Гарнитура: Тип 1 Тип 2 Тип 3 Тип 4 Тип 5 Тип 6 Тип 7 Тип 8
Размер: A A A A A A

Онлайн чтение книги Люблинский штукарь
Глава 8

1

Яша какое-то время простоял в парадном — вдруг снаружи полицейский агент? Он вспомнил про отмычку. Нет, при нем ее не было — осталась во вчерашнем костюме. Но если будет обыск, дома ее обязательно найдут. «А! Все равно. Пусть арестовывают! Завтра в газетах много чего понапишут. Что скажет Эстер, когда узнает, что он вор? Песковские карманники, те потешатся от души. А Герман? Зевтл? Магда? Ее братец Волек? А Вольский? А вся шайка из „Альгамбры“?.. Самое меньшее — меня из-за ноги уложат в тюремный лазарет…» Только что он по лестнице бежал, а сейчас ногу тянуло и дергало. Яше казалось, что набрякающая стопа вот-вот разорвет ботинок. «Эмилию я тоже потерял!» — сказал он себе и вышел из подворотни, но полицейский агент его нигде не поджидал. А если он затаился на той стороне улицы? Яша решил было направиться в Саксонский сад, но ему не хотелось, чтоб Эмилия увидела его в окно. Он двинулся к Граничной и сразу снова вышел на Гнойную, где на часах в витрине увидел, что времени еще только без десяти четыре. «Господи, какой длинный день! Целый год!..» Он понимал, что надо бы немного посидеть, и ему пришло в голову снова зайти в молельню. «Что со мной? Я становлюсь набожным прихожанином». Яша остановился у ближайшей синагоги, где как раз шла вечерняя молитва. Какой-то литовский еврей возглашал Восемнадцать Славословий. Молящиеся были в короткой верхней одежде и в котелках. Яша усмехнулся. Сам он происходил из польских хасидов. В Люблине литовских евреев почти не было, но в Варшаве их всегда хватало. Они иначе одевались, иначе изъяснялись, иначе молились. Несмотря на теплый день, от синагоги тянуло холодом, с которым солнце так и не совладало. Яша услыхал кантора, возвещавшего:

— Возвратись с милостью в Иерусалим, город Твой, и пребывай в нем, как Ты сказал…

«Вот как? Они тоже хотят в Иерусалим?» — подумал Яша. С малых лет он полагал литовских полуевреями, некоей отчужденной сектой. С трудом понимал их идиш. Он увидел, что многие из молящихся безбороды. «Что толку молиться, если бреешься? — спросил себя Яша. — Вероятно, они все-таки бороду подстригают… Это не так греховно…[18]Бритье бороды благочестивым людям запрещено. Пользование ножницами считается злом меньшим. У реформированных евреев вполне допустимо. Но зачем эти уловки, коль скоро веруешь в Бога и Тору? Если Бог существует и его Тора истинна, следует служить Ему днем и ночью…. Как можно жить такой лукавой жизнью?» В бейсамедрише было битком. За всеми столами изучали Писание. Солнечный свет, проникая в окна, падал косыми столбами пыли. Молодые люди с длинными пейсами раскачивались над Гемарой, вскрикивали, пели, жестикулировали, толкали друг друга. Один кривился, словно у него схватило живот, другой крутил большим пальцем, третий быстро-быстро перебирал кисти пояса. На всех были заношенные рубахи с расстегнутыми воротами. Кое-кто не по годам был уже беззубый. У одного борода росла черными клоками: тут — клок, там — клок. У некоего коротенького человечка она огненно краснела, голова была обрита, а вдоль щек свисали рыжие пейсы. До Яши долетело его восклицание:

— Таану ло бахитим веходуло бесойрим.[19]Буквально: «Ему вменяли пшеницу, но он признал только ячмень!» ( древнеевр. ). Что-то вроде поговорки: «Ему говорят одно, а он другое».

«Разве этого хочет Бог? — спросил Яша. — „Хитим“— это же пшеница, „сойрим“ — ячмень. Речь идет снова о торговле». Ему вспомнились антисемитские разговоры: «Талмуд учит евреев ловчить». У этого человека наверняка есть своя торговлишка. А если нет — будет. Яша отыскал свободную скамью у книжных полок. Сидеть было хорошо. Он закрыл глаза и стал вслушиваться в слова Торы. Пронзительные молодые голоса смешивались с хриплыми картавыми возгласами стариков. Кто-то кричал, кто-то бормотал. Одни читали нараспев, другие напирали на отдельные слова. Яша помнил, как Вольский однажды сказал, что, мол, он, Вольский, не антисемит, но польские евреи устроили посреди Европы маленький Багдад. Даже китайцы и арабы цивилизованней. С другой стороны, евреи, которые ходят в короткой одежде и бреют бороду, — или русификаторы, или революционеры, а зачастую и те и другие сразу. Они рабочих и эксплуатируют, и сами же их баламутят. Они — клика радикалов, масонов, атеистов, интернационалистов, жаждущая все захватить, всюду доминировать, всем воспользоваться и все оплевать…

Внутри Яши все молчало. Хотя он сам скорей принадлежал к бритолицым, однако ощущал их более чужими, чем старозаветных. С детства он жил среди благочестивых, набожных хасидов. Эстер вела еврейский дом и кошерную кухню. Возможно, эти евреи и были во мнении маскилов азиатами, но у них оставались хотя бы вера, духовный очаг, история, надежда. А что обрели ассимиляторы? Ничего своего, только чужое. Тут они говорили по-польски, там по-русски, а еще где-то по-французски или по-немецки. Целыми днями просиживая у Лурсе, Семадени, Страсбургера, они попивали кофе, курили сигары, читали бесчисленные газеты и журналы, рассказывали анекдоты и смеялись смехом, который никогда Яше не нравился. Они вели собственную мировую политику, вмешивались в чужие дела, устраивали беспорядки, хотя жертвами этих беспорядков всегда оказывались их братья — евреи малоимущие… Женщины ассимиляторов мозолили глаза неевреям своими мехами, бриллиантами, страусовыми перьями, декольте…

Странное дело, стоило Яше оказаться в синагоге, и сразу начались счеты с самим собой. Да, он отошел от кошерных евреев, но к трефным ведь не примкнул. Сейчас Яша потерял все: Эмилию, заработок, здоровье, дом, возможность заграничной карьеры. Ему вдруг вспомнились слова Эмилии: «Видно, у вас какие-то заслуги перед Господом, раз он взыскивает с вас незамедлительно». На небесах ему засчитывали все. Потому, вероятно, что он никогда не переставал воровать. Но чего там от него хотят? Сегодня утром за молитвой Яша это знал — чтобы он стал евреем, каким были его отец и дед… Сейчас его снова терзали сомнения. Зачем нужны Господу эти лапсердаки, пейсы, ермолки и пояса? Сколько еще следует корпеть над Талмудом? Сколько новых приговоров (диним) должен на себя повесить еврей? И как долго еще ожидать Мессию, которого ждут уже две тысячи лет. Бог — это одно, а догматы выдумали люди. Но можно ли служить Богу без догматов? Как, скажем, он, Яша, дошел до нынешней жизни? Он ведь не завел бы все свои любови и не нажил бы свои неприятности, если б носил талес-котн и молился трижды в день. Религия подобна армейскому уставу — она требует дисциплины. Голая вера, вероятнее всего, приводит к греху… Эта синагога напоминала казарму, где муштровали солдат Господа…

Яша не мог в ней больше оставаться. Его и знобило и лихорадило. Похоже, у него поднялась температура. Он решил ехать домой. Пусть арестовывают. Он готов испить чашу до дна…

Прежде чем уйти, Яша взял наугад книгу с полки, открыл где открылось и глянул на страницу, как это делал его отец, когда не знал, как поступить. Это были «Пути мира» раввина Ливы из Праги. На правой странице стоял стих Писания: «Закрывает глаза свои, чтобы не видеть зла», а также толкование Гемары: «Такой человек тот, кто не смотрит на женщин, когда они моются». Яша потихоньку вспоминал древнееврейские слова. Он понял их смысл — дисциплина необходима. Если не «смотрит», не возжелает, а если не возжелает — не согрешит. И наоборот, если нарушишь дисциплину подглядыванием, нарушишь и седьмую заповедь… Он сразу наткнулся на стих, соответствовавший его мыслям…

Яша поставил книгу на место, но тут же взял ее снова и поцеловал. По крайней мере книга что-то требовала, у нее для него был хотя и нелегкий, но путь. Мирские книги с него, как правило, ничего не спрашивали. Из них следовало, что он может убивать и себя и других. Яша встречал в кофейнях, кондитерских, театрах всяких писателей. Они целовали дамам ручки, сыпали комплиментами и всегда имели претензии к издателям и критикам…

Яша крикнул извозчика, сел в пролетку и велел ехать на Фрета. Он знал, что Магда устроит сцену, поэтому заранее решил, что скажет ей: «Магда, драгоценная моя, я умер. На, возьми все, что у меня есть: золотые часы, кольцо с бриллиантом, деньги и поезжай домой. И, если сможешь, прости…»

2

В пролетке Яшу почему-то охватил такой ужас, какого он никогда еще не испытывал. Он чего-то страшился, хотя, чего именно, не знал. На улице было тепло, а он не мог согреться. Его знобило и трясло. Пальцы на обеих руках побелели и скрючились, подушечки их сморщились, точно у смертельно больного или покойника. Сердце словно бы стискивал кулак. «Что со мной? — спрашивал он себя. — Я опасаюсь за свое здоровье? Боюсь ареста? Пришел мой последний час? Страдаю по Эмилии?» Он дрожал и тихонько стучал зубами. Одна нога горела, другая мерзла. Его скручивала какая-то судорога, и он едва мог вздохнуть. Яше стало так плохо, что он принялся успокаивать себя: «Не все еще потеряно! Можно прожить и без ноги… Вдруг есть выход… Даже если арестуют, как долго мне сидеть? Я ведь не украл, а всего лишь пытался…» Он откинулся на сиденье и хотел поднять воротник пиджака, но постеснялся это делать в жаркий летний день. Потом попробовал согреть пальцы под жилеткой. «Что со мной? Неужели гангрена?» Он решил завязать на левом ботинке шнурок, но, нагнувшись, чуть не выпал из дрожек. Извозчик, как видно, понял, что с пассажиром что-то неладное, потому что то и дело оглядывался. Яша заметил, что прохожие тоже на него смотрят. Некоторые даже останавливались. Извозчик наконец спросил:

— Что с вами? Мне остановить?

— Не! поезжайте, пожалуйста.

— До аптеки, может, или что?

— Не надо. Спасибо.

Пролетка больше стояла, чем ехала. Откуда-то подкатывали телеги с дровами, платформы с мукой и огромные фургоны, в которых перевозят мебель. Битюги высекали могучими копытами искры из булыжника. На одной из улиц упала лошадь. В третий раз за сегодняшний день Яша проезжал мимо банка на Рымарской. Сейчас он даже не взглянул на него. У Яши пропал всякий интерес к банкам и деньгам. Он чувствовал к себе и к своим воровским планам непреодолимое отвращение. Оно было столь явно, что Яшу начало мутитъ. «Может быть, с Эстер что-то случилось?» — вдруг пришло ему в голову. Он вспомнил какой-то сон, но, едва всплыв в сознании, воспоминание сразу растаяло, не оставив по себе никакого следа. Что это было? Животное? Стих Писания? Покойник? Сны иногда мучили его каждую ночь. Ему снились похороны, призраки, ведьмы, напасти. Он просыпался в холодном поту. В последние же недели, наоборот, — они снились редко. От усталости Яша просто валился на постель. Случалось, что он просыпался в положении, в каком заснул, однако при этом все-таки помнил, что ночью ему что-то снилось. Во сне он проживал другую жизнь, отъединенную от бодрствования непроницаемыми преградами. Иногда ему вспоминался сон о полетах или трюках, какие ни один человек не смог бы осуществить и какие были словно бы дополнением к детским шуткам, построенным на недоразумении, на игре слов или грамматической ошибке. Все бывало настолько безумно и дико, что сознание не могло ничего удержать — он сновидение как бы помнил и в то же время как бы не помнил…

Выйдя из пролетки, Яша несколько успокоился. Потихоньку поднялся по лестнице. Спохватился, что на этот раз с ним нет не только ключа, но и отмычки. Если Магда ушла, придется ждать на лестнице. Впрочем, у дворника Антония ключ на всякий случай хранится. Подойдя к двери, Яша прислушался. Животные не подавали голосов. Он хотел постучаться, но, едва коснулся дверной ручки, как дверь отворилась сама. Яша вошел в первую комнату и глазам его предстало жуткое зрелище. Магда свисала с потолка, а под ногами ее лежал опрокинутый стул. Яша сразу понял, что она мертва. Он не крикнул, не бросился к ней, а стоял и глядел. Она была босая и в нижнем белье. Ноги Магды посинели. Лица Яша не видел — только шею и спадавший на нее узел волос. Магда напоминала огромную куклу. Он понимал, что следует позвать на помощь, но ему было почему-то совестно перед соседями, он знал, что надо подбежать и перерезать веревку, но продолжал беспомощно стоять. «Где тут нож?..» И все же он распахнул дверь и крикнул:

— Помогите, люди добрые!

Никто не явился помогать, потому что кричал Яша тихо. Он хотел крикнуть громче, но не смог. У него возникло совершенно детское желание удрать, однако он понимал, что делать этого не следует. Яша толкнул дверь в соседнюю квартиру и глухо сказал:

— Помогите! Несчастье!..

В жилье было полно босых, полуголых детей. Хозяйка стряпала, поворотясь к плите. Это была толстая баба с копной льняных волос. Она как раз чистила лук и повернула вспотевшее лицо. Увидев Яшу, она спросила:

— Что такое?

— Пойдемте! Помогите! Магда… — Больше ничего он не мог сказать.

Баба двинулась за ним и сразу заголосила. Схватив Яшу за плечи, она принялась вопить:

— Отрежьте ее! Отрежьте ее!..

Он хотел что-нибудь сделать, но женщина, вцепившись и все еще держа нож и луковицу, верещала ему прямо в ухо, которое чуть при этом не отрезала. Сбежались и другие жильцы. Яша видел, что кто-то занялся веревкой, приподнял Магду и, ослабив петлю, стаскивает ее через Магдину голову. Сам Яша продолжал стоять как вкопанный. Магду пытались откачать, разводили и сводили ей руки, тянули за волосы, обливали водой. С каждой минутой народу прибывало. Появились дворник с дворничихой. Кто-то побежал за полицией. Яша видел, как Магдино тело податливо позволяет проделывать с собой все, что проделывают с теми, кто покончил с жизнью. Соседка щипала себя за щеку, крестилась. Две бабы, бросившись друг дружке в объятия, раскачивались. Яша вдруг обратил внимание, что из каморки не слышно никаких звуков. Он вошел туда и увидел, что все его питомцы мертвы. Их, как видно, придушила Магда. Обезьянка лежала с открытыми глазами. Ворона в своей клетке смахивала на чучело. Попугай лежал на боку, и на клюве его блестела капелька крови. Зачем она это сделала? Наверно, чтобы не поднимали крика… Яша потянул кого-то за рукав, показать, что увидел в каморке. В комнате появился полицейский и тут же вытащил книжку протоколов. Он вышел с Яшей на кухню, чтобы записать Яшины объяснения.

Пришел еще полицейский, затем — доктор и цивильный чиновник. Яша полагал, что его сейчас арестуют. Ему даже хотелось, чтоб его увели в тюрьму, но «начальство»[20]Это слово написано у Зингера по-русски. покинуло квартиру, приказав не трогать труп. Мужчины вернулись к своим занятиям (один был сапожник, другой — каретник). Остались две женщины: соседка, которая чистила лук, и другая — седоволосая старуха с лицом, усаженным бородавками. Магда сейчас лежала в спальне на кровати. Соседка обратилась к Яше:

— Ее нужно обрядить… Она католичка…

— Сделайте что положено…

— Надо известить парафию… Кацапы непременно устроят вскрытие.

Потом все ушли, и Яша остался один. Он хотел зайти в спальню, но испугался, испытывая давний мальчишеский страх перед покойниками. Яша открыл окна, словно желая оставаться в общении хотя бы со двором, и приотворил дверь на лестницу. Он снова собрался поглядеть на своих животных, но его удерживало их молчание. Глухая тишина стояла в квартире, напряженная тишина, полная неслышных воплей. В коридоре разговаривали и шушукались. Яша стоял посреди комнаты и глядел в окно на пролетавшую в белесо-голубом небе птичку. Вдруг заиграла музыка. Во двор пришел уличный певец с шарманкой. Он играл старинную польскую песенку о девушке, покинутой возлюбленным. К нему сбежались дети. Яша почувствовал благодарность к шарманщику, чья музыка прервала безмолвие смерти. Пока она звучала, Яша отважился войти к Магде.

Он не сразу подошел к кровати, а постоял сперва на пороге, готовый бежать в любую минуту. Лицо покойной было накрыто шалью. Яша мгновение колебался, потом подошел и приподнял шаль. Он увидел не Магду, а фигуру из какой-то неживой субстанции — воска или парафина, с чужим носом, ртом, чертами лица. Только в высоких скулах оставалось сходство. Торчали белые, костяные уши. Были сморщены, как если бы под ними не было глаз, веки. На шее проступала коричнево-синяя полоса от веревки. Магда молчала, хотя при этом как будто кричала криком, невыносимым для смертных. Вспухшие и запекшиеся губы взывали: «Глядите, что он со мной сделал! Глядите! Глядите!» Яша хотел поскорей закрыть ее лицо, но у него словно отнялись руки. Это была та самая Магда, которая сегодня утром вышла из себя, а потом принесла в миске воды из крана. Но с той можно было помириться, ее можно было к себе расположить. Эта же, которая на постели, обратила мгновение в вечность, освободилась ото всего доброго и злого, перешагнула пропасть, через которую не существует моста. Яша коснулся ее лба. Он был ни холодным, ни теплым, а словно бы существовал вне температуры. Потом Яша приподнял Магдино веко. Зрачок был как у живых, но никуда не глядел; даже — в себя.

3

Приехала карета, и Магду унесли. Могучий субъект в голубом фартуке и в мятой шапке, из-под которой вылезал светлый чуб, подхватил ее, словно собачонку, одной рукой, уложил на носилки и накрыл мешком. Он крикнул на Яшу и оставил какую-то квитанцию. Второй, малорослый с подкрученными усами, тоже был чем-то недоволен. От него разило водкой, и, едва Яша почуял спиртной запах, ему стало ясно, как поступить, — взять и напиться…. Он не мог больше выносить ни боли, ни страха. Яша стоял и вслушивался, как оба субъекта спускаются с носилками по лестнице. Еще он слышал, как за дверью шепчутся и что-то обсуждают. Обычно труп скрывали от служащих из прозекторской. Яша только сейчас сообразил, что ему следовало связаться с каким-нибудь пройдохой или с тем, кто опекает покойников-католиков. Но все произошло слишком быстро. Яша оказался беспомощен. Он понимал, что соседи, ужасаясь его поступку, злословят. Он даже не проводил Магду до кареты. Его охватила странная, почти детская нерешительность. Он не решался спуститься по лестнице, боясь кого-нибудь встретить, и ждал, когда все затихнет. В комнате было уже почти темно. Он стоял и глядел на дверь, уставившись на дверную ручку, и ему казалось, что со всех сторон его обступает нечистая сила. Тишина за спиной шуршала и словно бы сопела. Яша боялся повернуть голову. Рядом затаился какой-то темный облик, готовый сцапать, вонзить зубы, когти, рога… Кто-то неотчетливый и безымянный… Яша знал его с малых лет. Он являлся ему во сне. Яша понимал, что это всего лишь плод воображения, но, затаив дыхание, оставался насторожен и напряжен. Он знал, что еще нескольких секунд этого ужаса уже не выдержит…

Шум снаружи затих, и Яша метнулся к двери, собираясь решительно открыть ее, но дверь как будто заклинило. Яша замер. Его не выпускают? Он толкнул ручку, и дверь вдруг, словно от порыва сквозняка, распахнулась. Что-то метнулось убегать. Он чуть не убил кошку. Яша в мгновение весь взмок. Захлопнув за собой дверь, он сбежал по лестнице, как если бы за ним гнались. В подворотне стоял дворник. Яша стал ждать, когда дворник уйдет к себе в сторожку. Сердце в груди колотилось. Под волосами горела кожа. Недавний ужас отступился, однако Яша понял, что никогда больше сюда не вернется…

Дворник вошел к себе, и Яша выбежал на улицу. Сейчас он чувствовал боль в ноге снова. Он стал красться по стенке. Ему хотелось только одного: чтобы никто его не видел или чтобы он не видел, что другие его видят… Точно мальчик, сбежавший с уроков в хедере, он добрался до Францисканской и быстро в нее свернул. То, что произошло в последние двадцать четыре часа, перечеркнуло годы его взросления. Он снова был перепуганный, провинившийся школяр, мучимый страхами, о которых толком не расскажешь, самокопанием, которое никому не понять, душевной сумятицей, смахивавшей на безумие.

При всем том он оставался взрослым человеком, как те, кто, видя сны, осознает, что это сны… Напиться? Но где это можно сделать? Где тут питейное заведение? На Фрета их несколько, но там его все знают. Опять же Францисканская — еврейская улица. Здесь не пьют… Он помнил, что есть кабак на Бугае, но как туда попасть, минуя Фрета? Яша пошел к Новинярской и вышел на улочку под названием Болесть. «Все улицы должны так называться, — сказал он себе. — Весь мир — одна сплошная боль…» Он прошел Бугай и свернул. Уличные женщины уже стояли под фонарями и в подворотнях, хотя вечер еще не наступил, однако ни одна его не окликнула. «Неужели я так выгляжу, что даже они мной не интересуются?» — подумал Яша. Откуда-то появился высокий тип в клетчатой куртке, синем картузе и коротких сапогах с широкими голенищами. У него было узкое полуизъеденное лицо, а вместо носа — черная тряпица на веревочке. К нему подошла проститутка, не достигавшая этому типу до подмышки, и куда-то повела, а он неуверенно пошел за ней. Девке было не больше семнадцати. «Чего он боится? — съехидничал кто-то в Яше. — Сифилиса?..»

Яша вышел на Бугай, но кабак, о котором он вспомнил, куда-то пропал. Закрыли его, что ли? Яша хотел кого-нибудь спросить, но постеснялся. «Что со мной? Чего я стесняюсь?» — повторял он себе. Разыскивая шинок, он понимал, что тот где-то рядом, но никак не мог его обнаружить. Вероятно, потому, что он хотел, чтобы его не замечали, все на него пялились: девки, парни, даже люди постарше. «Меня что, здесь знают? Неужели они бывают в „Альгамбре“? Не может этого быть». О нем шептались, ему смеялись в лицо. Какая-то собачонка принялась лаять и хотела цапнуть его за штанину. Шавку неловко было отгонять, хотя она захлебывалась от злобы и подняла такой лай, что даже не верилось, как такое мелкое создание может настолько разъяриться. Похоже, победоносный Яшин враг не собирался униматься, насылая все новые беды. Вдруг Яша обнаружил то, что искал. Он стоял возле кабака. Лица окружающих, словно бы знавших о его незадаче и принимавших участие в подстроенной ему шутке, вдруг исказились гримасой смеха…

У него между тем пропала охота заходить в кабак (во всяком случае, в этот), но уйти было бы тоже неправильно. Это значило сдаться… Он поднялся по ступенькам, отворил дверь, и на него пахнуло горячим воздухом, паром, запахами вина, пива и еще чего-то жирного и липкого. Наигрывала гармоника, покачиваясь и приплясывая, сновали какие-то фигуры. Казалось, все тут — одна семья. Яшины глаза застлал туман, и он какое-то время ничего не мог разглядеть. Поискав столик, Яша ни столов, ни лавок не увидел. Он был точно слепой, и ему казалось, что кто-то положил поперек палку или натянул веревку, чтобы он споткнулся и упал. Он кое-как добрался до стойки, но протиснуться сквозь столпившихся там людей не смог. К тому же и шинкарь как раз ушел на другой ее конец. Яша полез за носовым платком, утереть пот, но платка в брючном кармане не оказалось. Двинуться ни вперед к стойке, ни назад к выходу Яша теперь не мог. Он словно бы угодил в западню. Капли пота текли в глаза. Желание выпить сменилось отвращением. Снова скопилась во рту безвкусная водица, и снова заплясали перед глазами искры — две большие искры, горевшие как угли.

— Что желаете? — услышал он.

— Я?

— Вы, а кто же?..

— Нельзя ли стакан чаю? — сказал Яша, поражаясь собственным словам, как если бы сам себе подставил подножку или сам себя выставил на посмешище. В ответ какое-то время помолчали, потом сказали:

— Это не чайная, а распивочная.

— Тогда водки…

— Стопку или бутылку?

— Бутылку.

— Четвертинку? Шкалик?

— Шкалик.

— Сорокаградусной? Шестидесятиградусной?

— Шестидесяти.

Странно, но никто не засмеялся.

— Закусить желаете?

— Разумеется.

— Соленым коржиком?

— Соленым коржиком.

— Извольте сесть, я принесу.

— Что-то я не вижу, где тут сидят.

— Вот. У стола.

И Яша вмиг увидел столик. Совсем как на сеансах гипноза, о каких читал в журналах и какие сам неоднократно показывал…

4

Он сел и только сейчас понял, как устал. Ботинок на левой ноге тисками сдавливал распухающую ногу. Яша принялся под столом его расшнуровывать. Он вспомнил стих Писания: «И вот я близок смерти, что мне в первородстве?» Внезапно страх, тревога и замешательство исчезли. Глядят ли на него, трунят ли, Яшу больше не заботило. Развязать узел на шнурке не вышло, и, сильно дернув, он шнурок оборвал. Потом стащил ботинок. Болезненный жар вмиг пошел от стопы вверх по ноге. «Это гангрена… — сказал себе Яша. — Скоро я повидаюсь с Магдой…» Он щупал ногу, а опухоль ползла вверх, взбухая как тесто, о котором разглагольствовал парикмахер. «Интересно, когда они тут закрываются? Надеюсь, не скоро…»

Хотелось одного: сидеть, не двигаться. Он закрыл глаза и целиком погрузился в свой мрак. Где сейчас Магда? Что с ней проделывают? Наверно, разрезали и изучают по ее телу анатомию… Он съежился от этой кошмарной мысли. Что скажет Елизавета? Брат? Столько всего сразу…

Человек принес бутылку водки, стопку и плетенку соленых коржиков. Яша налил полстопки и быстро, как лекарство, опрокинул. У него загорелось в носу, в горле, в глазах. «Надо растереть ногу водкой. Алкоголь, кажется, помогает…» Он вылил на ладонь водки, нагнулся и втер ее в косточку. «Все уже поздно!» Потом выпил вторую стопку. Алкоголь ударил в мозги, но легче Яше не стало. Ему представилось, как Магде отрезают голову, разрезают живот… Всего несколько часов назад она принесла с базара курицу, собираясь варить обед… «Зачем она так?.. Зачем?» — взывало в нем что-то. Он же от нее часто уходил. Она знала все его увлечения… Было трудно поверить, что вчера в это время он был еще здоров и собирался репетировать сальто на проволоке… Что у него были Магда и Эмилия… Несчастья обрушились на него, как на Иова. Он ошибся только раз, и сразу всё потерял… всё.

Сам собой напрашивался выход: со всем покончить. Но каким образом? Как Магда? Броситься в Вислу? Эстер можно только пожалеть. Нет, она не останется по его милости покинутой женой. Пусть хотя бы сможет выйти замуж… Он едва сдерживал тошноту… Что ж, вот и он, Яша, в руках смерти, то есть среди тех, от кого отвернулась жизнь.

Яша взялся было за бутылку, но пить больше не хотелось. Он закрыл глаза. Гармоника не переставала играть. Шум в пивной усиливался. Хотя Яша решил умереть, нынешней ночью ему все-таки надо было где-то переночевать. Яше еще предстояло многое обдумать. Но куда с такой ногой пойдешь? Вот если бы днем, а так все закрыто. Гостиница? Какая? И как туда пешком доберешься? Извозчика на этих улицах не найти. Он решил натянуть ботинок, но тот куда-то подевался. Яша стал шарить ногой. Ботинка нигде не было. Украли, что ли? Яша открыл глаза и увидел зал, полный пьяниц: разгоряченные лица, дикие взгляды. Кто-то размахивал руками, кто-то пытался ходить, кто-то словно бы пробовал бороться, другие — драться, целоваться, обниматься. Кельнеры в грязных фартуках разносили водку и закуску.

Музыкант, игравший на гармонике, в такт музыке гнулся чуть ли не до земли, изображая этим, что изнемогает от удовольствия. Пол был посыпан опилками. В трактире, вероятно, имелось еще помещение, поскольку откуда-то доносились звуки фортепиано. Вокруг керосиновой лампы абажуром клубился пар. Напротив Яши сидел длинноусый детина со шрамом на лбу. Он корчил Яше рожи и подавал какие-то знаки. Нечистая радость смеялась в его глазах — растерянная радость человека, находившегося на грани безумия.

Яша нагнулся и рядом с собой — несколько сбоку — нашел ботинок. Он попытался его надеть, но ботинок уже не налезал. Яша вспомнил историю, которую слышал в хедере, как Титу сообщили, что его отец скончался, и он не смог после этого обуться, ибо сказано: «От доброй вести тучнеют кости». Каким теперь все было далеким: рабби реб Мойша Годл, ученики, глава в Талмуде, рассказывающая про Камцу и Бар-Камцу,[21]Притча про Камцу и Бар-Камцу повествует о вражде этих двух людей. Традиционно считается, что она символизирует раздоры между евреями, приведшие к разрушению храма. которую изучают перед Девятым Аба. «Не сидеть же тут до закрытия! Надо куда-то деваться!..»

Яша кое-как обулся, но зашнуровывать ботинок не стал. Затем, постучав стопкой о бутылку, позвал кельнера. Детина напротив принялся смеяться, щеря сломанные зубы и при этом как бы намекая, что им с Яшей надо устроить кому-то каверзу. «Как такой живет? — не мог взять в толк Яша. — Он что, настолько пьян? Или спятил? Есть ли у него близкие? Знает ли он какую-нибудь работу? Быть может, с ним уже случилось что-нибудь вроде того, что произошло со мной?..» У детины изо рта текла слюна; а из глаз — от смеха — слезы. «Ведь он чей-то отец, муж, брат, сын…» Черты смеющегося человека отмечала нееврейская дикость. Он как бы пребывал еще в тех первозданных чащах, откуда вышло человечество. «Такие смеясь умирают!» — сказал себе Яша. После долгих призывов явился кельнер. Яша расплатился. Он едва шел. Каждый шаг сопровождался болью.

Несмотря на позднюю пору, на Бугае было полно народу. На порожках, стульях и ящиках сидели женщины. Некоторые сапожники вынесли свои скамеечки и работали при свечках. Даже дети еще не спали. Со стороны Вислы долетали теплые ветерки. Водостоки смердели. Над крышами, словно бы озаренное недалеким пожаром, краснело небо. Яша стал высматривать извозчика, но было ясно, что прождать его можно целую ночь. Останавливаясь через каждые несколько шагов, он пошел по Цельной, перешел на Свентоянскую и вышел на Замковую площадь… У Яши был жар, и его мутило, словно при переполненном желудке. У каждой подворотни, под каждым фонарем стояли уличные женщины. Пошатываясь, бродили пьяные, словно ища где бы упасть. Какая-то полоумная баба с всклокоченными волосами и глазами, полными радостного безумия, сидела в открытых дверях под балконом. В руках она держала корзинку, набитую тряпками. Яша опустил голову — ему отрыгнулось, и все внутри наполнилось от этого какой-то неведомой горечью. «Вот он — мир!» В каждом втором или третьем доме лежал покойник. Множество людей обреталось на улицах, спало на скамейках, на берегах Вислы, валялось среди мусора. Город окружали кладбища, тюрьмы, больницы, сумасшедшие дома. На каждой улочке, в каждом углу таились убийцы, воры, насильники, дегенераты. Всюду было полно полицейских, жандармов и незаметного вида субъектов, смахивавших на тайных агентов.

Проехал извозчик, Яша ему махнул, но возница, поглядев на него, поехал дальше. Появился еще извозчик, но тоже не остановился. «Что эти собаки себе думают? Что они имеют ко мне?» Остановился, сперва поколебавшись, третий. Яша сел.

— В гостиницу.

— В которую?

— Все равно. Просто в гостиницу.

— В «Краковскую»?

— Пусть будет в «Краковскую».

Извозчик стегнул лошаденку, и пролетка покатила через Подвалье к Медовой и Ново-Сенаторской. На Театральной площади было полно народу. В Опере, наверно, давали какое-то гала-представление, потому что на площади теснилось бессчетно экипажей. В кофейнях шипел газовый свет. Мужчины громко разговаривали, дамы смеялись. Никто из них и понятия не имел, что некая Магда повесилась, а некий штукарь из Люблина скрючился от боли. «Они будут болтать и смеяться, пока не станут дерьмом», — сказал себе Яша. Теперь ему казалось странным, что сам он дни и ночи только и думал, как развлечь эту публику. «Чего я добивался? Чтобы эти пляшущие на гробах швырнули немножко аплодисментов? И ради этого я стал вором и убил человека…»

Извозчик остановился у «Краковской». Но тут до Яши дошло, что с гостиницей ничего не получится. У него не было с собой паспорта.

5

Яша расплатился и сказал подождать. Он попробовал уговорить портье сдать номер, но маленький человечек, стоявший у стенки, увешанной ключами, оказался несговорчивым.

— Нельзя без паспорта. Строго запрещено.

— А если потеряешь документы? Умирать?

Портье пожал плечами:

— У нас такие правила.

«Им неизвестно, что такое разум», — пробормотал кто-то в Яше. Его отец так высказался однажды о русских и польских законах.

Яша вышел, но его извозчика переманили. Он стоял и глядел, как пролетка удаляется. Рядом был парапет, и он сел. Ему пришло в голову, что уже вторую ночь он проводит, шляясь по улицам. «Если все и дальше покатится так стремительно, то завтра в это время я буду, наверно, лежать в могиле». Здесь тоже было полно проституток. Напротив Яши, на другой стороне улицы, стояла одетая в черное женщина с длинными серьгами. Она походила на домовитую особу средних лет, но поглядела на него взглядом потаскухи. Как видно, она была из незарегистрированных, предлагающих любовь во дворах и на лестницах. Она глядела не отрываясь, словно бы хотела его загипнотизировать. В какой-то момент ее взгляд совсем уж умоляюще прильнул к нему. Казалось, она говорила: «Раз мы в схожем положении, почему не пойти вместе?..» В свете газового фонаря Яша различал морщины на ее лице, румяна, которыми она подкрасила скулы, тушь вокруг больших темных глаз. У него больше не было сил терпеть свои муки, и досада не покидала его. «Вот как они действуют, силы, повелевающие человеком, играющие с ним до тех пор, пока не выбросят на свалку. Но почему со мной? Почему с ней? Чем она хуже тех, кто в ложах Оперы наводит друг на друга бинокли и лорнеты? Случайность? Если так, значит, случайность — Бог. Но что оно такое — случайность? Может ли Вселенная тоже быть случайностью? А если все вместе не случайность, может ли какая-то часть быть случайна?»

Он сидел и думал. Итоги собственной жизни представлялись ему все отчетливее. В этом сезоне играть не придется. Магда мертва. Эмилия потеряна. Завтра вся Варшава узнает, что он вор. Уехать? Куда? И что он будет делать в чужой стране, не зная языка? И как долго это продлится? Надвигается старость. Сам он не склонен ей поддаваться, но в нем, между прочим, уже довольно хворей. Где-то подстерегает его болезнь, смерть. Никто в их семье не жил долго: ни отец, ни мать, ни бабушка. Он вдруг вспомнил, что даже не поставил на могиле родителей надгробие. Все откладывал, пока не стало слишком поздно. А может, ему только показалось, что стало поздно. У него фактически не нашлось на это времени. Каждое мгновение своей жизни он потратил или на фокусы, или на женщин. Он, гипнотизер, был загипнотизирован сам. Жил как полоумный. Но могло ли такое быть целью его существования? Послан ли он в мир для того, чтобы разрушать себя и других?..

Яша захотел сказать молитву, но постеснялся. Позволительно ли ему произносить молитву? Могут ли нечистые его губы назвать Имя Божье? Существует ли для него покаяние? Если да, то чего он ждет? Времени, когда будет в агонии? «Господи Боже, спаси меня! — бормотал Яша. — Мне нечем дышать…» Летняя ночь была душной, а ему было не согреться. Яша опустил голову, словно его давило страшное бремя. Он бормотал, не соображая, что именно бормочет: говорит ли молитву или же исповедуется…

Появился извозчик, и Яша его окликнул. Тот остановился. Яша сел в пролетку. Шлюха по ту сторону улицы взглянула с упреком. Ему почудилось, что она неслышно сказала: «Меня тоже бросаешь?..» Извозчик оборотился, но Яша все еще не знал, куда поедет. Он хотел было сказать в больницу, но услыхал собственный голос:

— На Низкую.

— Какой номер?

— Не помню. Покажу. Возле Смочьей.

— Поняли…

Было безумием ехать в эту полуночную пору к рыжей женщине и альфонсу из Буэнос-Айреса. Но выбора не было. У Вольского — жена и дети, и Яша понимал, что явиться к нему в таком состоянии не может. К тому же он ему задолжал. «А если разбудить Эмилию? Это просто не иметь никакого самолюбия… Даже Зевтл мне теперь не обрадуется». Он было подумал поехать на вокзал — возможно, удастся купить билет на Люблин, — но тут же спохватился, что делать этого пока не следует. Надо похоронить Магду. Нельзя бросить покойницу и сбежать. К тому же полиция наверняка уже знает, что он и есть тот вор, который прошлой ночью пытался ограбить Заруского. Лучше, чтобы арестовали здесь, не в Люблине. По крайней мере при этом не будет Эстер. Да и Болек сразу захотел бы с ним поквитаться. Он же несколько лет назад пригрозил, что прикончит Яшу…

Извозчик ехал через Тломацкое, Лешно, а потом по Железной. Затем свернул в Смочью. Яша как бы и не дремал, но был словно оглоушенный. Странно, что стыд явиться сейчас к Зевтл и обнаружить ей и остальным, в каком он, Яша, положении, был куда сильнее горя по поводу Магды или страха потерять ногу. Яша достал из нагрудного кармана гребенку и причесался. Наугад поправил галстук. Он стал размышлять о деньгах. Похороны обойдутся в несколько сотен, а кроме пары рублей, которые у него были с собой, Яша больше ничем не располагал. Можно было бы продать лошадей, но если Яшу разыскивает полиция, его арестуют, едва он появится в квартире на Фрета. Разумней всего было бы самому явиться в полицию. Он бы заимел сразу ночлег, а может быть, даже врача и больницу. «Что ж, это хороший выход! — поддакнул внутренний голос. — Но что для этого сделать? Подойти к городовому? Сказать, чтобы извозчик ехал в участок?» Насколько на тех улицах было полно полиции, настолько тут было не видать ни одного стражника. Улица была пуста, все подворотни заперты, все окна темны. Он хотел было сказать вознице, чтобы тот ехал в ближайший участок, но постеснялся. «Решит, что я ненормальный… И так глядит с подозрением, увидев, что я хромаю…» При всех своих неурядицах Яша не мог не испытывать гордыни или желания избавиться от нее. «Единственный выход — смерть! — сказал он себе. — Довольно с меня. Быть может, уже нынешней ночью…»

Это решение его сразу успокоило, и он как бы сразу перестал о чем либо думать.

Пролетка свернула на Низкую и покатила на восток в сторону Вислы, однако Яша никак не мог узнать дом. Он помнил дощатый забор с калиткой, но похожего двора тут не было. Извозчик остановился:

— Может, оно возле Окоповой?

— Возможно.

— Здесь не поворотить…

— Я, пожалуй, сойду и найду сам, — сказал Яша, понимая, что совершает ошибку, ибо каждый шаг давался ему с трудом.

— Тогда чего ж…

Яша расплатился и сполз с дрожек. Он отсидел больную ногу в коленке. Извозчик уехал, и Яша только сейчас обратил внимание, как вокруг темно. Считанные керосиновые фонари, ко всему еще и закопченные, стояли нечасто. Улица была немощеная, вся в рытвинах и ухабах. Яша огляделся, но ничего не увидел. Он словно бы очутился в провинциальном городке. «Может, это и не Низкая! Может, Милая или Ставки?» Яша полез было за спичками, хотя знал, что их у него нет, и двинулся, хромая, к недальней Окоповой. Что ни говори, его появление здесь — безумие. «Покончить со всем? Но как это сейчас сделаешь? Посреди улицы не повесишься и не отравишься. Идти к Висле? Туда несколько верст». На него повеял ветерок, и он понял, что это с кладбища. Ему стало смешно. Попадал ли кто когда-нибудь в подобную передрягу? Он дотащился до Окоповой, но дом рыжей женщины как сквозь землю провалился. Он поднял глаза. Небосвод раскинулся полночной темнотой, усыпанной звездами, и был занят своими горними делами. Не было никакого знака, что там озабочены неким земным штукарем, угодившим в ловушку. Яша достиг кладбищенского забора. Здесь лежали те, кто эту жизнь уже отжил и подвел итог. Яше пришло в голову, что, если кладбищенская калитка открыта и есть открытая могила, он войдет, растянется в ней и приложится к народу своему.

Что ему еще оставалось?

6

Однако он вернулся чуда, откуда шел. К болям в ноге он притерпелся. Пусть дергает, пусть горит, пусть нагнаивается. Он дошел до Смочьей и двинулся дальше. Внезапно перед ним вырос тот самый дом. Вот они — забор и калитка. Яша толкнул ее, и она распахнулась. Он сразу увидел лестницу в жилье Германовой сестры. Странно, но в доме не спали. В окне краснелся свет керосиновой лампы. «Ну, погибнуть, значит, мне не суждено!» — сказал себе Яша. Ему было неловко, что он явился незваный, хромой, падший, но выбора не было. Он ободрял себя. «Что ж, такие вещи случаются! Они же не выгонят! А если выгонят, то Зевтл пойдет со мной. Она меня любит…» Окошечный свет в ночи словно бы вернул его к жизни. «С ногой они что-нибудь придумают. Вдруг еще не поздно…» Он раздумывал, не крикнуть ли: «Зевтл! Зевтл!» — и таким образом предупредить о своем приходе. Однако решил, что это глупо. Яша доковылял до лестницы и стал подниматься. Он шумно ступал, чтобы наверху услыхали и вышли навстречу. Он даже заготовил первую фразу: «Незваный гость! Со мной приключилась невероятная история…» Однако люди в доме слишком были заняты собой, чтобы расслышать происходившее снаружи. «Что ж, все надо пережить, — подбадривал себя Яша. — Какую надпись выгравировал тот ювелир на перстне? „И это пройдет…“» Он подошел к двери и тихо постучал. Ответа, однако, не было. «Наверно, они в другой комнате», — решил Яша. Он постучал сильней, но шагов не послышалось. Он стоял смущенный, униженный, готовый поступиться последними остатками самолюбия. «Пусть это будет расплата за твои грехи», — словно бы услышал он чей-то голос. Теперь Яша постучал трижды, громко и настойчиво, однако снова без результата. Он подождал и прислушался. «Спят там, что ли?» Яша повернул дверную ручку, и дверь отворилась. В кухне горела лампа. На железной койке лежала Зевтл, рядом с ней — Герман. Оба спали. Герман сопел громко и тяжело. Все в Яше онемело. Он стоял и глядел. Потом отошел в сторону, чтобы остаться незамеченным, если кто-то их них откроет вдруг глаза. Яшу объял стыд, какого он никогда еще не испытывал, стыд не по поводу зрелища и не за них, а за себя — позор тех, кому выпадает убедиться, что при всем своем уме и опыте они остались в дураках.

Яша и сам потом не помнил, как долго стоял — минуту, несколько минут? Зевтл лежала лицом к стене, волосы ее были распущены и придавлены тушей Германа. Герман был не голый, на нем имелось что-то вроде рубашки или майки. Трудно было поверить, что эта узкая кровать выдерживает такую тяжесть. Мертвенный оттенок лежал на лицах обоих, и если бы Яша не слышал сопения Германа, могло показаться, что их кто-то прикончил. Обе эти израсходовавшиеся фигуры, по виду чуть ли не манекены, были накрыты углом одеяла. «Где его сестра? — подумал Яша. — И с чего бы это оставлена лампа?» Он был удивлен и удивлен тем, что удивляется. Он переживал внутри себя печаль, пустоту, несусветный стыд. Это было похоже на виденное Яшей пару часов назад, когда он обнаружил Магду повесившейся. Та же самая рука дважды за день открыла ему то, чему надлежит оставаться сокровенным. Он узрел позор смерти и срам прелюбодеяния и понял, что это одно и то же. Стоя так и глядя так, он знал, что преображается, что больше никогда не будет прежним. Минувшие сутки не походили ни на какие другие. Они стали итогом его жизни, печатью, скрепившей бесповоротное. Он внезапно достиг конца пути…

Читать далее

Добавить комментарий

Нецензурные выражения и дубли удаляются автоматически. Избегайте повторов, наш робот обожает их сжирать. правила

Скрыть