Декан Адельбертского колледжа произнес слабым голосом:
— Опять вы?
На лице у Гида было написано, что они с деканом старые, испытанные друзья, что он искренне любит этого пожилого приятеля и всегда рад подсказать ему новые, освежающие идеи.
— Да, сэр. Я полагал, вам следует знать о том, что я основал тайное социалистическое объединение.
— Ну и что же?.
— Просто я полагал, может быть, революционные объединения не разрешаются, так я лучше сообщу, чтоб все было в порядке. Хо-хо, тайный политический клуб в Адельберте — дело необычное, надо думать!
— Да нет, не слишком; докучливое, пожалуй, но довольно обычное. Бывали у нас тут клубы анархистов, потом атеистов, нигилистов довольно часто, один раз было даже общество «Долой стыд» — тут уж мне пришлось поговорить с основателем, очень милым молодым человеком, сейчас он помощник ректора в Сент-Димити — колледже в Филадельфии. Но, как правило, мы не вмешиваемся в деятельность подобных организаций, разве только их члены вздумают разгуливать в ночных сорочках или топтать газоны. Правда, я не припомню, чтобы главный зачинщик сам пришел к нам с таким сообщением.
— Может, вы хотите, чтоб я свернул этот клуб, сэр? Я с охотой, если только вы мне разрешите посещать судебную риторику. И раз уж на то пошло, пусть меня и в Дискуссионный клуб примут.
— Ступайте вон! Сейчас же!.
— Что ж, сэр, мое дело было предупредить вас.
— Прошу только заранее ставить меня в известность, когда вы будете замышлять какую-нибудь особенно разрушительную диверсию или террористический акт. Я могу тут не предусмотреть чего-нибудь: моя специальность, знаете, теология и ихтиология. Гак что уж вы меня ставьте в известность, хорошо?
— Нет, сэр, этого я не могу обещать. Я должен быть лоялен по отношению к своим ребятам. Но, конечно, я пользуюсь большим влиянием и посмотрю, чтобы они ничего особенно опасного не затевали. А если вы надумаете насчет судебной риторики…
— Ступайте вон!
* * *
По предложению Гида Социалистическая Лига вызвала Дискуссионный клуб колледжа на диспут по вопросу о переходе железных дорог в государственную собственность, и официальная организация вызов приняла, считая, что это послужит ей неплохой тренировкой перед традиционным ежегодным состязанием с Уиннемакским университетом.
Хэтч Хьюит, который, строго говоря, одобрял государственную собственность разве только на плевательницы в конгрессе и для которого смысл социализма заключался в том, что при социализме интеллигентный молодой человек может позволить себе послать к черту редактора отдела хроники; Гид, который стал одобрять государственную собственность только с этого дня, и Фрэнсис Тайн, который ее всегда одобрял, сидели втроем в библиотеке колледжа, подбирая статистические данные о государственной системе железных дорог в Германии. В 1910 году, при просвещенном и мудром правлении кайзера Вильгельма, немцы были повсеместно признаны самой умной нацией в мире.
Гид, как это с ним нередко бывало впоследствии, когда насаждение всевозможных идей сделалось его профессией, почти убедил самого себя в целесообразности предпринятого похода. Он был готов сейчас же национализировать все железные дороги, он уже начинал верить в то, что коллективизм-его изобретение, как вдруг разразилась катастрофа.
2 октября разнесся слух, что в типографии лос-анжелосского «Таймса», который вел непримиримую войну с профессиональными союзами, произошел взрыв[8]В канун первой мировой войны На Тихоокеанском побережье шла острая классовая борьба между профсоюзами и трестами, причем промышленники жесточайшим образом подавляли стачки, штрафовали, бросали в тюрьмы рабочих лидеров. В знак протеста группа рабочих организовала взрыв в помещении лос-анжелосской газеты «ТаЙмс», владелец которой Гаррисон Отис рьяно поддержи в монополии. В результате взрыва 1 октября 1910 года было убито 20 и ранено 17 человек. и девятнадцать человек убито. От этого взрыва взлетела на воздух и Адельбертская Социалистическая Лига.
Лига к этому времени насчитывала девять членов. Большинству из них скорей пришлась бы по вкусу конспиративная сходка на конюшне у Хэтча под покровом ночной темноты, но приходилось считаться с действительностью. Они теперь не только бросали вызов богу и дому Морганов, они рисковали получить выговор от декана. Исполнительный комитет собрался в три часа дня, при ярком солнечном свете, в уголке помещения ХАМЛ.
Гид начал, задыхаясь:
— Внимание! Вот что, товарищи: по-моему, распустим к черту этот социалистический клуб или реорганизуем его в литературный кружок.
— Вот как? Значит, поджать хвост и покориться? Значит, мы не осмеливаемся выступить против правящих классов и бросить вызов тогда, когда есть из-за чего его бросать? — спросил Хэтч.
— Вовсе нет! Мы назовем свой кружок Литературным Объединением имени Уолта Уитмена. Это ли не вызов! Ведь Уитмен никогда не учился в колледже! — объяснил Гид. — Я первый готов громить тиранов, но сейчас не время.
И всю свою жизнь в критические минуты Гидеон Плениш твердил: «Сейчас не время». Это лозунг осторожного либерализма, столь же глубокомысленный, как заповедь св. Франциска «Земные твари — братья мои» или боевой клич губернатора Альфреда Э. Смита[9]Смит, Альфред (Эл) (1873–1944) — американский политический деятель, был губернатором штата Нью-Йорк. В 1928 году баллотировался на пост президента от демократической партии, но был побежден республиканцем Гувером. «Как ни верти, все дрянь».
Хэтч Хьюит спросил:
— А почему не время?
— Потому что, может быть, эти профсоюзные агитаторы, братья Макнамара,[10]Братья Макнамара — профсоюзные деятели. Честные, преданные делу рабочих лидеры, они, однако, избрали ошибочную тактику борьбы с трестами с помощью «взрывов» как средства «устрашения»; Джеймс Макнамара был обвинен на суде в организации взрыва в помещении «I аймса» и приговорен к пожизненному тюремному заключению, а его брат Джои, секретарь-казначей союза рабочих железоделательной промышленности, — в организации взрыва на руднике и был приговорен к 15 годам тюрьмы. и в самом деле взорвали «Тайме».
— Не может этого быть! — запротестовал Хэтч, а Лу Клок вызывающе крикнул:
— А если даже и так? Разве мы не обязаны все-таки оказать им поддержку? Да знаете вы, что такое борьба? — Не получив ответа, он покинул собрание и покинул Социалистическую Лигу, а немного спустя — и Адельбертский колледж.
Хэтч размышлял вслух:
— Я не согласен с Лу — пока. Но я понимаю его. Что ж, Гид, беги опять к декану и скажи ему, что мы нырнули в кусты! — И он вслед за Лу вышел из комнаты, а вдогонку ему неслись жалобные вопли Гида:
— Я? Мне бежать к декану? Мне?
Так кончила свои дни Адельбертская Социалистическая Лига, и похороны состоялись без отпевания, без цветов и без знаков христианского смирения, кроме как со стороны Фрэнсиса Тайна.
Целый месяц Хэтч кидал на Гида мрачные взгляды, и в конюшне не слышалось философского ржания. Но Хэтч Хьюит был одинок; он слишком любил людей и слишком их презирал, чтобы заводить случайные и неглубокие дружеские связи. Когда Лу Клок уехал, а Дэв Трауб перешел в Чикагский университет, Хэтч остался один, и к концу первого учебного года между ним и Гидом вновь возникла зыбкая, непрочная дружба. Иногда они украдкой уезжали в соседний городок, пили там пиво и обсуждали перспективы войны с Мексикой.[11]В 1910 году в Мексике была свергнута диктатура кровавого президента Диаса и началась буржуазно-демократическая революция; в США стали поговаривать о возможной интервенции в Мексику дли «защиты» интересов американских монополий. И в самом деле, США не раз вмешивались в мексиканские дела: в 1914 году в порту Вера — Крус был высажен десант, в 1916 году в Мексику были направлены войска генерала Першинга.
— По-моему, такое большое государство, как наше, не должно обижать соседнюю страну, — говорил Гид, старый либерал.
— Вот как? — удивлялся Хэтч.
На другой день после кончины Социалистической Лиги Гид разыскал секретаря Дискуссионного клуба, напомнил ему, что на всех щитах расклеены объявления о предстоящем диспуте клуба с социалистами, теми самыми, которые взорвали «Тайме», и намекнул, что единственный выход из этого щекотливого положения — избрать Гида членом клуба. Тогда, возможно, он подумает о том, чтобы отмежеваться от Лиги или же вообще распустить ее.
Члены Дискуссионного клуба спешно собрались, внесли в устав новый пункт, позволявший принимать первокурсников, избрали Гида и поблагодарили его за то, что он сделал-что именно, они и сами точно не знали-для спасения адельбертских ораторов от позора. Весной он уже был включен в команду, которая осадила и штурмом ззяла Эразмус-колледж; и имя Гидеона Плениша обещало занять такое же почетное место в адельбертских анналах, как имя Курносого Пэга, одиннадцать лет успешно поддерживавшего честь бейсбольной команды.
Эразмус-колледж находился в восточном Огайо, а Гид ни разу еще не заезжал так далеко на восток — чуть ли не до самого штата Нью-Йорк.
Вместе со своими товарищами по ораторской команде, среди которых был верзила-третьекурсник, распевавший оперные арии на диалекте штата Дакота, он сел в дневной поезд, идущий в Эразмус. На чемоданах у них были наклеены огромные ярлыки «Адельбертские Ораторы-Чемпионы», и в вагоне они зычными голосами беседовали о налогах в назидание прочим пассажирам.
На вокзале их встретила ликующая толпа из девяти человек и проводила в шикарный отель: двадцать два номера, двадцать два кувшина и двадцать два таза. Гид еще никогда не останавливался в отеле, если не считать одной поездки в детстве с родителями, которые все время ахали и толковали про пожарную лестницу. Теперь ему отвели отдельный номер, и он с независимым видом поднял штору на окне, пощупал матрац, как когда-то при нем делала мать, велел нахальному коридорному подать подставку для чемодана и выложил свои две рубашки, учебник химии и бархотку для наведения глянца на башмаки.
Все уже одевались к диспуту; в темно-синем, как и у всех, костюме Гид чувствовал себя почти как во фраке. Он сел просмотреть еще раз свои заметки, не испытывая особого волнения. Он не мнил себя Уильямом Дженнингсом Брайаном, но он основательно поработал, был преисполнен сознания серьезности своей задачи и величия тех истин, которые собирался возвестить студенческой аудитории Эразмуса, а потому не было никаких причин сомневаться, что господь бог целиком на его стороне.
Их пригласили в колледж на обед, и когда герои Адельберта вступили в столовую, весьма скромно, лишь с небольшим плакатом, на котором значилось ПОБЕД ДдЕЛЬВЕРТУ! студенты зааплодировали во все шестьсот рук, а некоторые в знак приветствия стали бросать в гостей хлебом, и Гидеон Плениш вкусил пьянящего яда широкого признания и заслуженного успеха.
На диспут в церковь колледжа публики собралось меньше, чем он ожидал; не было и ста человек — пожалуй, даже и семидесяти пяти не набралось бы. Хозяева объяснили это тем, что одновременно происходил баскетбольный матч. Но когда Гид начал говорить, ему почудилось, что толпа увеличилась во много раз, и вся она подчинялась ему, вся слушала его и вся была в его власти.
I На мгновение ему показалось забавным, что говорить придется обратное тому, что он говорил бы, выступая от Социалистической Лиги. Но в следующее мгновение это уже была правда, единственная правда, и эту правду он сам выдумал. Он утверждал, что государственная собственность на железные дороги не только не полезна, но даже вредна. Он играл на цифрах, словно на струнах виолончели, и закончил с торжественностью бетховенского финала:
— На основе статистических данных по железным дорогам Новой Камчатки мы показали всю пагубность государственного контроля на транспорте. Но есть и другая сторона дела, едва ли не более важная: я говорю о моральной стороне этого экономического преступления против страждущего человечества.
Вообразите, что вы один из наших славных честных тружеников, — ну, скажем, кондуктор на местной линии, достойный семьянин, аккуратный плательщик налогов, а также благотворительных и профсоюзных взносов, верный слуга штата, родины, господа бога и железнодорожной компании; и вот вы узнаете, что какой-то вполне невинного вида пассажир — на самом деле не кто иной, как соглядатай, правительственный шпион, подосланный боссами и политическими интриганами с тем, чтобы посмотреть, отмечает ли кондуктор на счетчике всю получаемую им проездную плату. Можно ли, по-вашему, работать как пристало славному честному труженику нашей свободной страны в подобной атмосфере недоверия и политических происков? Ответ заключен в самом вопросе! Так знаете ли вы, что в конце концов кроется за всем этим? Не что иное, как самая страшная, самая гибельная, самая европейская опасность — СОЦИАЛИЗМ!
И Гид, господь бог и адельбертская команда вышли из диспута победителями.
Он быстро шагал по коридору эразмусского отеля, крепкий, уверенный, сияющий молодостью и победой.
Ночная дежурная была немка лет тридцати, незамужняя, хоть и не совсем девица; она только недавно приехала с фермы и скучала по своему Отто. У нее была молочно-белая кожа, и для героя, возвращающегося с поля битвы, нашлась улыбка.
— Гулять ходили? — спросила она.
— Нет. Я участвовал в диспуте и победил.
— В диспуте. Вон как!
Впервые в жизни он повстречал существо, столь умудренное житейским опытом. Марта смотрела на вещи трезво, как женщина, которая многое видела на своем веку: продажу фермы за просрочку закладной, смерть отца, напоровшегося на косу, рождение сотен телят и ягнят, любезности десятков поклонников. Он был ошеломлен и сказал, повинуясь больше ее воле, чем своей:
— А поцеловать меня за победу не надо?
— Ну что ж!
Губы ее были сладки, как свежеиспеченный медовый пряник. Он расстегнул пуговицы ее лифа, еще раз поцеловал ее и трясущейся рукой отпер свою дверь. Она бодро вошла вслед за ним и много спустя сказала ему, что он прекрасный молодой человек — точь-в-точь ее Отто.
Но когда Гид, довольный, засыпал под тревожный свисток экспресса, проносившегося мймо, он думал не о темном, слепом угаре Мартиных ласк, а о том, как все его слушатели дружно рукоплескали ему, и он прошептал:
— Ну, теперь ничто не остановит меня. Сенатор США — и никак не меньше!
Нецензурные выражения и дубли удаляются автоматически. Избегайте повторов, наш робот обожает их сжирать. Правила и причины удаления