Гарнитура: Тип 1 Тип 2 Тип 3 Тип 4 Тип 5 Тип 6 Тип 7 Тип 8
Размер: A A A A A A

Онлайн чтение книги Десять миллионов Рыжего Опоссума. Через всю Австралию Les Dix Millions de l'Opossum rouge. À travers l'Australie
ГЛАВА 6

Причуды австралийской природы. — Человек, сраженный листом дерева. — Земной спрут. — Завтрак плотоядного растения.


За двадцать дней мы без помех прошли восемьсот километров и, несмотря на темп праздных вельмож, закончили половину пути. Река Куперс-Крик, близ которой погиб исследователь Берк[90]Берк Роберт О’Хара (1821–1861) — английский исследователь Австралии. В 1860–1861 годах — руководитель экспедиции по изысканию трассы трансавстралийского телеграфа; первым пересек материк от Мельбурна до залива Карпентария. Погиб на обратном пути., осталась в пятнадцати лье позади. Вот уже два дня движемся по земле, где не ступала нога европейца. Кругом — еще не нанесенная на карту территория, простирающаяся примерно на тысячу километров. Мы — первопроходцы и потому тщательно отмечаем в атласах каждую реку, измеряем глубину всякой впадины, и теперь те, кому доведется позднее путешествовать в этих местах, будут знать, куда идти. Эта экспедиция аргонавтов XIX века принесет пользу не только тем, кто ее предпринял. Наше сотрудничество, сложившееся в интересах одной семьи, послужит многим, очень многим людям: непроницаемая завеса, закрывавшая до сих пор тайны Австралийского континента, понемногу приподнимается. Начинается мирное завоевание земли, пока не затронутой христианской цивилизацией.

Привыкшие к европейскому ландшафту, медленно осваиваемся с местной природой, а та снова и снова преподносит всяческие сюрпризы. Каждый день кажется, что сегодня наступил предел невероятного. Но ничего подобного! Следующий день приносит еще более немыслимые чудеса, опрокидывающие все известные научные классификации, феномены, происхождение которых наши усталые мозги усиленно стараются постигнуть…

Кажется, эта земля, едва образовавшись, воплотила при своем возникновении все фантазии, свойственные капризным детям. Похоже, сей уголок мироздания, где все разбросано в беспорядке, ожидает другого времени, некой геологической зрелости, одним словом, нового развития сотворенного.

Часто находим следы золота. Здешняя почва совершенно непригодна для земледелия. Она не родит ничего, кроме некоторых простейших растений, приобретающих тут сказочные размеры. Папоротник, например, достигает высоты в сорок пять метров. Человеку придется немало потрудиться на этих пространствах.

На всем огромном континенте нет хищников. Все животные травоядные. Но можно подумать, что добрая волшебница, создавая эти странные существа, исчерпала всю свою буйную фантазию и сотворила всех четвероногих на один манер. Начиная с гигантского кенгуру, ростом до двух метров, и кончая мышью высотой в четверть сантиметра, почти все австралийские зверьки имеют сумку, в которой носят своих детенышей, — отличительная особенность млекопитающих только этой страны. У них по четыре конечности, но при беге используются только две задние. Пожалуй, единственное и самое странное животное, передвигающееся на всех четырех конечностях, — утконос, наполовину утка, наполовину млекопитающее, откладывающее яйца и кормящее детенышей молоком.

Птицы также имеют непривычный для нас вид, начиная с огромного попугая-ара величиной с курицу и кончая пестрыми попугайчиками, своего рода птичками-мушками. Я имею в виду, разумеется, лесных птиц, живущих на деревьях. Окраска их перьев по разнообразию напоминает палитру художника, но их оглушительный крик создает ужасную какофонию[91]Какофония — сумбурное, хаотическое нагромождение звуков..

И наконец, казуар. Это тоже птица, но она не летает. За спиной имеются лишенные перьев зачатки крыльев длиной полтора сантиметра. Самец охраняет дом, растит потомство, приносит пищу, в то время как самка разгуливает.

Слово «зелень» здесь неупотребимо в его общепринятом значении, потому что есть деревья с листьями голубоватых, розовых, серовато-белых тонов, мертвые листья и так далее. Их расцветка как бы бунт против зелени европейской растительности.

Пишу я эти заметки в адской жаре у подножия дерева, не дающего тени. Здесь мы устроили привал. Наша пища состоит из куска сушеного мяса и чашки чаю.

Радостный крик птиц будит на заре. Приоткрыв глаза, видим, как безумно веселятся пернатые среди позолоченных солнцем крон.

Складываем багаж, и караван возобновляет неизменное движение на север. Столь желанная свежесть ночи сменяется еще более удушливой, чем накануне, жарой. Солнце лишь немного поднялось, а кажется, мы находимся подле огнедышащего жерла вулкана. Ни малейшего ветерка, неподвижные и выжженные до белизны листья деревьев кажутся окаменевшими.

Проходит три часа, надо подумать о передышке. В ней так нуждаются измученные жарой лошади.

Входим в лес, который кажется стерильно чистым и радующим глаз. Повсюду трава и цветы, и среди этого цветущего океана возвышаются гигантские бесплодные деревья, чьи кроны поднялись так высоко, что их едва видно.

Нигде нет и ручейка, который бы питал их корни. И какое странное необъяснимое явление, свойственное лишь некоторым деревьям Австралии — а именно они окружают нас, — все их листья повернуты к солнцу вертикально, ребром. Вместо того чтобы заслонить собою наши пылающие головы от жгучего светила, они пропускают его жар, который, кажется, доходит до самых мозгов. Над нами нет никакого прикрытия! Только эти проклятые листья, как будто прикрепленные к ветвям рукой злого гения.

Но ничто не вечно, даже страдания. Идущие впереди наконец увидели полянку, к которой все и устремились, уже дымясь от палящих лучей, как кратеры вулканов. Посреди прогалины гордо высилось единственное дерево, настоящий гигант в сравнении с другими, — и какое счастье! — его большие листья, серо-зеленые сверху и серые, как олово, с обратной стороны, росли нормально и отбрасывали тень, сулящую дивную прохладу.

Еще минуты три пересекаем последнюю полосу жары и вот-вот устроимся на отдых, который так заслужили.

Но какой неожиданный сюрприз преподносит зловредное существо, фантазия которого творит все причудливые явления в Австралии!

Том, верный слуга майора, в страшном волнении. Ведя за собой измотанную лошадь — полукровку Блек, которую, между прочим, любит больше себя самого, он кричит, пытаясь нас остановить. Старина, обычно говорящий на достаточно понятном англо-франко-туземном жаргоне, сейчас пришел в такое волнение, что смысл выкрикиваемых им слов совершенно неясен. Он протягивает руки, потрясая туземным копьем с костяным наконечником.

Что же случилось? Солнечный удар?

Майор, хорошо зная Тома, считает, что тот не мог прийти в такое состояние без веской причины. Он просит всех остановиться и подходит к своему преданному слуге. Отчаянная пантомима аборигена, показывающего на объект нашей мечты — дерево посреди поляны, — и несколько слов, обращенных к хозяину, производят на последнего сильное впечатление.

— Что случилось, майор? — любопытствую я. — Ради Бога, пожалейте нас, пожалейте мисс Мери! Ведь тень, майор, желанная тень!

— Мне очень жаль дорогую мисс, но располагаться на отдых в этом месте нельзя. Бежим как можно скорее! Тут — смертельная опасность!

— Господи, почему?

— Вы знаете, что здешняя природа, нам совершенно неизвестная, не скрывает своих секретов от Тома.

— Конечно, без сомнения.

— Так вот, это дерево — вай-вайга. Теперь понимаете?

Вай-вайга? А что это значит?

— Дерево Птиц.

— Но, дорогой друг, здесь на всех деревьях полно птиц.

— Я никогда не видел такого дерева, но слышал о нем из наводящих ужас рассказов связных, вернувшихся с равнины Бюиссон. Они ничего не преувеличивают. Посмотрите лучше, что творится с Томом!

— По-моему, перед нами дерево, именуемое Уртика гигас. Оно кажется совершенно безобидным.

— Символ смерти…

— Вы преувеличиваете.

— Ни в коем случае. Это дерево известно некоторым натуралистам под названием Дерева Птиц, — любая из них, прикоснувшись к его листьям, моментально погибает.

— Черт побери! Значит, это действительно серьезно?

— Разве я похож на шутника? Взгляните на побелевшие скелетики, разбросанные по траве. То — его жертвы!

— Тогда надо поскорее убираться отсюда.

С любопытством натуралиста я подошел к дереву-убийце и с осторожностью осмотрел его.

— Подумаешь! — раздался голос позади меня. — Какие-то выдумки. Я лично хочу спать, и меня не удержит никакое Дерево Птиц. Вот растянусь под ним и прикорну.

Это был Сириль. Известный скептик, он вознамерился подойти ближе к кроне.

— Берегись! — предостерег я. — Может случиться несчастье!

— Да будет тебе! Вся эта паника из-за того, что черномазый хочет навредить нам. Какая там опасность? Смотри!.. — Сириль схватился за большой лист и тут же рухнул наземь.

Я вскрикнул, решив, что он погиб.

Том сделал предостерегающий жест и, потребовав, чтобы мы отошли подальше, вынес из-под тени молодого человека, недвижимого, как труп.

Пальцы Сириля по-прежнему судорожно сжимали лист, и старый абориген обмотал руку тряпкой, чтобы избежать прикосновения кожи к смертоносному растению, а затем вытащил его с величайшей предосторожностью и отшвырнул прочь.

Мы быстро раздели Сириля. Тщетно я пытался понять, что за чудовищное зло сразило здоровяка. Нигде не было видно ни следа внешних повреждений. Хотя сразу бросилось в глаза, что вся правая сторона его тела приобрела мертвенно-бледный синеватый оттенок. Она была обескровлена и нечувствительна, словно долгое время находилась под действием сильного анестезирующего средства. Однако сердце Сириля билось, правда, очень слабо. Появилась ничтожная надежда. Я попробовал сделать искусственное дыхание, растирание водкой. Облегчения не наступало.

Но куда подевался Том? Уже более двадцати минут, как он умчался, подпрыгивая, словно кенгуру.

Боже мой! Что делать? Наша наука бессильна, никакие средства, применяемые в цивилизованных странах, не помогли.

Гортанный возглас заставил обернуться: передо мной стоял Том, державший охапку травы, которую тут же бросил на землю. Затем, взяв небольшой пучок, разжевал его и из получившейся кашицы выдавил сок на один из участков пораженного тела босеронца[92]Босеронец — житель Бога (равнинная местность к юго-западу от Парижа, издавна считающаяся его житницей)., начав растирать больного с такой силой, что чуть не содрал с бедняги кожу. Я присоединился и тоже стал втирать сок с не меньшим усердием. Бедный старик жевал траву так долго, что у него устали челюсти и прекратилось выделение слюны. Зеленоватый сок разливался по телу Сириля, и его грудь стала заметно подниматься и опускаться. Можно было перевести дух — наконец-то наметилось явное улучшение.

Желая помочь «санитару», я взял горсть травы и стал энергично жевать. И едва сдержал крик!.. Каким же адским снадобьем Том собирался излечить несчастного! Кайеннский перец, смешанный с раскаленным углем, — вот что оказалось во рту.

Если паралич не поддастся столь жгучему лекарству, придется отказаться от лечения.

Я решил освежить рот глотком водки, она показалась настойкой просвирника по сравнению с соком травы, которая, как купорос, сожгла мне небо.

Наконец Сириль открыл один глаз, потом второй и слегка пошевелился. Это был хороший симптом. Чтобы ускорить выздоровление, чернокожий лекарь рукояткой револьвера растер на дощечке остаток травы и сделал нечто вроде пластыря, которым покрыл всю пораженную часть тела пострадавшего. Затем Том попросил у меня сигарету, прикурил, сел, как факир, на корточки, и забормотал непонятные слова.

— Ну, дружище, что скажешь? Ему лучше?

— Лучше будет, когда снимешь.

— Тогда давай снимем эту траву.

— Нет еще.

— Когда же?

— Скоро.

Я успокоил встревоженных людей, ожидавших хоть слова надежды, и через четверть часа помог Тому отлепить пластырь, от которого уже вопил и метался как безумный наш паралитик.

Тело моего названого брата стало красным, как у вареного рака. Но до чего же отрадно было видеть эту красноту! Он попытался встать, но приподнялся лишь наполовину.

— Друг, — ласково прошептал Том и протянул волшебное зелье. — Ты ешь…

— Слышишь? Том говорит, чтобы ты жевал. Давай-ка быстрее!

— Э-хе-хе…

— Ничего. Жуй, скорее поправишься.

— Я… хочу… одеться.

Подобное возвращение стыдливости, выраженное прерывающимся голосом, заставило меня улыбнуться. Мы выполнили его просьбу и, взяв под руки с двух сторон, отвели к тому месту, где расположились наши все еще обеспокоенные друзья.

— Ты себя лучше чувствуешь?

— Конечно. Только ноги еще слабые. Но что это за чертовщина, которую я жую? — спросил он более твердым голосом. — Похожа на щавель…

— Как? У тебя не горит во рту?

— Нет. А почему должно гореть?

— Ну тогда жуй.

Рассматриваю это растение — оказывается, оно совсем другое и похоже на обыкновенную кислицу. Его листья шириной в четыре и длиной в сорок сантиметров покрыты красными, как кровь, прожилками. Сок, выделяемый ими, который я тоже попробовал, чтобы устранить жжение во рту, очевидно, хорошее нейтрализующее средство от ужасной травы.

Благодаря старому лекарю Сириль уже на ногах. Он выразил признательность своему спасителю, сперва так крепко пожав Тому руку, что у эскулапа хрустнули кости, а затем, поскольку ничего не делал наполовину, подарил славному малому свои серебряные часы, на которые туземец давно поглядывал с восхищением. С этого момента часы-луковица моего босеронца повисли на шее у австралийца рядом с амулетом[93]Амулет — предмет, которому приписывается способность предохранять людей от болезней, несчастий и т. п. и который носят на теле. из зеленых камней, подобно платиновому медальону на шее модницы.

Отныне эти двое подружились на всю жизнь.

Мы проделали всего несколько километров от места злосчастного инцидента, как вид леса (если так можно назвать поистине неправдоподобное скопление буйной растительности) изменился. Исчезли деревья с резными листьями, словно пронизанными медными или цинковыми прожилками; восхитительный ручеек зажурчал среди цветов. Нас манила прохладная тень.

— Ура, друзья! — вскричал майор, переводя лошадь в галоп. — Два дня отдыха в этом местечке не помешают, не правда ли?

Наш старый друг скакал метров на двадцать впереди, и все пришпорили коней, чтобы как можно скорей выбраться из пекла.

Когда Харви пересекал последние метры раскаленной местности, спеша укрыться в столь желанной тени, его кобыла слегка задела боком огромный эвкалипт. Нам показалось, что от дерева отвалился кусок коры и упал позади седла. Вдруг животное подпрыгнуло, словно обезумев, и менее опытный наездник, чем майор, несомненно бы свалился. Потом лошадь встала на дыбы, начала лягаться и брыкаться, а затем помчалась как стрела. Грива ее развевалась, она жалобно ржала, словно от сильной боли.

— Вперед, господа! — скомандовал лейтенант Робартс. — Случилось что-то необычайное. Поспешим, не жалейте коней!

С десяток наездников вознамерились помчаться вдогонку.

— Нет, господа, оставайтесь, не надо всем. Месье Б., вы со мной, и вы тоже, Ричард! Том, следуй за нами, хорошо? Вперед!

— Бедный мастер Блек! — проворчал Том, поглаживая своего скакуна. Он не без основания опасался мчаться на нем с такой бешеной скоростью.

Мы летели как ласточки за лошадью, которая неслась, закусив удила. Всадник уже не мог ничего с ней поделать.

— Если бы всадить взбесившейся гнедой пулю в круп, — произнес Робартс, человек редкого хладнокровия и необычайно меткий стрелок, — она бы сбавила скорость.

— Ни в коем случае не делайте этого, — возразил я. — Конечно, я не боюсь, что вы раните майора, но при таком аллюре, если лошадь упадет, всадник погибнет.

Прошло четверть часа. Расстояние между нами и майором, составлявшее метров триста, значительно уменьшилось. Его кобыла, совершений измученная, начала хрипеть; прерывистое дыхание вырывалось из раздутых ноздрей. Скоро замотав головой из стороны в сторону, она два или три раза споткнулась и тяжело повалилась на бок.

Старый офицер, служивший в Индии, безупречный наездник, оказался на ногах благодаря тому, что некогда занимался вольтижировкой[94]Вольтижировка — гимнастические упражнения на лошади, двигающейся рысью или галопом по кругу..

— Слава Богу, мой друг! У вас все в порядке?

— У меня — да. Но я не знаю, что творится с этой тварью — она словно взбесилась!

Когда мы спешились, безумица сделала отчаянное усилие, чтобы подняться и снова попытаться бежать, но наездник сумел удержать повод в своей железной руке, заставив ее лежать на месте.

Тут мы увидели то, что вызвало сей сумасшедший бег. На крупе, растянувшись и спустившись по бокам, находилось страшное безымянное нечто — шероховатое и дряблое одновременно, напоминавшее грязно-коричневый вздутый нарост. Оно сжимало несчастную и, казалось, составляло единое целое с ее окровавленной кожей.

— Какое жуткое животное! — прокомментировал я с отвращением. — Никогда не видел ничего более мерзкого.

— Вай ненд, — спокойно сказал Том, выхватывая длинный нож из ножен. — А, ты ешь лошадиную кровь! Погоди!

Слова австралийца не расходились с делом. Славный старый абориген разрезал во всю длину безымянную «вещь», и ее плоть, вязкая и дряблая, заскрипела под стальным лезвием. Обнажилось нутро, полное крови, как у насосавшейся пиявки. Несколько секунд спустя это «нечто» комком грязного белья упало на землю.

Лошадь, вскоре успокоившись, повернула умную голову к своему спасителю, а потом попыталась зализать свои бока, по которым сочилась кровь из более чем сорока маленьких отверстий.

Пока Том обмывал свежей водой ранки скакуна, мы с легко объяснимым любопытством рассматривали нелепое создание, бившееся в последних судорогах.

Существо это, шероховатое, как кора эвкалипта, имело примерно семьдесят сантиметров в длину, двадцать в ширину, восемь в толщину и сужалось к концам. У него не было ни головы, ни глаз.

Я перевернул его ногой, и мы увидели живот, страшный и отвратительный.

Расположенные в три ряда семьдесят пять или восемьдесят отверстий, напоминающих присоски осьминога, расширялись, образуя, как у пиявки, ряд карманов. И действительно, это была живая кровососная банка.

Том, наш опытный профессор по местной фауне и флоре, объяснил, что вай ненд обычно обитает в углублениях стволов и там ожидает свою добычу, о появлении которой его предупреждают несколько высокочувствительных волосков, — единственный орган осязания, которым он обладает.

Занимается этот вампир тем, что сосет сок молодых деревьев, кровь животных с редкой шерстью, лягушек, ужей и голых аборигенов, которых застигает врасплох, впиваясь в них с такой силой, что только смерть может заставить его покинуть свою жертву.

После маленькой лекции аборигена мы вернулись во временный лагерь, где остальные участники экспедиции уже волновались по поводу нашего долгого отсутствия. Два столь ужасных потрясения в одно утро, это уже чересчур, особенно для путешествующих в Австралии, не таящей, казалось, в себе особенных опасностей.

МакКроули курил сигару, растянувшись в тени исполинской софоры, опустившей ветви почти до земли, наслаждаясь тенью как сибарит[95]Сибарит — изнеженный, праздный, избалованный роскошью человек (по названию древнегреческой колонии Сибарис на юге Апеннинского полуострова, жители которой славились богатством и любовью к роскоши)..

— У нас нет никакой свежей пищи, — произнес он жалобно. Моральные переживания никогда не отражались на его аппетите.

— Не беспокойтесь, дорогой лейтенант, — заметил я. — Вам же обещали зажарить на завтрак одного из красивых голубых ара, таких жирненьких и вкусно пахнущих…

— Пожалуйста, прекратите эти гастрономические описания, — взмолился с комичным отчаянием чревоугодник.

— Кстати, Робартс, посмотрите, как Том отечески выхаживает «мастера коня», в которого вы хотели пустить пулю.

— Погодите, у меня идея.

— Говорите, дружище!

— Мне жаль МакКроули. Без подходящего жаркого день для него потерян…

— А… я угадал: вы хотите раздобыть длиннохвостого попугая-ара.

— Именно.

— Робартс, — возликовал МакКроули, — ваша дружба для меня — величайшее благо. Благодарю вас, я согласен потерпеть, а пока посплю немного…

— Нет, нет, вы пойдете со мной. Я хочу подстрелить для вас одну из заманчивых птиц, разворковавшихся там, на высоте ста двадцати метров.

— Ну так и стреляйте, дружище!

— Однако я хочу продемонстрировать свою меткость, и мне будет приятно видеть ваше восхищение.

Лейтенант нехотя поднялся, надел парусиновую каскетку с надзатыльником, чтобы не обжечь шею на солнцепеке, и присоединился к нам.

Робартс захватил свой карабин, стреляя из которого в тире показывал чудеса.

— Не иначе как вы решили удивить компанию чем-то из ряда вон выходящим, мой друг!

— Это уж точно, — вставил Сириль, плетущийся сзади, подволакивая ногу. — Чтобы сбить сидящую так высоко птицу, нужно быть воистину очень ловким и метким.

— Вы преувеличиваете, но через шесть секунд птица упадет на землю.

— Вполне возможно, ведь вы так лихо стреляете, лейтенант! — Сириль говорил с искренним восхищением.

Тем временем Робартс, выставив вперед левую ногу, медленно поднял карабин. Через две секунды из ствола вылетел белый дымок и прозвучал резкий звук выстрела, сопроводившийся свистом. Попугаи испуганно разлетелись, и только один, вцепившись лапкой в ветку и отчаянно крича, продержался мгновение на макушке дерева, а потом оторвался от своей опоры и стал медленно падать, распластав крылья.

— Браво! — воскликнул я с энтузиазмом.

— Блестяще! — одобрил выстрел Сириль без тени зависти.

— Все-таки я поем мяса ары!..

Бедный МакКроули! Между выстрелом и поджариванием дичи на вертеле пролегла целая пропасть!

Птица не упала на землю. Летя вниз, она опустилась на большой лист приятного светло-зеленого цвета, шириной в шестьдесят сантиметров, толстый, мясистый, резной до половины длины. Вдруг при соприкосновении эти резные зубчики стали словно щупальца сжимать попугая, и он, будто запрятанный в темницу, исчез из-под носа у разочарованного гурмана.

Все расхохотались.

— Придется вам все-таки довольствоваться сушеным мясом: во второй повозке его запасы еще не тронуты.

— Давайте подождем, может, он еще упадет.

— Если угодно, стерегите его. Что до нас, то мы пойдем завтракать. Пока!

— Прошу вас, подождите пять минут! Признайте, что мы наблюдали нечто весьма любопытное. А вы, месье Б., как ученый-натуралист не упустите возможности расширить свои познания.

— Да, это поистине удивительно, — кивнул я, польщенный, что меня назвали ученым. — Прямо-таки тайна какая-то…

— …к которой я сейчас подберу ключ, — подхватил МакКроули. — В конце концов, не съест же меня этот лист.

— Лейтенант, лейтенант, — предостерег испуганно Сириль, — не трогайте его! Боюсь, нас может постигнуть то же несчастье, что и меня.

— Дружище, не волнуйтесь, я только дотронусь, а там посмотрим.

МакКроули храбро положил сжатый кулак на самую середину сети прожилок листа, лучики которого, искрясь на солнце, были раскрыты как веер. Мы увидели, как явление, которым сопровождалось поглощение ары, повторилось: зубчики листа обхватили кулак МакКроули и сжали его.

— Хм, любопытно… — произнес исследователь, не моргнув глазом. — Такое впечатление, что на мне слишком тесная перчатка… Однако никакой боли… Вот жмет сильнее… Черт! Рука онемела!

— Ради Бога. — Я не на шутку встревожился. — Достаточно для эксперимента, прошу вас.

— Да будет вам, дуржище. Еще немножко терпения: мы проделываем физиологический опыт. Когда настанет время, прошу вас срезать ножом этот проклятый лист, сжимающий руку словно клещами. Странно… Такое ощущение, будто жжет горчичник… Стало по-настоящему больно… Кажется, миллион раскаленных иголок впился в кулак… Хватит! Срезайте!..

Я моментально отсек лист. Полминуты спустя он отпал от руки экспериментатора. Она необычайно распухла и приобрела мертвенно-бледный цвет, вены вздулись и стали похожи на веревки… Крошечные капельки медленно сочившейся крови, или скорее сукровицы, позволили определить в растении присутствие жидкости, расстраивающей функционирование организма, подобно соку дрозеры ротундифолии, изучавшейся знаменитым Дарвином[96]Дарвин Чарлз Роберт (1809–1882) — английский естествоиспытатель. В главном труде «Происхождение видов путем естественного отбора» (1859) вскрыл основные факторы эволюции органического мира. и обладавшей свойствами, делавшими его схожим с животными.

Мы стали внимательно рассматривать странное дерево. Оно гораздо ниже своих соседей, по высоте не превосходит полутора — трех метров, не имеет ствола в обычном понимании. Ветви, на которых распускаются похожие на георгины цветы, не уступающие по размеру кочану капусты, образуют концентрические круги, располагающиеся друг от друга на равном расстоянии. На верхушке они соединяются конусом, увенчанным букетом. Листья резные, как у веерной пальмы, но толстые, как у алоэ, имеют множество маленьких коротеньких трубочек, похожих на волоски щетки. В отверстии каждой трубочки сверкает, подобно опалу, крошечная капелька.

— МакКроули, — сказал я после завтрака, — исследовав этот уникальный образец растительного мира, делаю вывод, что дерево съест нашу птицу.

— Уверен, так и произойдет, — согласился он. — В следующий раз Робартсу следует лучше выбирать свою цель. Впрочем, и эксперимент, проделанный нами, тоже научит кое-чему.

Предположение подтвердилось. На следующее утро лист принял свой первоначальный вид, а на земле мы обнаружили скелет ары, с несколькими прилипшими перьями.

— Ну и страна! — пробормотал Сириль. — В ней и пиявки метровой величины, что запросто высасывают кровь из лошади, и деревья, способные без труда убить человека, и листья, пожирающие птиц величиной с курицу.

Ей-богу, чудная у тебя страна, старина Том!

Читать далее

Добавить комментарий

Нецензурные выражения и дубли удаляются автоматически. Избегайте повторов, наш робот обожает их сжирать. правила

Скрыть