Гарнитура: Тип 1 Тип 2 Тип 3 Тип 4 Тип 5 Тип 6 Тип 7 Тип 8
Размер: A A A A A A

Онлайн чтение книги Люблинский штукарь
Глава 4

1

Хорошо было снова ехать в повозке с Магдой. Лето входило в свои права. Поля золотели, созревали сообразно поре плоды. Земля источала пьянящие, дремотные, переполняющие душу радостью запахи… «Господи Боже, Ты — фокусник, не я, — думал Яша. — Ты выколдовываешь из горсти черного праха растения, цветы, краски!.. Но как такое получается? Откуда жито знает, как завязать зерна, и откуда пшеничным колосьям ведомо, как уродить свои? Нет, они этого знать не могут. Они не ведают, что творят. Но ведь есть же ведающий?»

Яша с Магдой сидсли свесив ноги. Лошади знали дорогу и шли сами. Разные зверьки перебегали большак: полевая мышь, белка… Незримые пичуги пели и щебетали. На какой-то поляне Яша приметил стаю незнакомых серых птиц. Они как будто расселись на птичьем собрании…

Магда, притулившись, молчала. Ее крестьянскому зрению открывалось недоступное взгляду горожанина. Яша тоже погрузился в свои мысли. К вечеру, когда зашло солнце и повозка покатила по лесной дороге, Яше отчетливо привиделось лицо Эмилии. Оно спешило перед ним, словно месяц над соснами. Черные глаза улыбались, губы что-то шептали. Он обнял Магду, и та склонила ему на плечо голову. Однако мыслями Яша был далеко. То ли в полусне, то ли наяву он уверял себя, что давно следовало бы прийти к какому-то решению, но решиться ни на что не мог. Воображение, точно во сне, являло ему облики и виденья. Вот он вместе с Эмилией и Галиной в поезде, идущем в Италию. Слышен даже свисток паровоза. В окне мелькают кипарисы, пальмы, горы, замки, виноградники, апельсиновые и масличные рощи. Все другое: крестьяне, крестьянки, стога, дома. «Где я мог такое видеть? — озадачивался Яша. — На картинках? В опере? Кажется, будто это уже было в моей прошлой жизни…»

Обычно по пути в Варшаву Яша дважды заночевывал на заезжих дворах, однако на этот раз он задумал ехать всю ночь и к утру быть в Варшаве. Поговаривали, что на проезжих нападают бандиты, так что при Яше имелся заряженный пистолет. Трясясь в повозке, он воображал свои выступления на европейских сценах. Дамы в ложах наводят бинокли. Послы, бароны и генералы устремляются к нему за кулисы. А вот на собственноручно изготовленных крыльях он парит над Римом, Лондоном, Парижем. По улицам бегут люди, указывают на него и что-то кричат; почтовый голубь на лету доставляет ему приглашения от королей, князей, кардиналов… В усадьбе на юге Италии ждут Эмилия с Галиной… Он, Яша, уже не штукарь, но божественный гипнотизер, способный увлечь за собой войска, исцелить недужных, обнаружить преступников, указать, где закопаны сокровища, и поднять затонувшие корабли. Он становится властелином мира…

Фантазируя, Яша над собственными фантазиями посмеивался, но отделаться от них не мог. Они словно накидывались на него — грезы наяву о гаремных девушках и невольницах; трюки, превосходящие человеческие возможности; волшебные напитки, амулеты и заклятия, открывавшие любые тайны и сообщавшие небывалую силу. Он выводил евреев из рассеяния, возвращал им землю Израиля, восстанавливал из руин Иерусалимский храм. Яша защелкал кнутом, словно отгоняя баламутивших его демонов, ибо никогда так нс нуждался в трезвой голове, как сейчас. Он задумал программу сплошь из новых головоломных трюков, а среди прочего — сальто на проволоке, на что никто из циркачей еще не отваживался. Но главное, это решить, в самом ли деле он готов бросить Эстер и уехать с Эмилией? Возможно ли так обойтись с женой, долгие годы доказывавшей свою любовь и преданность. Способен ли он переменить веру и стать христианином? Да, он давал Эмилии самые искренние заверения, даже клятвы. Но готов ли он их исполнить? К тому же то, что они с Эмилией задумали, осуществить без пятнадцати тысяч рублей просто невозможно. Уже не раз он подумывал о краже. Но может ли он стать вором? Он всегда гордился своей добропорядочностью… Он же сам заявил Хаиму-Лейбу, что восьмую заповедь нарушать не собирается. Что бы сказала на такое Эмилия? А Эстер? А его родители?.. Он верил в бессмертие души… Покойница мать недавно спасла ему жизнь… Яша вдруг услышал ее голос: «Отойди, сынок!..» А через две минуты на то место, где он только что стоял, сорвалась тяжеленная висячая лампа, наверняка бы размозжившая ему голову…

До сих пор Яша решение откладывал. Дольше тянуть было нельзя. Эмилия ждала ответа. Следовало еще придумать, как быть с Вольским, импресарио и устроителем всех его гастролей. Это Вольский вытащил его из нужды и безвестности и способствовал Яшиной карьере. Отплатить неблагодарностью Яша не мог… И еще вот что: насколько сильна его любовь к Эмилии, настолько она полна искушений…

Надо было что-то решить именно в эту ночь, выбрать между Эстер и Эмилией, порядочностью и кражей. Единственной кражей, которую он потом, с Божьей помощью, потерпевшему возместит.

Увы, мысль его скользила, ни за что не зацепляясь. Не сосредоточиваясь на главном, Яша увязал в мелочах, маловажных деталях, пустяках. Он, который мог бы уже иметь взрослых детей, по-прежнему оставался школяром, увлеченным отцовскими замками и бегавшим когда-то за фиглярами. У него даже не получалось осмыслить, насколько он любит Эмилию, и понять, так ли уж то, что называется любовью, существенно. Способен ли он хранить ей верность? Уже сейчас дьявол смущал его мыслями о Галине — как она вырастет, как влюбится в него и будет соперничать с матерью. «О Господи! Я отвратителен, я кругом в мерзости и грехах! Как называл меня отец? Негодником?..» С недавних пор отец снился ему всякую ночь. Стоило закрыть глаза, и тот являлся, говорил высокие слова, целовал, остерегал, поучал…

— О чем ты думаешь? — спросила Магда.

— Так… Ни о чем…

— Правда, что воровка Зевтл собирается в Варшаву?

Яша словно опомнился.

— Кто тебе сказал?

— Болек.

— Почему ты молчала?

— Я о многом помалкиваю.

— Вроде бы собирается… Но какое мне до этого дело? Ее бросил муж, она бедствует и приедет наниматься в прислуги или кухарки.

— Она твоя полюбовница.

— А вот это неправда.

— В Варшаве у тебя тоже есть зазноба.

— Что ты городишь?

— Эмилия. Вдова. Это к ней тебе спешно…

Яша оторопел. Откуда она знает про Эмилию? Разве он ей рассказывал? Да, что-то, кажется, сболтнул. Прихвастнуть Яша умел. Даже Зевтл проговорился. Яша мгновение молчал.

— Тебя, Магда, это не должно заботить. Наша любовь никуда не денется.

— Но она хочет ехать с тобой в Италию.

— Мало чего она хочет. Вычеркнуть тебя из сердца — для меня то же самое, что позабыть родную мать…

Он и сам не понимал, правду говорит или обманывает. Магда замолчала и снова склонила голову ему на плечо.

2

Ночью вдруг потеплело, словно бы где-то пригрело ночное солнце. Месяц затуманился. Небо заволокло быстрыми тучами. Засверкали молнии и загремело. При каждой вспышке поля озарялись до самого горизонта. Пшеница полегла, откуда-то налетел неимоверный, точно потоп, ливень. Не успел Яша сообразить, как ливень обрушился на повозку. С распорок сорвало парусину. Обезьянка пронзительно заверещала. В одно мгновение размыло дорогу. Мыча, словно немая, Магда вцепилась в Яшу. Он принялся понукать — неподалеку был Маков — местечко, где можно укрыться.

Удивительно, что лошади, ступая в воде, достигавшей им до бабок, не потеряли дорогу. Кое-как повозка довлеклась до Макова, но ни корчмы, ни заезжего двора там не оказалось. Яша подъехал к молельне. Ливень прекратился, небо стало проясняться. Тучи плыли с востока на запад, алея каемками в восходящем солнце, словно угли пожара. Лужи и водостоки сделались кроваво-красными. Яша оставил повозку у ворот, а сам пошел с Магдой в молельню обсушиться. Вообще-то вводить шиксу в святое место не следовало, но сейчас речь шла о сохранении человеческой жизни[6]Заповеди и предписания дозволяется нарушить, если человеческой жизни что-либо угрожает. — Магда уже чихала и кашляла.

Хотя снаружи занимался день, в молельне все еще была ночь. Поминальная свеча горела в шестисвечнике у амвона. Возле канторского пюпитра сидел старый человек, читавший что-то в толстенном молитвеннике. Яша приметил, что ермолка и голова старика посыпаны пеплом. «С чего бы это? — удивился Яша. — Неужто я настолько всё позабыл?» Он кивнул старику, тот тоже кивнул, но приложил палец к губам, давая понять, что говорить сейчас возбраняется. Магда села на лавку у печи, и Яша оборотился к ней. Под рукой не оказалось чем утереться, и оставалось ждать, пока одежда в тепле не просохнет сама. В темноте Магдино лицо белело, у ног ее натекла лужа. Яша украдкой поцеловал девушку в голову. Он оглядел биму с ее четырьмя колоннами, Ковчег Завета, амвон, полки с молитвенными книгами. Насквозь промокший, обливающийся потом, он пытался при свете поминальной свечи разобрать слова скрижалей на карнизе Ковчега, подпираемом двумя позолоченными львами: «Я, Господь… Не будешь иметь других богов… Почитай отца твоего и мать твою… Не прелюбодействуй… Не убивай… Не воруй… Не пожелай…» Сумрачное помещение вдруг наполнилось пурпурным светом, точно сиянием небесной лампы. Молельню озарило неземное сияние. И тут Яша понял, чем поглощен старик, до сих пор читавший ночные молитвы. Он оплакивал разрушение Храма…

Вскоре стали появляться прихожане, в основном люди пожилые, сутулые, седобородые, еле переставлявшие ноги. Великий Боже, как давно Яша не был в святом месте! Все для него было словно внове — как читали вступительные молитвы, как покрывались талесами, целовали кисточки, прикрепляли тфилн, наворачивали ремешки. Все было и чужим, и очень знакомым. Магда ушла к повозке, словно испугавшись столь истового еврейского благочестия. Яша решил еще немного побыть. Он принадлежал этому сообществу. Он происходил от одного с ними корня. Носил на теле их метку. Знал их молитвы. Какой-то старик возгласил: «Боже, душа моя…» Другой неспешно принялся излагать, как Господь испытывал Авраама, как велел ему принести сына Исаака в жертву… Третий вопрошал: «Кто мы? Что жизнь наша? Что есть благочестие наше? Великие ничто перед Тобой, прославленные как бы не существуют, ибо большинство дел их пусто, а дни живота их — суета перед Тобой…» Все было произнесено чуть ли не плача, при этом человек глядел на Яшу, словно бы ведал происходившее в нем. Яша вдохнул воздуху. Пахло жиром, воском и еще чем-то — смесью затхлости и нашатыря, как в Йом Кипур перед завершающей молитвой. Человечек с рыжей бородкой подошел к Яше и спросил:

— Хотите помолиться? Я принесу тфилн и талес.

— Спасибо, меня ждет подвода.

— Подвода не убежит.

Яша дал ему копейку, а, выходя и поцеловав мезузу, в сенях увидел бочку, заполненную ветхими, непригодными для употребления синагогальными книгами. Он порылся в них и одну вытащил. «Может, она по Кабале?» — предположил он. С детских лет испытывая любопытство к мистическому этому учению, он часто слышал разговоры по поводу самого предмета. Даже Эмилия спрашивала, знает ли он что-нибудь о «кабале». Яша пообещал, что в Италии они этим займутся… От ветхих книжек исходил благолепный запах, словно, пребывая в бочке, они продолжали изучать сами себя…

Вскоре Яша отыскал постоялый двор. Надо было подправить повозку, смазать ступицы, дать лошадям отдохнуть. К тому же они с Магдой собирались позавтракать и часок-другой поспать. Из-за Магды Яша объяснялся с хозяевами на польском, чтобы те сочли его поляком. Еврейка в головном платке, с красными глазами и волосками на остреньком личике, принесла черного хлеба, творога и цикорного кофе. Заприметив книжку, торчавшую из Яшиного кармана, она спросила:

— Где ты взял это, пане?

Яша вздрогнул:

— Нашел возле божницы. Она что — божественная?

— Давай ее сюда, пане. Ты же ничего в ней не разберешь. А для нас она святая.

— Я хотел только взглянуть, о чем там.

— Как? Там всё на древнееврейском.

— Мой друг, ксендз, знает древнееврейский.

— Книжка совсем рваная. Давай ее сюда, пане!..

— Оставь его в покое, — буркнул издали муж.

— Я не хочу, чтобы он ходил с еврейской книгой, — запальчиво ответила женщина.

— О чем это вы галдите? — спросил Яша. — Как христиан обманывать?

— Мы никого не обманываем, пане, ни евреев, ни христиан. Мы честно зарабатываем свой кусок хлеба.

Отворилась боковая дверь, и вошел мальчик в шапке, облепленной пухом, и в расстегнутой одежке, из-под которой свисали кисточки нательного талеса. У него было узкое личико, густые, как мотки льна, пейсы и совсем сонные глаза.

— Бабушка, дай мне баварки,[7]Баварка — горячая вода или жидкий чай с молоком и сахаром ( польск. ). — попросил он.

— Ты уже омывал руки?

— Ага.

— Сказал «Мойде ани»?[8]Мойде ани — благодарение Тебе… — начальные слова обязательной утренней молитвы ( древнеевр. ).

— Ага.

И он утер нос рукавом.

Яша ел и глядел. «Разве можно отъединиться от всего этого? — спрашивал он себя. — Оно же мое… Когда-то я был точь-в-точь как этот мальчишка». У Яши возникло странное желание быстрей заглянуть в растрепанную книжку, лежавшую в кармане. Кто знает, вдруг там говорится, как источить вино из стены и сотворить живых голубей? Отец ему об этом рассказывал. Вдруг существует такая сила?.. У него самого бывают сны и ощущения, которые разумом не объяснишь. Иногда, например, ему кажется, что и в трюках его есть что-то кабалистическое… Даже в любви Яшина сила необычайна…

В нем вдруг возникло теплое чувство к этой бабке, встававшей вместе с солнцем, жарившей, парившей, подметавшей и прислуживавшей гостям. В боковой комнатке у дверей висела жестяная коробка. Туда она опускала сбереженные грошики для раби Меира Чудотворца и для евреев, едущих умирать в землю Израиля. Будни в доме были полны субботой, праздником, ожиданием Мессии и грядущего мира. И так возясь всякий день, старуха, кивая головой, непрестанно шептала что-то бледными губами, словно знала истину, явную лишь тем, кто не бывает ослеплен мирскими соблазнами…

3

Каждый приезд в Варшаву бывал для Яши событием. Здесь он зарабатывал. Здесь жил его импресарио Мечислав Вольский. Здесь стояло на афишах его имя: «Первого июля начинаются представления в летнем театре „Альгамбра“. Знаменитый цирковой артист и гипнотизер Яша Мазур с новыми номерами, каковые вызовут восторг у почтеннейшей публики». На улице Фрета недалеко от Длугой у Яши была квартира. Даже Вороная и Сивая — Персть и Пыль — и те пошли резвей, когда завиднелась Варшава. Теперь их можно было не погонять. Проехав Пражский мост, повозка вкатилась в толчею домов, дворцов, омнибусов, экипажей, пролеток, магазинов, кофеен. Улицы пахли свежеиспеченным хлебом, кофеем, конским навозом, паровозными и фабричными дымами. Перед замком — резиденцией российского генерал-губернатора — играл военный оркестр. Происходила, наверно, какая-нибудь «gаlówка»,[9]Торжество ( польск. ). ибо с каждого балкона свешивался российский флаг. Дамы уже ходили в соломенных шляпках с широкими полями, украшенных искусственными цветами и плодами. Молодые люди в соломенных канотье и светлых костюмах фланировали, покручивая тросточки. Сквозь галдеж и гомон долетали свистки и пыхтенье паровозов, лязг буферов. Поезда шли на Петербург, Москву, Вену, Берлин, Владивосток.

Когда настало отрезвление после катастрофы 1863 года, Польша вступила в эпоху «организованного труда». Заграница давала кредиты. Лодзь развивалась американскими темпами. В Варшаве убирали деревянные тротуары, затеяли канализацию, укладывали рельсы для конки, стали строить пятиэтажные дома и торговые пассажи. В театрах готовили к каждому сезону новые спектакли, комедии, оперы, концерты. Стали приезжать актеры и актрисы из Парижа, Петербурга, Рима и даже из далекой Америки. В витринах книжных лавок можно было видеть новейшие романы, научные труды, энциклопедии, лексиконы. Яша перевел дух. Хотя он и устал от долгой дороги, город тем не менее будоражил его. «Если здесь так, как же в Париже и Риме?» — думал он. Ему не терпелось броситься к Эмилии, но он не сделал этого. Не следовало являться к ней невыспавшимся, небритым, в мятой одежде. Да и сперва необходимо было повидать Вольского, которому Яша послал телеграмму из Люблина…

В Варшаве он давно не был, так как разъезжал по маленьким польским городишкам. В поездках он всегда опасался, что воры заберутся в варшавскую квартиру, где были его книги, старинные вещи, а также собрание афиш, газетных вырезок и критик. Слава Богу, он нашел двери запертыми на два крепких замка, а внутри все на месте. Разве что повсюду скопилась пыль, и воздух был застоявшийся. Магда тотчас принялась за уборку. Прикатил на извозчике Вольский — поляк с внешностью еврея, черноглазый, горбоносый и высоколобый, со съехавшим на сторону галстуком в виде банта. Он сообщил о множестве приглашений в русские и польские города. Подкручивая черный ус, Вольский говорил с пафосом человека, чьи заботы — слава других. Он уже расписал Яшины гастроли после выступлений в летнем театрике «Альгамбра». Однако было ясно, что хорохорится Вольский без особых на то причин. Яшей интересовалось только захолустье. Из Москвы, Киева или Петербурга предложений не поступало. В провинции же условия работы были плачевные. В Варшаве, впрочем, тоже ничего не поменялось к лучшему. Владелец «Альгамбры» поднять гонорар отказался. Хотя Яшу и захваливали, но последний заграничный клоун зарабатывал куда больше. В упорстве театральных владельцев была какая-то загадка. Доводы и заверения Вольского не помогали. Яша всегда оказывался к выплате среди последних. Эмилия права — пока Яша в Польше, его будут трактовать как заурядного штукаря.

Когда Вольский ушел, Яша решил отлежаться. Лошадьми занялся дворник, Магда кормила поселенных в одной из комнат обезьянку, попугая и ворону. Хотя с виду Магда и казалась усталой, она сразу затеяла мыть полы. От поколений крестьян она унаследовала неутомимость и услужливость. Яша дремал, просыпался, снова задремывал. Дом был старый. На немощеном дворе, совсем как в деревне, гоготали гуси, крякали утки, горланили петухи. В открытое окно со стороны Вислы и лесов Праги[10]Прага — район Варшавы, в те годы — предместье. влетали ветерки. Заглянувший во двор нищий накручивал на шарманке мотивчик и пел старую варшавскую песенку. Яша хотел было кинуть монетку, но у него словно одеревенели руки-ноги. Он полуспал, полубодрствовал. Неужели снова придется слоняться по грязным городишкам губернии? Снова давать представления в пожарных сараях? Э, нет, с него довольно! Мысли вертелись в такт шарманке. Надо уехать, уехать, все бросить. Во что бы то ни стало выбраться из этой трясины. Иначе в один прекрасный день он тоже пойдет с шарманкой…

Только что было утро, но день как-то сразу стал клониться к вечеру. Магда принесла молодой картошки с укропом и кислого молока. Он, не вставая, поел и опять уткнулся в подушку. Когда Яша открыл глаза снова, в спальне было совсем темно, однако, судя по тому, что сосед-сапожник вколачивал до сих пор гвоздики, наверно, еще не очень поздно. В доме ни у кого не было газового освещения. При свете керосиновых ламп женщины шили, мыли посуду, штопали, латали. Какой-то пьянчуга ссорился с женой, и на него лаяла собака.

Яша позвал Магду, но та, похоже, вышла. Зато откликнулась ученая Яшина ворона. Приезжая в Варшаву, Яша всегда рассчитывал на хорошие новости, но судьба, благосклонная к любителям и дилетантам, с ним была куда как скаредна, ни разу не подарив удачей. Все, наоборот, его использовали. Яша знал, что причиной тому его собственное самоощущение. Он сам поставил себя так, что в нем видели всего лишь объект для своекорыстия. Он общался с простыми людьми, а значит, его самого тоже причисляли к простонародью. Эмилия была единственным чудом в Яшиной жизни, единственной надеждой чего-то достичь…

Их встреча вообще несла на себе печать судьбы. Когда они познакомились, он даже не расслышал ее имени. Однако стал о ней думать. Мысли эти возникали сами по себе, и он почему-то знал, что Эмилия тоже о нем думает, ищет его и желает. Он бродил по варшавским улицам, заглядывал в окна экипажей, в магазины, кофейни, театральные фойе. Искал ее на Маршалковской, на Новом Свете, на Иерусалимских Аллеях, в Саксонском саду. Останавливался где-нибудь на Театральной площади и ждал. Однажды он вышел вечером из дому, совершенно уверенный, что сегодня им суждено встретиться. Прошел всю Маршалковскую, а когда подошел к какой-то витрине, там, словно бы они назначили друг другу свидание, стояла она — со смуглым лицом в меховой опушке воротника, с маленькими руками, упрятанными в муфту; черные глаза глядели на него. Яша подошел — она улыбнулась радостно и загадочно. Он поклонился, она протянула руку и сказала: «Какой странный случай!», но потом призналась, что этого случая ждала. Она как чувствовала, что он это угадает…

4

Люди побогаче уже завели телефоны, однако Эмилия позволить себе такую роскошь не могла. Они с дочерью существовали на скромную пенсию. От времени, когда был жив профессор, оставалась только квартира да старая служанка Ядвига, уже несколько лет служившая без жалованья.

Яша проснулся рано. Побрился. В квартире была деревянная ванна, и Магда, вскипятив в чугунках воду, ее наполнила. Намыливая Яшу душистым мылом, она лукаво заметила:

— Когда идут к барыням, надо хорошо пахнуть.

— Я иду не к барыням, Магда.

— Ну, конечно! Твоя Магда дура, но она все чует…

За завтраком Яша был оживлен, сказал, что скоро приступит к полетам. Магде он тоже приладит крылья. Они взлетят, точно гусь с гусыней, и, как сто лет назад братья Монгольфье, прославятся на весь мир. Он обнял ее, стал целовать и уверять, что, как бы жизнь ни сложилась, никогда ее не бросит.

— Если я уеду за границу, тебе, возможно, придется какое-то время пожить одной, а потом я тебя вытребую. Ты мне только верь.

Говоря это, он глядел Магде в глаза, поглаживал по волосам и касался лба. Власть его над ней была такова, что он в мгновение мог ее усыпить. Стоило в жаркий день Яше сказать, что на дворе холодно, Магду начинало трясти. Скажи он в мороз, что на дворе жарко, щеки Магды тотчас пунцовели, и она даже потела. От укола иголкой на ее коже не появлялась кровь. Яша проделывал с ней и другие опыты. Даже управлял поступками Магды: внушал что-нибудь, что оставалось в ее сознании, давал приказы на недели и месяцы вперед, и она исполняла всё когда следовало. Сейчас он начал готовить ее к своему с Эмилией отъезду. Магда слушала молча, по-крестьянски лукаво усмехаясь, показывая, что видит его плутни, однако послушно кивала, словно бы не имея возможности и желания протестовать. На лице ее иногда появлялись гримасы, напоминавшие Яше обезьянку, попугая и даже ворону…

Позавтракав, Яша надел светлый костюм, шевровые штиблеты, котелок и повязал черный шелковый галстук. Затем поцеловал Магду и без слова вышел.

На улице он взял пролетку. Эмилия жила на Крулевской напротив Саксонского сада. По пути Яша велел остановиться у цветочного магазина, чтобы купить розы. Затем в другой лавке взял бутылку вина, фунт семги, жестянку сардин. Эмилия выговаривала ему за то, что он является с подарками, как святой Миколай на Рождество, но для Яши покупки стали уже привычкой. Он знал, что матери с дочерью едва хватает на самое необходимое. К тому же у Галины были слабые легкие, почему Эмилия и выбрала итальянский юг. Галина оставила пансион — нечем было платить. Эмилия на себя и на дочку сама шила и перелицовывала — денег на портних не было. Яша, сидя в пролетке и придерживая свертки, глядел на город, для него и привычный, и чужой. Когда-то Варшава представлялась ему недостижимой грезой, и больше всего на свете хотелось увидеть свое имя в варшавской газете или на афише. Сейчас же он не чаял вырваться из этого города, остававшегося, несмотря на все свои космополитические амбиции, провинциальным. Варшава только начинала развиваться. Пролетка катила среди груд кирпича, мешков цемента, куч песка, гасилен извести. Воздух июньского дня пахнул сиренью, свежевыкопанной землей и сточными канавами. Рабочие, докапываясь до фундаментов, выдирали улицам внутренности…

На Крулевской дышалось легко. С деревьев Саксонского сада облетали последние цветочные лепестки. Сквозь решетку виднелись куртины, теплицы с экзотическими растениями, кофейни, где парочки поглощали на свежем воздухе второй завтрак. Только что начался сезон благотворительных лотерей. Бонны и няньки толкали детские коляски. Мальчики в матросках гоняли обручи, подбивая их палочками. Крошечные девочки, разодетые точно дамы, цветными лопатками ковыряли песок, выбрасывая камешки. Другие в кружок танцевали. В саду был тоже летний театр, но Яша в нем никогда не выступал. Мало того что ему и так не везло, доступ сюда Яше как еврею был закрыт. За свое еврейство он расплачивался куда ощутимей, чем благочестивые бородатые иудеи с пейсами… В Европе, по словам Эмилии, подобных препятствий не существует. Там артиста ценят за талант.

— Что ж, поглядим, посмотрим, — бормотал он. — Чему быть, того не миновать…

Уверенность в себе, какою он отличался на сцене, разгуливая по проволоке или читая мысли, покидала Яшу всякий раз, едва он являлся к Эмилии. Он никогда не знал, надлежащим ли образом одет, правильно ли, как подобает светскому человеку, ведет себя, не делает ли ошибок в польской речи или обхождении. Не слишком ли ранний час для визита? Как быть, если Эмилии нет дома? Оставить цветы и подарки или только цветы?.. «Не трясись так, Яшенька! — ободрял он себя. — Тебя не съедят… она же влюблена по уши, эта полячка. С ума сходит. Дождаться не может… — Он насвистывал, сложив губы трубочкой. — Если замахнулся на королевские дворцы, нечего пасовать перед обедневшей вдовой». Кто знает, быть может, придворные дамы и принцессы станут кидаться ему на шею? Женщины всегда женщины, хоть в Песках, хоть в Париже…

Он расплатился с извозчиком, вошел в парадное, поднялся по мраморной лестнице и позвонил у дверей. Ядвига отворила тотчас. Это была маленькая седая женщина в белом фартуке и чепце, с личиком, сморщенным как фига. Он спросил, дома ли пани Храбоцкая. Ядвига кивнула головенкой, понимающе и дружелюбно улыбнулась, взяла у него цветы, свертки, трость, шляпу и отворила двери в гостиную. Последний раз он был тут в холодную пору. Простуженная Эмилия ходила с замотанной шеей. Сейчас комната выглядела по-летнему. Солнце проникало меж занавесей и гардин, лучи падали на ковер, на паркет, подрагивали на вазах, на рамах картин и клавишах пианино. Фикус в кадке пустил молодые листья. На диване лежала какая-то ткань, по которой Эмилия, как видно, только что вышивала — в ткань была воткнута иголка. Яша принялся ходить взад-вперед. Какая дистанция между Зевтл Лейбуша Лейкаха и этим домом! Хотя на самом деле все то же самое…

Дверь отворилась, и вошла Эмилия. Яша широко открыл глаза и чуть не присвистнул. До сих пор он видел ее только в черном. Она носила траур по профессору Стефану Храбоцкому, а также (так она говорила) по разгромленному восстанию 1863 года и по загубленным в сибирской тайге мученикам. Она читала Шопенгауэра, обожала Байрона, Словацкого, Леопарди, высоко ставила польских мистиков Норвида и Товианского. Она даже как-то сказала, что со стороны матери в родстве с Воловским и правнучкой знаменитого франкиста Элиши Шора. Что ж, еврейская кровь текла в ее жилах, как и в жилах большей части польской аристократии. На Эмилии было светлое платье цвета кофе с молоком, и она никогда еще не казалась Яше так хороша — стройная польская красавица с выступающими скулами, но с черными еврейскими глазами, исполненными ума и огня. Темные волосы были зачесаны наверх и, точно венком, окружены косой. Тонкая в талии, с высокой грудью, она выглядела лет на десять моложе своих тридцати с лишним. Даже пушок на верхней губе прибавлял ей красоты и что-то женственно-мальчишечье. Она улыбалась Яше смущенно и вместе с тем озорно. Им уже случалось целоваться и нежничать, и она признавалась Яше, что призывает все свое самообладание, чтобы не потерять голову… Она хотела обвенчаться с ним и совместную жизнь начать добродетельно… Он же пообещал ради нее стать христианином.

— Благодарю за цветы, — сказала Эмилия и протянула руку, хотя не очень маленькую, но белую и нежную. Он поднес эту руку к губам и, задержав на какое-то мгновение в своей, поцеловал. Пальцы Эмилии пахли поздней весной.

— Когда вы приехали? Я ждала вас вчера.

— Вчера не мог. Слишком устал с дороги…

— Галина вами просто бредит. И в «Варшавском курьере» о вас вчера писали.

— Да, Вольский показывал.

— Сальто на проволоке?

— На проволоке.

— Боже Всемогущий, за что только люди не берутся! — воскликнула она наполовину удивленно, наполовину озабоченно. — Что ж, это особый дар… Вы прекрасно выглядите! — Она изменила тон: — Люблин, похоже, действует на вас благотворно.

— Я там отдыхаю.

— Со всеми своими женщинами?..

Он не ответил.

— Вы меня даже не поцеловали, — сказала она.

И протянула к нему руки.

5

Они впились друг в друга и какое-то время оставались так, словно состязаясь, кому первому не хватит воздуха. Наконец Эмилия отпрянула. Всякий раз она заклинала его не забываться… Уже четыре года она без мужчины, но лучше так, чем повести себя безрассудно. Она всегда повторяла: «Господь все видит. Души умерших с нами и наблюдают нас». Эмилия исповедовала как бы собственные религиозные убеждения. Католические догматы были для нее не более чем правилами поведения. Она начиталась мистических сочинений Иакова Бёме и Сведенборга, беседовала с Яшей о ясновидении, предчувствиях, чтении мыслей и общении с духами умерших. После смерти Стефана Храбоцкого Эмилия какое-то время устраивала у себя в гостиной сеансы и посредством столоверчения даже получала от Храбоцкого послания. Потом она заметила, что дама-медиум обманщица. Странным образом мистицизм уживался в Эмилии со скепсисом и спокойным юмором. Подшучивая над Ядвигой и ее сонником, который та всегда держала под подушкой, сама она между тем в сны верила. После смерти Храбоцкого кое-кто из его коллег просил ее руки, но Храбоцкий приснился и велел их отвергнуть. В сумерках на лестнице он однажды материализовался перед Эмилией, и она ему призналась, что полюбила Яшу, ибо характером он точь-в-точь Храбоцкий, к тому же ей был знак, что Храбоцкий не против их отношений.

Эмилия взяла Яшу за руки, подвела к стулу и усадила как непослушного ребенка.

— Извольте сидеть и ждать, — сказала она.

— Долго ли?

— Зависит от вас.

И сама опустилась в шезлонг напротив. Как видно, ей стоило большого усилия оторваться от Яши, и она сидела пунцовая, словно бы ошеломленная собственным пылом.

Оба стали говорить ничего не значащие фразы, какими обмениваются хорошо знакомые люди, какое-то время не видевшиеся и пробующие связать порванные нити. Галина две недели назад была нездорова. У Эмилии тоже была простуда. Я вам писала об этом, не так ли? Наверно, забыла… Сейчас всё много лучше… Галина? Ушла читать в парк. Она ужасно увлечена книгами, но какая же это белиберда! Боже, что стало с литературой! Просто ниже всякой критики… Май был холодный. Даже снег выпал. В театре? Нет, мы нигде не были. Мало того что билеты дороги, еще и пьесы такие глупые! Сплошь переводы с французского и скверно поставлены. Всегдашний треугольник… Но почему вы не скажете о себе? Где вы столько времени пропадали? Стоит вам уехать, все теряет смысл и все, что было, начинает казаться всего лишь сном. Но приходит ваше письмо, и все представляется прежним. А тут прибегает обрадованная Галина: про вас напечатано в «Курьере»… Что? Какая-то заметка. Галина убеждена, что каждый, чья фамилия появляется в газете, небожитель, даже если он всего лишь попал под омнибус… А что слышно вообще? Вы превосходно выглядите. Не скажешь, что скучали… Да что я о вас знаю? Для меня вы — загадка. Чем больше вы рассказываете о себе, тем меньше я вас понимаю. Разъезжаете в повозке, как цыган. По всей Польше у вас женщины. Это даже забавно. Человек с таким талантом и такой отсталый! Мне порой представляется, что ваша жизнь — шутка над самим собой и остальными… Разве нет? О нас я вообще не знаю что и думать. Все планы повисли в воздухе. Боюсь, все останется на своих местах, пока мы не состаримся и не поседеем…

— Я приехал к тебе, и больше мы не расстанемся! — сказал Яша, поражаясь собственным словам, ибо до сих пор ни к какому решению не пришел.

— Это важные слова. Я ждала их услышать!

В глазах ее сверкнули слезы. Она отвернулась, и он увидел ее профиль. Спустя мгновение Эмилия поднялась сказать Ядвиге, чтобы та принесла кофе. Ядвига его уже приготовила, предварительно по старому польскому правилу смолов зерна в кофейной мельнице. Аромат расточился по гостиной. Яша остался один. «Что ж, все решено», — пробормотал он и вздрогнул. Этими словами он словно бы припечатывал собственную судьбу. Но как будет с Эстер? С Магдой? И где взять деньги? И действительно ли он готов поменять веру?.. «Я не могу без нее жить!» — ответил он сам себе. Его словно бы охватило нетерпение узника, которого вот-вот выпустят и каждый час для которого кажется вечностью. Он резко встал. Сердце ощущалось тяжелым, ноги на удивление легкими. «Я бы сейчас сделал не одно, а целых три сальто на проволоке! Зачем было так долго тянуть?..» Яша подошел к окну, отогнул гардину и стал глядеть на сочную зелень каштанов Саксонского сада, на всех этих гимназистиков, франтов, гувернанток и гуляющие парочки. Молодой человек с льняными волосами и его барышня в соломенной шляпке с вишенками, ведомые любовью, ступали по дорожке, точно две птицы, останавливались, делали новые шажки, замирали, друг друга оглядывали, обнюхивали. Казалось, они близки к какому-то единоборству или к некоему танцу жизни. Но что он в ней нашел? Какое голубое сегодня небо! Бледно-лазурное, как завеса, которую вывешивают в синагоге в Покаянные Дни…

Яшу такое сравнение несколько испугало. Бог есть Бог, молятся ли ему в синагоге или в костеле. Вернулась Эмилия.

— Когда Ядвига варит кофе, аромат по всему дому. Когда стряпает — тоже.

— А как будем с ней? — спросил он. — Возьмем в Италию?

Эмилия на миг задумалась:

— Разве это уже актуально?

— Я принял решение.

— Что ж, без прислуги не обойтись. Но это все слова, слова…

— Нет, Эмилия, теперь ты для меня все равно что жена.

6

У входной двери позвонили. Эмилия, извинившись, снова оставила Яшу одного. Он сидел тихо, как будто пришли те, от кого он прятался, и ни в коем случае нельзя себя обнаружить. Он уже довольно скомпрометировал Эмилию, однако она пока что скрывала Яшу от родственников. Превратившись как бы в зрячего невидимку, он разглядывал мебель, ковер. Маятник напольных часов медленно шевелился. Солнечные блики падали на подвески люстры, на альбом в бархатном бордовом переплете. От соседей доносились звуки фортепиано. Казалось, у обитающих здесь никогда не бывает пыли, ненужных вещей, неприятных запахов, расстроенных мыслей.

Яша напряг слух.

В Варшаве у Эмилии были дальние родственники. Они имели обыкновение являться незваными. Яше уже случалось ретироваться по черной лестнице… Он вслушивался и пытался оценить положение. Для осуществления задуманного понадобится не меньше пятнадцати тысяч. Достать их можно только одним способом. Но готов ли он к этому? Пойдет ли на такое? Общение со многими женщинами сделало из него человека, живущего минутой, целиком руководимого импульсами и порывами. Он строил планы, но все оставалось нерешенным. Он говорил о любви, но не отдавал себе отчета, что под этим понимает и что понимают под этим другие. Свою расположенность к греху Яша относил за счет провидения. Некие силы руководили им даже на выступлениях. Мог ли он рассчитывать, что Господь станет покровительствовать ему в воровстве и вероотступничестве?.. Он вслушивался и в звуки фортепиано, и в себя самого. Перед каждым поступком в нем словно бы начинал звучать голос, говоривший без обиняков, сурово указующий, не упускающий никаких мелочей. На этот раз, однако, Яша словно бы выжидал. Чему-то еще суждено было произойти, что-то должно было измениться. Он как-то составил список банков и адресов богатых людей, державших деньги в сейфах, но покамест не остановился ни на одном из вариантов. Хотя он где-то уже принял на себя ответственность за нечестивое деяние и обязался вернуть все с процентами, когда сделает карьеру за границей, но пока что от окончательной сделки с совестью он был далек. Оставались страх, отвращение и презрение к себе. Он происходил от порядочных людей. Деды Яши славились честностью. Прадедушка в свое время ехал за каким-то купцом до самого Ленчна, чтобы вернуть забытый гривенник…

Дверь распахнулась, и появилась Галина: светловолосая, рослая для своих четырнадцати лет, с белокурыми косами, светло-голубыми глазами, прямым носиком, полными губами и прозрачной белой кожей, присущей особам анемичным и слабогрудым. За время его отсутствия девочка вытянулась и как будто даже стеснялась этого. Она глядела на Яшу с радостью и в то же время в каком-то замешательстве. Галина пошла в отца, у нее была голова ученого. Ей не терпелось все постичь: каждый Яшин фокус, каждое слово, сказанное им в ее присутствии. Она много читала, собирала насекомых, умела играть в шахматы, писала стихи. Взялась уже и за итальянский… Какое-то мгновение Галина стояла в нерешительности и вдруг по-детски кинулась к нему в объятия:

— Дядя Яша!

Она поцеловала его и позволила поцеловать себя.

И сразу засыпала вопросами. Когда приехал? Неужели и на этот раз в тарантасе? Видел ли в лесу диких зверей? А разбойников? Как поживает обезьянка? А ворона? А попугай? А павлины в Люблине, которые во дворе? А змея с черепахой? Правда ли, что он сделает сальто на проволоке, как написано в газете? Разве такое возможно? Скучал ли он по ним?.. Она казалась почти взрослой, но болтала как ребенок. Правда, была в этом и какая-то ненатуральность, какая-то нарочитость.

— Ты вымахала, как деревце!

— Все только и говорят про мой рост! — ответила она, по-детски досадуя. — Словно я виновата… Я сплю и чувствую, как расту. Какой-то чертик тянет меня за ноги. А я вовсе не желаю вырастать. Хочу оставаться маленькой. Как мне быть, дядя Яша? Есть гимнастика, чтоб остаться маленькой? Скажите!

И она поцеловала его в лоб.

«Столько любви! Столько любви!» — подумал Яша.

— Есть способ!

— Какой?

— Посадим тебя в часовой футляр, закроем дверки, и ты не сможешь вырасти больше футляра.

Галина сразу развеселилась.

— Господи! На все у него ответ! До чего же быстро человек соображает! Даже думать ему не надо! Я и за две тыщи лет не найду нужного слова. Как работает ваш ум, дядя Яша?

— А ты подними крышку и загляни! Как часовой механизм.

— Опять вы про часы? Сколько можно о них говорить? Может, вы придумали трюк с часами? Читали «Курьер»? Вы знаменитый! Вся Варшава ахает. Где вы так долго пропадали? Я болела и каждую минуту спрашивала про вас. Вы мне даже снились. Мама накричала за то, что я все время про вас расспрашиваю. Она ужасно ревнивая! — сказала Галина и вдруг смутилась. Щеки ее порозовели. Как раз вошла Эмилия.

— Ну, твой дядя Яша снова тут. Не могу вам даже сказать, сколько раз она про вас спрашивала.

— Не говори ему, мама, не говори. А то заважничает. Ему кажется, что, если он знаменитый артист, а мы малюсенькие людишки, можно перед нами задаваться. Господь Бог куда могущественней… Он знает фокусы почище…

Эмилия вмиг посерьезнела.

— Будь добра, не произноси имени Господа напрасно и по-пустому. Это не тема для шуток.

— Я не шучу, мама.

— Упоминание Бога в дурацкой болтовне — последняя мода.

Галина на мгновение задумалась.

— Мама, я страшно голодна.

— Так уж страшно?

— Если я что-нибудь не съем через десять минут, я умру…

— Слышите, что девочка болтает? Словно шестилетний ребенок. Скажи Ядвиге, что ты хочешь есть.

— А ты, мама, разве не голодна?

— Я не бываю голодна между одной едой и другой.

— Но ты же, мама, ничего не ешь. Выпьешь стакан какао, и это весь твой завтрак. А вы, дядечка?

— Я съел бы слона.

— Тогда давайте съедим его вместе…

7

Яша с Эмилией и Галиной поглощали второй завтрак — принесенные Яшей вкусные вещи: семгу, сардины, швейцарский сыр. Ядвига внесла кофе со сливками. Галина ела, похваливая и смакуя каждый кусочек.

— Ой, до чего же вкусно! — Свежие булочки хрустели у нес на зубах.

Эмилия, как и подобает воспитанной даме, ела неспешно. Сам же Яша внезапно проголодался. Ему нравились эти легкие завтраки с Эмилией и Галиной. С Эстер было не о чем поговорить. Кроме домашнего хозяйства и белошвейного дела, она ничего не знала. А тут беседа текла сама собой. Заговорили о гипнотизме. Эмилия всякий раз просила Яшу при Галине разговоров на этот предмет не заводить, однако это было невозможно. Все газеты писали о нем как о гипнотизере. Галина же была слишком сообразительна и любопытна, чтобы от нее можно было так просто отделаться. К тому же она читала взрослые книги. Профессор Храбоцкий оставил большую библиотеку. Его университетские коллеги и давние ученики посылали Эмилии книги и статьи из научных журналов. Галина всё просматривала. Она слыхала о Месмере и его работах. Где-то прочла про Шарко и Жанэ. Газеты писали о гипнотизере Фельдмане, произведшем фурор в польских салонах. Ему даже позволили демонстрировать свое искусство в больницах и частных клиниках. В сотый раз Галина задавала одни и те же вопросы: как может человек навязать другому свою волю? Как можно усыпить взглядом? Как можно заставить кого-то дрожать от холода в жару или в жарко натопленной комнате?

— Я не знаю, — ответил Яша. — И это правда.

— Но вы же умеете?

— Разве паук знает, как он плетет паутину?

— Ну вот, теперь он сравнивает себя с пауком! Терпеть не могу пауков, просто не выношу их! А вас, дядечка Яша, обожаю.

— Ты много болтаешь, Галина, — перебила Эмилия.

— Мне надо знать правду.

— Настоящая дочь своего отца. Обязательно хочет знать правду.

— Мама, зачем мы рождаемся? Зачем пишутся все книжки? Всё ради правды? Мамочка, я прошу тебя о великой милости.

— Я уже знаю о чем! Нет!

— Умоляю тебя на коленях! Сжалься, мама.

— Никаких «сжалься»!

Галине хотелось, чтоб мать разрешила Яше продемонстрировать гипноз сейчас, здесь, у них. Она желала быть загипнотизированной. Эмилия всякий раз наотрез отказывала. С такими вещами не шутят. Эмилия читала о гипнотизере, который не смог разбудить загипнотизированного им человека, остававшегося в трансе много дней подряд.

— Будешь в театре, там и увидишь, — сказал Яша.

— Вообще-то я не уверена, следует ли брать ее в театр — такой сброд там собирается.

— Что же, мама, мне остается делать? Куриц на кухне ощипывать?

— Ты еще ребенок.

— Тогда пусть он загипнотизирует тебя.

— Я не желаю в моем доме никаких сеансов, — резко сказала Эмилия.

Яша молчал. «И так уже обе загипнотизированы, — думал он. — Любовь — это же гипноз. Я загипнотизировал Эмилию, когда в первый раз ее увидел. Поэтому она и ждала тогда на Маршалковской. Все загипнотизированы: Эстер, Магда, Зевтл. Я владею страшной силой. Но что она такое? Каковы мои возможности? Мог бы я загипнотизировать директора банка и заставить его отомкнуть сейфы?..» Сам Яша впервые услыхал про гипнотизм несколько лет назад. Он попробовал, и получилось. Яша приказал одному господину заснуть, и тот погрузился в сон. Он велел одной даме раздеться, и та стала сбрасывать с себя одежду. Он сказал девушке, что она не почувствует боли, и та, хотя он кольнул ее булавкой в руку, даже не вскрикнула, и не появилось ни капельки крови. С тех пор Яше пришлось быть свидетелем многих демонстраций, устраиваемых другими гипнотизерами, даже нескольких сеансов самого Фельдмана, но что это за сила и как она действует, он не узнал. Иногда ему казалось, что гипнотизер и гипнотизируемый попросту ломают комедию, но это не была комедия. Нельзя симулировать пот в холодную погоду или отсутствие крови, когда уколят иглой. Наверно, именно такое и называли в старину колдовством…

— Ой, мамочка, какая ты несговорчивая! — сказала Галина, откусывая бутерброд с сардинкой. — Дядя Яша, объясните, пожалуйста, что же это за сила, а то я умру от любопытства.

— Такая уж сила. Что такое электричество?

— Вот именно, что такое электричество?

— Никто не знает. Посылаешь сигналы из Варшавы, а электричество вмиг переносит их в Петербург или Москву. Сигналы идут над полями, лесами, проходят сотни миль, а всё длится секунду. Теперь еще есть телефон, можно по проводам слышать голос другого человека. Придет время, когда из Варшавы будут разговаривать с Парижем, как мы сейчас разговариваем друг с другом.

— Но как все получается? Ах, мама, столькому надо учиться! Есть же умные люди! Где они только ума набираются? Причем всё — мужчины. Почему женщинам не дозволяется учиться?

— В Англии есть женщина-доктор, — сказал Яша.

— Правда? Вот интересно. Меня смех разбирает!

— Что тут смешного? — спросила Эмилия. — Женщины разве не люди?

— Конечно люди! Женщина-доктор! Как она одевается? Как Жорж Занд?

— Откуда ты знаешь про Жорж Занд? Я запру библиотеку.

— Не делай этого, мамочка. Я тебя люблю, ужасно люблю, а ты со мной так строга. Что у меня есть, кроме книг? Мои знакомые девочки такие нудные. Дядя Яша приходит к нам редко. Он с нами играет в прятки. Мое утешение только в книжках. А может, вам пожениться! — выпалила вдруг Галина, потрясенная собственными словами. И побледнела.

Эмилия покраснела до корней волос.

— Ты с ума сошла?

— Галинка права. Мы скоро поженимся, — сказал Яша. — Все уже решено. И втроем уедем в Италию.

Галина, устыженная, глядя в пол, принялась теребить кончик косы, словно бы пересчитывая каждый волосок. Эмилия опустила взгляд. Она сидела обескураженная, сконфуженная, счастливая Яшиным ответом. Девочка молола невесть что и невесть зачем, но уже не первый раз ее болтовня оказывалась спасительна. Яша как бы официально сейчас все объявил. Эмилия подняла глаза:

— Галинка, ступай к себе!..

Читать далее

Добавить комментарий

Нецензурные выражения и дубли удаляются автоматически. Избегайте повторов, наш робот обожает их сжирать. правила

Скрыть