь закрытой. Если возникнет необходимость, стойте возле нее, как на часах. Наймите охрану. Установите видеонаблюдение. Установите в комнате скрытые микрофоны. Вы не хуже меня понимаете, что требуется. Но любой ценой сделайте так, чтобы ни одна живая душа не переступила порога этого номера. Я могу рассчитывать на вас?

– Сержант, – воскликнул Тревес, прикладывая руку к сердцу, – вы можете без малейших колебаний положиться на меня во всем.

– Прекрасно, – ответила Барбара и невольно задала себе вопрос: а не были точно такие же слова сказаны недавно Хайтаму Кураши?

Читать далее

Фрагмент для ознакомления предоставлен магазином LitRes.ru Купить полную версию
Добавить комментарий

Нецензурные выражения и дубли удаляются автоматически. Избегайте повторов, наш робот обожает их сжирать. правила

Скрыть