Гарнитура: Тип 1 Тип 2 Тип 3 Тип 4 Тип 5 Тип 6 Тип 7 Тип 8
Размер: A A A A A A

Онлайн чтение книги Люблинский штукарь
Глава 7

1

Когда Яша наконец вышел, Гнойная была полна солнца, фур, лошадей, подгородных купцов, посредников, торговцев и торговок вразнос разным товаром. Одни кричали: «Копченая селедка!» — другие: «Горячие бублики!», «Вареные яйца!», «Горошек с бобами!», «Пирожки с картошкой!» В подворотни въезжали возы с дровами и мукой, телеги с ящиками, бочками, накрытой рогожами поклажей, плахтами, мешками. В лавках торговали растительным маслом, уксусом, зеленым мылом, колесной мазью. Яша стоял у ворот и глядел. Евреи, только что истово молившиеся и возглашавшие: «Да будет вовеки благословенно великое Имя Его, аминь», сейчас разошлись по своим лавкам, фабричкам, мастерским. Одни были хозяевами, другие — слугами, одни — мастерами, другие — подмастерьями. Яше почему-то показалось, что улица и синагога взаимно исключают друг друга. Если в одной обретается истина, в другой должна присутствовать ложь… Он знал, что это нашептывает искуситель, но благодать, снизошедшая на него, когда в талесе и тфилн он стоял в доме молитвы, понемногу улетучивалась. Яша решил сегодня поститься, как в Йом Кипур (или вместо Йом Кипура), но тут же почувствовал такой голод, что не съесть хоть что-нибудь было нельзя. Нога болела. В голове стучало. Снова вернулись его всегдашние претензии к еврейской жизни и традиции. «С чего ты так расклеился? — вопрошал его некто. — Откуда известно, что существует Бог, внемлющий твоим молитвам? На свете было и есть множество вероучений, и каждое всегда противоречило каждому. Да, ты не смог отомкнуть сейф Заруского и вдобавок повредил ногу, но что из этого следует? Только одно — что ты взвинчен, переутомлен, легкомыслен…» Когда Яша молился, он многое для себя решил и дал суровые зароки, однако в те несколько минут, пока он тут стоял, они сильно поумерились. Ну разве мог он стать таким, каким был его отец? Разве мог жить без сцены, возлюбленной, газет, книг, щегольской одежды и сделаться лавочником или ремесленником?.. Обеты, данные им в синагоге, представлялись ему сейчас чрезмерными, как сбивчивые слова, которые шепчут женщине в минуту страсти и которые уходят вместе с семенем… Он поднял глаза к бледному небу и подумал: «Если хочешь, Господи, чтоб я Тебе служил, объявись, сотвори чудо, дай слышать Твой голос, яви знак…»

К Яше приближался перекошенный человечек со свернутой на сторону головой, которая, казалось, вот-вот оторвется от шеи; с искривленной рукой, то ли выворачивавшейся из сустава, то ли протягивавшейся за подаянием. Казалось, все члены этого калеки имели целью только одно — быть как можно кривей, как можно отдельней один от другого. Даже борода была свернута на сторону и словно пыталась удрать с лица. Каждый палец изгибался в свою сторону, как бы намереваясь зацепить из воздуха некий невидимый плод на незримом дереве, зацепить себя не дававшийся. Одну ногу калека выбрасывал в бок, другую за ней подволакивал, извиваясь при этом и вертясь в каком-то нелепом танце. Кривой язык, просунувшись сквозь кривые зубы, торчал из кривого рта, причем изо рта этого криво стекала слюна. Яша достал серебряную монетку и попытался вложить ее в руку нищему, но странные телодвижения больного человека мешали этому. «Еще один штукарь!» — то ли подумал, то ли пробормотал Яша. Он ощутил страх, отвращение и желание сбежать. Ему хотелось поскорей отдать монету, но человечек, похоже, затеял с ним игру: он отступал, подступал, прикасался, словно собираясь передать свое злосчастье. Огненные точечки, как если бы они никуда не девались и только ждали повода возникнуть, снова запрыгали у Яши в глазах. Он бросил монетку к ногам нищего и хотел улизнуть, однако собственная его нога затряслась и задергалась, словно бы передразнивая калеку…

Яша заметил какую-то харчевню и вошел. Пол был посыпан опилками. Несмотря на ранний час, посетители уже ели бульон с лапшой, вареники, к и шку,[17]К и шка — род недорогой колбасы набитой кашей, ливером, рубленым мясом и т. п. коржики, морковный цимес. От запахов у Яши засосало под ложечкой. «Не стоило бы такое есть с утра», — остерег он себя и оглянулся, готовый уйти, но дорогу ему преградила толстая еврейка.

— Не бегите, молодой человек, вас не укусят… Мясо у нас свежее, только что с убоя…

«Что может быть общего между Богом и убоем?» — подумал Яша. Женщина подвинула ему табурет, и он сел. Отдельных столов не было — был один длинный, за которым сидели еще и другие посетители. Женщина спросила:

— Булку и рюмку водки? Или рубленую печенку с белым хлебом? Бульон с лапшой? Бульон с гречкой?

— Все равно.

— Понятно! Не бойтесь, неположенным мы вас не накормим.

Она поставила бутылку сивухи, стаканчик и корзинку со сдобными булками. Яша взял бутылку, но рука у него дрогнула, и он пролил водку на скатерть. Соседи по столу, евреи из провинции в залатанных лапсердаках и расстегнутых выцветших рубахах, негодующе и насмешливо загалдели. Один был с черной росшей до глаз бородой, у другого борода была огненная и узкая, как петушиный хвост. Поодаль сидел человек в ермолке и талес-котне. Он очень был похож на меламеда, у которого Яша когда-то начинал изучать Писание. «Неужели это и правда он? — удивился Яша. — Нет, наверняка тот давно умер… Может быть, его сын…» Насколько Яше было хорошо в синагоге среди старозаветных евреев, настолько теперь было неуютно среди этих. «Говорится ли над водкой благословение?» — подумал Яша и на всякий случай пошевелил губами. Он отпил из стаканчика и ощутил терпкость и горечь. В глазах потемнело. В горле запершило. Он коснулся булки, но пальцы не слушались, и ему никак не удавалось отломить ни кусочка. «Что со мной? Заболеваю я, что ли?» Он словно стеснялся присутствующих и испытывал к ним неприязнь. Когда хозяйка принесла печенку и белый хлеб, Яша вспомнил, что полагается совершить омовение рук и сказать благословение, однако не понимал, где можно это сделать, и не увидел необходимой для этого утвари. Он было откусил хлеб, и тогда еврей в талес-котне спросил:

— А что будет с омовением?

— Он уже умытый, — подал голос человек с черной бородой.

Яша молчал, чувствуя, как его недавний душевный порыв обращается гневом, гордыней и стремлением обособиться. Он перестал глядеть на соседей, и те сразу заговорили о своем. Они всё смешивали в одно: торговлю, хасидизм, чудеса, совершаемые святыми людьми. «Столько чудес, и при этом столько болезней, горя, эпидемий!» — съязвил кто-то внутри Яши. Отгоняя мух, Яша хлебал бульон с гречкой. В ноге дергало. Он ел и чувствовал, как наполняется желудок. «Что же делать? — спрашивал он себя. — Идти к доктору? Но чем поможет доктор? У них одно средство — гипс. Йодом я могу намазаться и сам. А если не поможет? С такой ногой сальто на проволоке не крутят…» Чем больше Яша думал о своем положении, тем безысходнее оно ему представлялось. Денег у него нет, нога повреждена, возможностей заработать никаких. Что он скажет Эмилии? Наверно, она с ума сходит из-за того, что он вчера не появился. И что сказать Магде? Как объяснить, где он провел ночь? Чего вообще стоит человек, если все зависит от ноги, даже любовь?.. Самый бы раз покончить с собой…

Он расплатился и вышел на улицу. И снова увидел калеку. Тот по-прежнему изламывался и дергался, словно пытаясь пробить головой незримую степу. «Он что — не устает? — подумал Яша. — Но это же ад? Как может Всевышний в своем милосердии допустить, чтобы человек так мучился?» Яшу снова потянуло к Эмилии. Он ужасно по ней скучал. Ему хотелось с ней поговорить. Но идти в таком виде: грязным, небритым, с брючными манжетами в навозе — Яша не мог. Он крикнул извозчика и сказал ехать домой на Фрета. Прислонясь виском к поднятому верху, Яша пытался на ходу задремать. «Представим, что я умер и это мои похороны», — говорил он себе. Сквозь сомкнутые веки то проникал сияющий и розовый свет солнца, то ощущалась прохладная тень. Он слышал уличный шум и вдыхал дворовые запахи, держась при этом обеими руками за сиденье, чтобы не сползти. «Надо покаяться. Это не жизнь! — говорил он себе. — У меня же не бывает спокойной минуты… Пора бросить фокусы и женщин. Один Бог, одна жена, как у других… Иначе я долго не протяну…»

Время от времени Яша приоткрывал веки, чтобы видеть где находится. Извозчик проезжал Банковую площадь. Возле банка, где вчера было тихо и темно, сейчас толпились военные и штатские. Въехала бронированная повозка с деньгами. Снаружи на ней сидела вооруженная охрана. Когда Яша снова приотворил веки, он увидел новую синагогу на Тломацком, где молились «немцы», а раввины произносили проповеди по-польски. «Они тоже верующие, — думал Яша, — но человека бедного сюда молиться не пустят…» Открыв глаза в очередной раз, он увидел старый польский арсенал, превращенный русскими в тюрьму. Там сидели такие, как он.

На Фрета он вылез и стал подниматься в квартиру. Только сейчас Яша понял, как сильно ушибся. Он ставил сперва на ступеньку ногу здоровую, а больную подтаскивал. Всякий раз, когда он ее от ступеньки отрывал, начинало колоть и дергать возле пятки. Яша постучался, но Магда не отворила. Он постучал сильней. Неужели так обозлилась? А может быть, наложила на себя руки? Он ударил кулаком и подождал. Ключа с собой у Яши не было. Он приложил ухо к двери и услыхал скрипучий голос попугая. Яша вспомнил про отмычку. Она наверняка все еще в кармане. Однако сейчас он испытывал отвращение к этой железке, доставившей ему нынче ночью столько неприятностей… Тем не менее он ее достал и сразу дверь отпер. В квартире никого не оказалось. Кровати в спальне были застелены, но было не понять, остались ли они так со вчера или Магда застелила их сегодня утром. Сперва Яша заглянул в каморку к попугаю, вороне и обезьянке. Вся троица казалась встревоженной и взбудораженной, при этом каждый пытался ему словно бы что-то сказать. Голодны или не напоены они не были — в клетках было достаточно корма и воды. В открытое окошко шел свежий воздух. «Яша! Яша! Яша!» — заскрежетал попугай, после чего приоткрыл кривой клюв и с какой-то птичьей обидой искоса уставился на Яшу, причем Яше показалось, что попугай собирается сказать: «Ты вредишь себе, а не мне… Я-то всегда заработаю свои пару зерен…» Обезьянка прыгала взад-вперед. На маленькой с морщинками вокруг карих глаз плосконосой ее рожице застыли опечаленность и встревоженность старичка, которого неким заклятьем превратили в карлика, в ребенка, в зверушку, но который, несмотря на это, не утратил своей былой значительности. Она, казалось, вопрошала: «Ты что, все еще не понял про суету сует?» Ворона хотела что-то изречь, но у нее выходило какое-то очеловеченное карканье и словно бы передразнивание. Яше показалось, что она насмехается, укоряет и поучает… «Ну, и что с вами станет? — сказал Яша. — Зачем я вас впутал в такие неприятности?» Он вспомнил про лошадей. Те стояли в конюшне. За ними ходил дворник Антоний. Яша вдруг заскучал по Вороной и Сивой — Персти и Пыли. Они тоже узнали от него кривду — в такой денек им бы пастись на зеленой травке, а не задыхаться в стойле…

Яша вернулся в спальню и в чем был улегся на постель. Он собирался сперва разуться и приложить холодный компресс, но почувствовал себя слишком усталым, чтобы что-то делать. Закрыв глаза, он лежал в оцепенении.

2

Как тяжело он спал, Яша понял, когда проснулся. Он открыл глаза, но не мог сообразить, кто он, где находится и что вообще произошло. В наружную дверь стучались, и, хотя Яша прекрасно стук слышал, ему не приходило в голову пойти открыть. Нога сильно болела, однако это он тоже не сознавал. Все в нем словно бы одеревенело, но он тем не менее знал, что сейчас все припомнит, и, удивляясь собственной неподвижности, словно бы отдыхал. В дверь застучали снова, и до него вдруг дошло, что надо идти отпирать. Он сразу все вспомнил. Но кто это? Магда? У Магды есть ключ… Какое-то время он еще лежал. Наконец, собравшись с силами, встал и пошел к двери. Шагнуть левой ногой не получалось. Она, как видно, распухла, поскольку ботинок стал тесен, а ступня горела. За дверью стоял Вольский в светлом костюме, белых штиблетах и соломенной шляпе. Он был какой-то желтый, встревоженный и невыспавшийся. Черные семитские глаза взирали на Яшу с дружелюбной насмешкой, как будто Вольский знал, чем тот занимался ночью и что ему приключилось. Яша сразу вспылил:

— В чем дело? Чему вы улыбаетесь?

— Я не улыбаюсь. У меня депеша из Екатеринослава.

И достал телеграфный листок. Яша почему-то обратил внимание, что пальцы и ногти Вольского желты от табака. Он взял телеграмму. Екатеринославский театр предлагал двенадцать выступлений на неплохих условиях. Директор просил незамедлительно ответить. Яша с Вольским перешли в комнату, причем Яша изо всех сил старался не подволакивать ногу.

— Где Магда?

— Ушла за покупками.

— С чего это вы вдруг одеты?

— Разве обязательно ходить голым?

— Но с утра вы не бываете в костюме и при галстуке. А кто порвал ваши брюки?

Яша вздрогнул.

— Где?

— Вот. К тому же вы перемазались. Подрались с кем-нибудь, что ли?

Яша только сейчас заметил, что брюки на левой ноге у колена порваны и перепачканы известью. Он мгновение молчал.

— На меня напали хулиганы.

— Когда? Где?

— Вчера ночью. На Гусиной.

— А что вы там в это время делали?

— Навещал знакомых.

— Откуда вдруг хулиганы? Каким образом они порвали ваши брюки?

— Хотели ограбить.

— В котором часу?

— В час ночи.

— Вы обещали рано ложиться, а сами шатаетесь допоздна и деретесь со всяким сбродом. Сделайте одолжение, покажите, как вы ходите.

Яша обозлился:

— Вы мне не отец и не воспитатель.

— Верно. Но у вас есть имя и репутация. Я вложил в вас не меньше, чем отец. Когда вы открыли дверь, я сразу заметил, что вы хромаете. Подверните-ка штанину или лучше даже снимите брюки. Вы ничего не добьетесь, пытаясь меня обмануть.

— Я вообще больше не хочу ничего добиваться.

— Вероятно, вы были пьяны.

— И заодно убил несколько человек, — съязвил Яша.

— Ха?.. За неделю до премьеры. Наконец-то к вам пришла большая слава. Если выступить в Екатеринославе, вся Россия распахнется перед нами. А вы шляетесь по ночам Бог знает где. Пожалуйста, подверните брючину. Повыше! Кальсоны тоже.

Яша повиновался. Под коленом лиловел кровоподтек и была основательно содрана кожа, а кальсоны перепачканы кровью. Вольский глядел с нарастающим неодобрением.

— Что они с вами делали?

— Пинали.

— Штанина вся в извести. А тут? Пониже? Навоз?

Яша молчал.

— Почему вы не приложили холодную воду или еще чего-нибудь?

Яша не ответил.

— Где Магда? Она в это время никогда не уходила.

— Господин Вольский, вы не следователь, и я не в полиции. Не устраивайте мне допросов!

— Я не ваш отец, я не следователь, но отвечаю за вас тем не менее я. Не в обиду будь сказано, доверие оказывают мне, а не вам. Прежде чем прийти ко мне, вы были обыкновенным штукарем, за гроши выступавшим на ярмарках. Это я вытащил вас. Теперь же, когда близок триумф, вы напиваетесь или черт знает что еще делаете. Следовало начать репетиции уже на прошлой неделе, а вы даже не появились в театре. По всей Варшаве висят афиши, где сказано, что вы переплюнете всех маэстро мира, а вы калечите ногу, не зовете врача и со вчерашнего дня не раздевались. Так выглядит правда! Вы, по-моему, прыгали из окна, — изменил тон Вольский.

Мурашки забегали у Яши по спине.

— Почему из окна?

— Потому что, наверно, покидали даму… Похоже, не ко времени явился муж… Мы тоже кое-что понимаем… Я — старый куродав… Извольте раздеться и лечь в постель. Вы обманываете только себя. Я пошлю за доктором. Во всех газетах сегодня о вашем сальто на проволоке. Только об этом и говорят. А вы что устраиваете? Если провалитесь, всему конец.

— До премьеры заживет.

— Возможно — да, а возможно — нет… Извольте-ка раздеться. Если вы прыгали, я хочу поглядеть на всю ногу.

— Который час?

— Без десяти одиннадцать.

Яша собрался что-то сказать, но в этот момент у входной двери послышалась возня с ключом. Это была Магда. Она вошла, и Яша изумленно вытаращился. На Магде было праздничное платье, прошлогодняя соломенная шляпка с цветами и вишенками и высокие ботинки. Она смахивала на крестьянку, приехавшую в город наниматься в прислуги. За ночь Магда осунулась, почернела и словно бы постарела. Лицо ее было в коростах и лишаях. Увидев Вольского, она растерялась и попятилась. Вольский снял шляпу. Волосы прилегали к его черепу слипшимся париком. Он покачал головой. Черные глаза глядели то на Яшу, то на Магду с отцовской озабоченностью. В них была приятная влажность и что-то печальное, как бывает иногда у хронических больных, которым хочется, чтобы их считали здоровыми. Нижняя губа беспомощно и озадаченно отвисла.

3

— Панна Магда, — спустя минуту заговорил Вольский тоном человека, без особой охоты читающего мораль. — Мы договорились, что вы будете за ним приглядывать… Это ребенок… Художники, они же дети малые, а иногда даже хуже… Глядите, что он себе наделал!..

— Господин Вольский, успокойтесь! — прервал его Яша.

Магда молчала, тупо глядя на Яшину голую ногу и ссадину возле коленки.

— Где ты с утра пропадаешь? — спросил Яша и сразу спохватился, что этим вопросом обнаружил, что не ночевал дома. Но исправлять ошибку было поздно. Магда дернулась, ее зеленые кошачьи глаза посветлели и стали злыми.

— Потом отчитаюсь…

— Что между вами происходит? — спросил Вольский, словно пожилой родственник. И, не дожидаясь ответа, сказал: — Я все-таки схожу за доктором. Прикладывайте холодные компрессы. Йод у вас есть? Если нет, я принесу из аптеки.

— Пане Вольский, мне не нужен никакой доктор! — сказал Яша жестко.

— Отчего же? Через шесть дней представление. Люди заранее купили билеты. Половина мест продана.

— К представлению я буду в порядке.

— Но нога сама не заживет. Почему вы боитесь доктора?

— Мне надо сегодня кое-где быть… Потом пойду к доктору…

— Какое «быть»?! С такой ногой не гуляют.

— Ему приспичило к потаскухе! — зашипела Магда. Губы ее затряслись, глаза метнулись куда-то в сторону. Впервые Магда — молчаливая, стеснительная Магда — позволила себе такое да еще при чужом человеке. Слова ее, хотя и не были громкими, прозвучали криком. Вольский поморщился, словно проглотил что-то неприятное.

— Я не собираюсь вмешиваться в ваши дела… И не только не собираюсь, но даже не имею на это права. Однако всему свое время… Годы ждали мы этого дня. У вас сейчас есть все, чтобы стать знаменитым и упрочить свое положение… Не складывайте, как говорится, оружие за час до победы.

— Я ничего не складываю.

— Заклинаю вас, позвольте мне позвать врача.

— Нет.

— Нет так нет. Я импресарио уже лет тридцать и насмотрелся, как артисты совершают самоубийство. Годами карабкаются к вершине, а когда она вот-вот, срываются и ломают себе все что могут… Почему — не знаю. Просто так. Потому что им хочется обратно в безвестность… Что мне сказать Кузарскому? Он не перестает меня спрашивать. В театре по вашему поводу целый скандал… А что ответить директору из Екатеринослава? На депешу полагается отвечать.

— Я скажу завтра.

— Когда завтра? Что вы будете знать завтра, чего не знаете сегодня? И какой смысл в ваших ссорах друг с другом? Вам же вместе работать. Надо репетировать, как это бывало всегда. В этом году даже больше, чем прежде. Разве что вы хотите доставить удовольствие недоброжелателям и с треском провалиться.

— Все будет в порядке.

— Что ж, будет как будет. Когда мне прийти?

— Завтра.

— Завтра с утра я тут. Но заклинаю вас обоих — не запустите ногу. Ну-ка сделайте шаг, поглядим, как вы ходите. Вы же хромаете! Меня не обманешь! Вы или вывихнули что-то, или сломали. Нужны горячие ванночки. На вашем месте я бы не стал ждать до завтра. Врач может наложить гипс. Что тогда делать? Публика разнесет театр. Вы же знаете, что за публика в летних театрах. Это не опера, где на авансцену выходит директор и говорит уважаемым зрителям, что у примадонны заболело горло. Тут чуть что — швыряют тухлые яйца. И камни тоже…

— Я сказал — все будет в порядке.

— Что ж, будем надеяться. Иногда я сожалею, что не торгую селедкой…

И Вольский поклонился Яше с Магдой. В прихожей он еще что-то пробормотал. Потом вышел и хлопнул дверью.

«Поляк, а блажит как еврей», — подумал Яша. Ему вдруг почему-то стало смешно, и он уголком глаза взглянул на Магду: «Она не ночевала дома. Всю ночь где-то шлялась. Но где? Неужели она способна так мстить?» Его охватили ревность и отвращение. «Я ее выпорю, скотину!» Ему захотелось на нее кинуться, схватить за волосы, волочь по полу и кричать: «Где ты была?! Где?! Где?!» Но он взял себя в руки. Ему показалось, что с каждой секундой сыпь на Магдином лице густеет. Это в ней кипела ненависть… Яша сжал кулаки, наклонил голову и уставился на свою босую ногу. Главная беда не наверху, а внизу… Потом зло глянул на Магду:

— Принеси воды из крана.

— Сам принеси.

Она разрыдалась и выбежала, хлопнув дверью так сильно, что задрожали стекла.

«Пожалуй, прилягу на полчасика», — решил Яша. Он пошел в спальню и растянулся на постели. От стояния поврежденная нога одеревенела, и он с трудом ее выпрямил. Яша лежал и глядел на небо в окне. Высоко летела птица. Величиной она казалась не больше ягоды. На какой высоте она летит? И что случится, если это Божье творение повредит ногу или крылышко? У них ведь только один выход — смерть. Так и у человека. Смерть — это метла, выметающая всякое зло, всякое безумие, всякую нечистоту. Яша закрыл глаза. В ноге что-то пульсировало и дергало. Он хотел было снять ботинок, но шнурок запутался и затянулся в узел. Отек внутри ботинка увеличивался. Яша чувствовал, что стопа над пальцами набрякла и стала мягкой как подушка. А если случится антонов огонь? Возможно даже, придется отнять ногу. Нет! Лучше умереть! «Кончились мои семь тучных лет!.. Им нельзя доверять!» — сказал он себе, не понимая, кого имеет в виду: женщин, гоев или тех и других вместе. Наверняка в Эмилии тоже сидит дьявол. На какой-то миг голова стала пустой, и Яша погрузился в теплоту и усталость, какие наваливаются перед тем как заснуть. Ему стало мерещиться, что сейчас пасхальная ночь первого седера и отец говорит: «Ты знаешь? Я потерял грош!..» — «Папа, о чем ты? Пасха же!..» — «Ой, это я опьянел от четырех стаканчиков…» Сон продолжался несколько секунд. Яша вздрогнул и очнулся. Отворилась дверь, и вошла Магда, неся миску с водой и салфетку для компресса. Она метнула на него колючий злобный взгляд, а Яша сказал:

— Магда, я люблю тебя…

— Выродок! Прощелыга! Убийца!

И снова разрыдалась.

4

Яша прекрасно понимал, что то, что он собирается сделать, чистое безумие, но он не мог не поехать к Эмилии. Он был словно загипнотизирован и выполнял чужую волю. Эмилия его, наверно, заждалась, и ее нетерпение действовало на него как магнит. Магда снова куда-то ушла. Он понимал — сегодня у него еще есть возможность встретиться с Эмилией. Завтра может оказаться поздно… Он встал, решив не обращать внимания на ногу и боль; надо было побриться, помыться, переодеться. «Нам с ней необходимо все обсудить, — сказал он себе, — нельзя оставлять ее в неопределенности…» Он собрался бриться, но бритва куда-то запропастилась. У Магды была привычка все куда попало распихивать. После каждой уборки было чего-то не доискаться. Галстук Магда умудрялась сунуть в печку, домашние туфли под подушку. «Деревня она и есть деревня!» — подумал Яша. Он надел свежую рубашку, но из манжеты выскочила запонка и сразу куда-то исчезла. По-видимому, закатилась под шкаф. Однако Яше было не нагнуться. Где-то лежали еще запонки, но где? Магда даже деньги невесть куда засовывала, и они обнаруживались спустя месяцы. Яша лег на пол и стал шарить под шкафом тростью. Это вызвало нестерпимую боль в ноге. Вдобавок схватило живот. «Снова черти взялись за меня, — пробормотал Яша. — Кругом незадача…»

Магда вернулась. Сейчас на ней уже не было праздничного платья. Она, как видно, ходила на базар за покупками, ибо в руке держала корзинку, из которой торчала куриная нога.

— Куда пошел? Я собираюсь варить обед.

— Вари его для себя.

— К потаскухе из Песков тебе спешно?

— Куда хочу, туда иду.

— Между нами все кончено! Я сегодня же уезжаю домой, слышишь, еврей паршивый!

Ее словно испугали собственные слова: она застыла с разинутым ртом и подняла руку, как будто заслоняясь от удара. Яша побледнел.

— Ну всё, это конец.

— Да, конец. Ты черта во мне будишь!..

Она отшвырнула корзинку и заголосила, словно ее били палкой или пороли. Курица с окровавленной шеей лежала в корзинке среди лука, свеклы и картошки. Магда выбежала на кухню, и оттуда донесся удушливый кашель, словно она подавилась или ее рвало. Он стоял, все еще держа трость, которой шарил под шкафом. Затем почему-то перевернул курицу и к ее шее положил свеклу. Он снова стал искать запонку. Ему захотелось было выйти на кухню и посмотреть, что делает Магда, но он не пошел. «Эмилия скоро скажет то же самое, — подумал Яша. — Все рушится как карточный домик…»

Тем не менее он кое-как оделся. Минуя коридор, услыхал за закрытой дверью, что Магда чистит кастрюлю. Спустился, ковыляя и при каждом шаге ощущая боль, по ступенькам. Еле добрел до цирюльни, но там никого не оказалось… Он звал, топал здоровой ногой, колотил в стенку, однако никто не появился. «Всё бросают и уходят, — буркнул он себе под нос. — Вот она, Польша! И еще обижаются, что их разорвали на части… Наверно, этот болван пошел играть в карты. Что ж, приду небритый. Пусть видит, в каком я состоянии». Яша стал ждать извозчика. Ни один не появлялся. «Вот страна, — бормотал он. — Единственное, что они умеют, — это каждые несколько лет восставать и бренчать кандалами…» Он доплелся до Длугой, там была цирюльня, и Яша вошел. Парикмахер стриг клиента.

— Когда бочка набита капустой, больше, чем есть, не вопхнешь, — разглагольствовал парикмахер. — Капуста не лен, ее не надавишь и не умнешь. Если бочка полная, значит полная. Но всего хуже, проше пана, тесто. Мне известен случай с одной дамой, которая собралась испечь пирог для своей мамы. Она замесила тесто, положила дрожжи и что там еще полагается, но потом надумала везти тесто к матери на Прагу и пироги печь там. В ее собственной печке то ли была плохая тяга, то ли что-то дымило, то ли что-то еще похуже. Она уложила тесто в корзинку, накрыла тряпками и села в омнибус. В омнибусе было жарко, тесто стало подходить и полезло из корзинки как живое. Она хотела втолкнуть его обратно, куда там! С одной стороны она его впихивает, с другой — оно вылезает. Тряпки сползли, а корзинку расперло так, что казалось, она вот-вот лопнет. По-моему, она и в самом деле лопнула…

— Неужто у теста такая сила? — спросил тот, кого стригли.

— Конечно, проше пана! В омнибусе заварилась каша. Там как раз было несколько шутников и…

— Наверно, эта мадам переложила дрожжей.

— Тут дело не столько в дрожжах, сколько в теплоте. Был жаркий летний день, ну и конечно…

«Что они несут? Он же врет; корзинка лопнуть не может, — думал Яша. — Зато мой ботинок вот-вот лопнет! Опухоль ведь тоже растет. Но почему этот скот не обращает на меня внимания? А вдруг — я других вижу, а сам невидимый?..»

— Долго еще ждать? — спросил Яша.

— Пока не достригу, проше пана, — ответил парикмахер вежливо, но язвительно. — У меня только пара рук. Ногами я, проше пана, стричь не умею, а если бы даже умел, на чем бы я тогда стоял? На голове? Я прав, пане Мечислав?

— Безусловно, — ответил клиент. Это был коренастый широкий мужчина с большой головой, мощным загривком и блондинистым ежиком, напомнившим Яше свиную щетину. Он повернулся и небрежительно глянул на Яшу. Глаза, глубоко посаженные между низким лбом и жирными скулами, были водянисто-голубые, маленькие. Казалось, брадобрей и клиент против Яши сговорились.

«Что я им сделал? — подумал Яша. — Злость у них всегда наготове… только ищут повода… А в воскресенье побегут в костел разглагольствовать насчет любви… И я, негодяй, готов был перейти в их веру… Что ж, поговорю с ней напрямик! Не желаю быть заодно с такими… Достаточно они жгли и жарили нас в Испании и повсюду… — Яше показалось странным, что он до сих пор об этом не думал. — Не могу ни на что решиться, вот в чем беда!..»

Все же он подождал, пока парикмахер дострижет клиента и нафабрит тому кончики усов. Едва клиент ушел, у парикмахера сразу изменилось настроение, и он принялся дружелюбно и доверительно болтать с Яшей:

— Славный денек, а? Лето, настоящее лето! Люблю лето. И зачем кому зима? Холод, простуды! Иногда летом бывает жарковато и потеешь, но это не страшно. Вчера я ходил в купальню на Вислу и один тип утонул прямо у меня на глазах.

— В купальне?

— Решил показать себя и поплыл из мужской в дамскую. Приглядел издали какую-то шлюху или зачем-то еще. Но его, конечно, не подпустили, потому что женщины купаются безо всего. Такая вот история. Разве разумно платить черт-те за что жизнью? Когда его вытащили, казалось, он спит. Я не мог поверить, что он мертвый. Ради того, чтобы показать себя, поплатиться жизнью…

— Да, мы, мужчины, сумасшедшие…

5

«Сегодня же надо все решить, — говорил себе в пролетке Яша. — Сегодня мой Судный день!..» Чтобы собраться с мыслями, он закрыл глаза. Однако миновались улица за улицей, а Яша ни к какому выводу не приходил. Снова слышал он звуки города, снова вдыхал его ароматы. Кучера кричали, кнуты хлопали, дети галдели. С базаров и дворов с теплыми дуновениями ветра долетали запахи навоза, сточных канав, жареного лука, убоины. Рабочие удаляли деревянные тротуары, заменяли булыжник брусчаткой, ставили газовые фонари, копали рвы для телефона и канализации. Земле выдирали потроха. Когда Яша открывал глаза, ему казалось, что пролетку внезапно потащило вкось и он вместе с ней сейчас рухнет в глинистую или песчаную пропасть. Фундаменты поедут, дома провалятся, а всю Варшаву постигнет судьба Содома и Гоморры. Возможно ли было что-то обдумать в такой обстановке? Извозчик миновал синагогу на Гнойной. «Когда я тут был? — растерянно подумал Яша. — Сегодня? Вчера?» Оба дня соединились, смешались в один. Молитвы в талесе и тфилн, благочестие, открывшееся ему, казались сейчас небывшими и похожими на сон. «Ну и впутался я в историю! Нервы совсем никуда не годятся!» Пролетка подкатила к дому Эмилии, и он протянул вознице вместо двадцати грошей золотую монету. Тот стал отсчитывать сдачу, но Яша махнул рукой. «Он же бедняк, пусть заработает. А мне надо иметь перед небесами хоть какие-нибудь заслуги…» Он потихоньку поднялся по лестнице. Нога чувствовалась, но не сильно. Он позвонил. Дверь отворила Ядвига. Улыбаясь, она доверительно сказала:

— Госпожа ждет… Со вчерашнего дня…

— Что нового?

— Ничего. Хотя нет! Помните, я рассказывала про старого помещика Заруского и его глухую прислугу, мою приятельницу. К ним сегодня под утро вор забрался…

У Яши пересохло во рту:

— И украл деньги?

— Нет, испугался и сбежал. С балкона прыгнул. Ночной сторож видел, как он убегает. Что там творится, не спрашивайте! Старый поднял скандал! Прямо ужас! Хотел мою товарку рассчитать. Пришли из полиции. Она плачет. Тридцать лет в доме!..

Ядвига говорила с каким-то злорадством. Неприятности подруги явно доставляли ей удовольствие. Глаза были полны ехидства, какого Яша прежде не замечал.

— Да, в Варшаве воров хватает…

— А там лежат знаете какие закладные!.. Пожалте в гостиную. Я доложу госпоже.

Яше показалось, что Ядвига по сравнению с позавчерашним днем даже моложе выглядит. Она словно бы летала. Он вошел в гостиную и сел на диван. «Нельзя, чтоб они видели, что у меня что-то с ногой!.. Если заметят, скажу — упал. Или лучше начну с этого. Будет не так подозрительно…» Яша полагал, что Эмилия появится сразу, но она сегодня медлила больше обычного. «Отыгрывается за то, что я вчера не пришел…» — подумал Яша. Наконец послышались шаги. Появилась Эмилия, и он снова увидел на ней светлое платье, вероятно, из тех, которые она носила прежде. Он встал, но навстречу ей не двинулся.

— Какое платье!

— Вам нравится? — Эмилия поворотилась спиной, и Яша воспользовался этим, чтобы подковылять.

— Просто великолепное.

Эмилия снова повернулась к нему:

— А я боялась, вам не понравится. Но куда вы вчера запропали? Я из-за вас всю ночь глаз не сомкнула.

— Что же вы делали всю ночь?

— О, что делают, когда не спится? Читала, ходила по комнате. В голову лезли ужасные мысли. Я решила, что…

И Эмилия оборвала фразу.

«Как она могла читать, если в окнах было темно?» — подумал Яша. Он хотел было сказать это, но, чтобы не выдать себя, не сказал. Она смотрела на него с любопытством, обидой, любовью. По каким-то неуловимым признакам, по каким-то мелочам он понял — она жалеет, что отпустила его в ту ночь огорченным и хочет исправить ошибку. Эмилия свела брови, словно пытаясь угадать Яшины мысли. Он глядел на нее, на ее платье, и ему показалось, что она стала старше — не на день, а на годы, как это бывает с очень огорченными людьми.

— Вчера со мной случилась неприятность, — сказал Яша.

Эмилия побледнела:

— Что такое?

— Повредил на репетиции ногу.

— Я вообще удивляюсь, что вы еще живы, — сказала она озабоченно и тихо. — То, за что вы беретесь, выше человеческих сил. Когда есть талант, его не следует растрачивать да еще за столь скромное вознаграждение. Вас явно недооценивают.

— Верно, я слишком стараюсь, но такая уж у меня дурацкая натура.

— Что ж, это и наказание и благо… Вы были у доктора?..

— Пока нет.

— Чего вы ждете? Вот-вот премьера.

— Помню.

— Садитесь же. Я как знала. Вы собирались быть вечером и не пришли. Не пойму отчего, но я всю ночь не спала. Проснулась в час ночи и уже не сомкнула глаз. Меня не оставляло странное чувство, что ты в опасности. — Она внезапно перешла на «ты». — Я убеждала себя, что это глупо, но, как я ни стараюсь не быть суеверной, избавиться от своих предчувствий не могу. Что же произошло? Когда?

— Как раз вчера ночью.

— В час?

— Около этого.

— Я чувствовала! Хотя почему, не понимаю. Я села в постели и стала за тебя молиться. Галина тоже проснулась и пришла ко мне. Между нами странная связь. Если не сплю я, она не спит тоже, хотя я стараюсь не шуметь. Что же было? Ты прыгал?

— Да.

— Надо немедленно посоветоваться с врачом, и, если он скажет не выступать, придется не выступать. С этим не шутят, особенно в твоем случае.

— Театр обанкротится.

— Пусть. Никто не застрахован от неприятностей. Если б мы были вместе, я за тобой бы присмотрела. Ты неважно выглядишь. Ты, кажется, постригся?

— Нет.

— А впечатление, что постригся. Знаешь, уже несколько дней я не могу отделаться от странного предчувствия. Не пугайся, я не жду какой-то большой неприятности, но что-то меня гнетет. Я пытаюсь себя ободрить — не получается. Когда сегодня утром ты не дал о себе знать, я вовсе была в смятении. Даже решила ехать к тебе и еще Бог знает что. Как можно такое объяснить?

— Объяснить нельзя ничего.

— Разреши, я погляжу твою ногу?

— Потом, не сейчас.

— Лучше бы сейчас, дорогой. Потом мне хотелось бы поговорить с тобой о важных вещах.

— Давай поговорим сразу.

— Надо уточнить наши планы. Возможно, то, что я скажу, покажется тебе неубедительным, но мы оба уже не дети. Я просто больше не могу находиться в ожидании и неопределенности. Я буквально заболеваю от этого. По природе я натура не беззаботная, мне необходимо знать что и как. Галине, чтобы снова не потерять полгода, надо учиться. Ты даешь тысячи обещаний, но все остается как было. Сейчас, когда ты же сам открыл Галине наши намерения, она не оставляет меня в покое. Девочка умна, но ребенок есть ребенок. Конечно, сейчас, когда тебе больно, не следовало бы заводить подобных разговоров, но не могу тебе передать, чт о я испытываю. Кроме того, я очень скучаю… Едва за тобой закрывается дверь — начинается пытка. На меня находит странная неуверенность, как если бы я очутилась на льдине, которая в любой момент может растаять, и я окажусь в воде. Мне даже кажется, что я стала вульгарной и потеряла всякий стыд…

Эмилия умолкла. У нее дрожали губы. Она стояла, поникнув головой и опустив глаза, точно обескураженный и необычайно устыженный человек.

— В чем дело? Ты говоришь о близости? — спросил Яша, мгновение поколебавшись.

— Обо всем вместе…

— Что ж, всё и решим.

6

— Каждый раз ты говоришь «всё решим». Разве так много надо решать? Если мы едем, я должна ликвидировать квартиру и продать мебель. За это, наверно, можно что-то получить, но все стоит не так уж много, и правильней, я думаю, увезти все в Италию. Это конкретные дела, которыми надо заняться. От разговоров толку мало. Придется еще хлопотать о паспортах — русские придумывают всяческие сложности. Надо назначить неделю и день отъезда. Немаловажен и вопрос денег. Я с тобой до сих пор об этом не говорила — потому что это для меня ужасно неприятная тема. Когда приходится произносить слово «деньги», кровь бросается мне в лицо (Эмилия и вправду покраснела), но без них ничего не получится. Еще мы говорили… то есть ты обещал… обратиться в католичество… Конечно, это формальность, человек не обретает веру оттого, что его кропят водой. Но иначе мы не сможем пожениться… Я говорю так, будучи уверена, что ты давал свои обещания всерьез. Если нет, зачем самих себя морочить? Мы уже не дети.

Эмилия умолкла.

— Я все говорил всерьез — ты это знаешь.

— Ничего я не знаю. Да и что мне вообще о тебе известно? Иногда кажется, себя я тоже уже не знаю. Когда мне о подобном приходилось слышать, я всегда обвиняла женщину. У тебя ведь есть жена, хотя ты ей неверен и живешь как вольная птица. Я тоже не без греха, но я верна церкви. С католической точки зрения принявший нашу веру рождается заново и все прежние узы больше его не обязывают. Я не знаю твоей жены и не хочу ее знать. Другое дело, что вы бездетны, а брак без детей как бы брак наполовину. Я уже не так молода, но иметь детей еще могу и хотела бы подарить тебе ребенка или даже двух. Ты будешь смеяться, но даже Галина об этом мечтает. «Когда вы с дядей Яшей поженитесь, — сказала она, — мне хочется братика и сестричку…» Человек таких способностей, как ты, должен оставить наследника… Мазур — хорошая польская фамилия.

Яша сидел на диване, Эмилия опустилась визави в шезлонг. Он глядел на нее, она — на него. Он вдруг понял, что больше откладывать нельзя. Чт о он собирался сказать, должно быть незамедлительно сказано. Однако он все еще не решил, что скажет и как поступит.

— Эмилия, мне надо кое о чем поставить тебя в известность.

— Говори, я слушаю.

— Эмилия, у меня нет денег. Все мое имущество состоит из дома в Люблине, но я не могу отнять его у жены.

Эмилия на мгновение как бы ушла в себя.

— Почему ты до сих молчал? Из твоих слов следовало, что деньги проблемы не составят.

— Я рассчитывал достать. В случае успеха новой программы я надеялся на заграничный ангажемент. К нам наезжают оттуда люди…

— Прости, но план был не такой. Почему ты думаешь, что тебя пригласят в Италию, а не во Францию или Америку? Не странно ли — мы поженимся, ты будешь в одном месте, а мы с Галиной — в другом? Ей ведь надо пожить на юге. Зима, скажем в Англии, погубит ее. Еще ты собирался год отдыхать и поучить европейские языки. Если начнешь гастроли в Европе, не зная языков, к тебе будут относиться не лучше, чем в Польше. Ты не помнишь, что говорил сам. Мы собирались купить дом и сад возле Неаполя — таков был наш план. Я не хочу давать тебе советов, но, если ты думаешь утвердиться в своих намерениях, необходим ясный план. Жизнь ото дня ко дню — экспромты, как вы, актеры, это называете, — принесла тебе довольно вреда. Ты же сам говорил…

— Это так. Но надо тем не менее достать денег. Во сколько нам все обойдется? То есть, я имею в виду, каков минимум?

— Мы и это много раз обсуждали. Нам понадобится по меньшей мере пятнадцать тысяч рублей. Больше — лучше.

— Я это достану.

— Но как? Насколько мне известно, деньги в Варшаве с неба не падают. Мне казалось, ты уже располагаешь необходимым капиталом.

— Нет. У меня ничего нет.

— Это для меня новость. Не думай, что мое отношение к тебе из-за этого изменится, но наши планы не могут оставаться прежними. Я уже сообщила кое-кому из близких людей, что собираюсь за границу. Галина не может вечно сидеть дома. Девочке надо учиться. Пожениться мы с тобой здесь не можем. Это доставит неприятности и тебе и мне. У тебя тут семья и кто знает что еще. Хотя я и не сплю по ночам из-за твоей жены, но, если уехать за границу, все отдалится. Отнять мужа у жены, зная, что она станет из-за меня убиваться, — такого я себе позволить не могу!

И отрицательно мотнула головой, что было похоже и на решительное несогласие, и на нервный тик.

— Я деньги достану.

— Как? Ограбишь банк?

Вошла Галина.

— Ой, дядечка Яша!

Эмилия свела брови.

— Сколько раз было сказано, что полагается стучать! Тебе уже не три года.

— Раз я помешала, я пойду.

— Ты не помешала, — сказал Яша. — У тебя красивое платье!

— Что уж красивого? Я из него выросла. Но оно белое, а белый цвет я люблю. Мне хочется, чтоб наш дом в Италии тоже был белый. Разве нельзя, чтобы крыша была белая? Это же замечательно — дом с белой крышей!

— И чтобы трубочист был белый? — спросил Яша.

— А почему нет? Сажу тоже можно покрасить. Я читала, что, когда выбирают папу, из трубы в Ватикане идет белый дым. Раз дым бывает белый, почему сажа не может?

— Хорошо-хорошо! Всё сделают по-твоему! А пока ступай к себе. Мы говорим о делах, — сказала Эмилия.

— О каких же? Не смотри так сердито, мама, я ухожу. Я собиралась только попить. Но пока я не ушла, мне хочется сказать, что вы, дядечка Яша, по-моему, в плохом настроении. Что случилось?

— В простокваше лодка утопилась!

— Что? Какое смешное выражение!

— Это еврейская поговорка.

— Вот бы знать еврейский! До чего же охота знать все языки: китайский, татарский, турецкий. Говорят, у животных тоже свои языки. Я один раз проходила мимо Гжибовской площади. Евреи так смешно выглядели в своих длинных капотах и с черными бородами. Что это такое — еврей?

— Кому сказано, ступай к себе! — Эмилия повысила голос.

Галина повернулась уходить, но постучали в дверь. На пороге стояла Ядвига.

— Какой-то человек желает говорить с пани.

— Кто такой? Что ему надо?

— Не знаю.

— Почему ты не спросила фамилию?

— Он не пожелал себя назвать. С почты, кажется, или что-то вроде…

— Какая-то чепуха, наверно. Секундочку, пойду погляжу.

Эмилия вышла в прихожую.

— Кто бы это мог быть? — забеспокоилась Галина. — Может, это из-за книги, которую я брала в школьной библиотеке и потеряла? Вообще-то я ее не потеряла, просто она упала в канаву, и мне противно было доставать. Я боялась принести ее домой, потому что, если бы мама увидела книжку в таком виде, она бы накричала на меня. Она хорошая, но очень сердитая… И в последнее время какая-то странная. По ночам не спит, а когда не спит она, мне тоже не спится. Я прихожу к ней в постель, мы сидим и разговариваем, словно две потерянные души… Иногда она садится к столику, кладет на него руки и ждет, чтобы столик сообщил ей будущее. Она бывает очень смешная, но я ее ужасно люблю. А ночью она добрая. Мне иногда хочется, чтобы всегда было «ночью» и вы, дядечка Яша, тоже были с нами и чтобы мы втроем проводили время. А может, вы меня сейчас загипнотизируете? До чего охота загипнотизироваться.

— Зачем?

— Так просто! Жизнь такая скучная…

7

— Твоя мама против, а я не стану делать ничего такого, против чего она возражает.

— Но пока ее нету!

— Это делается не быстро. Да ты уже загипнотизирована.

— Как это?

— Ты должна меня любить. Ты всегда будешь меня любить. Ты меня никогда не забудешь.

— Это правда. Никогда! Мне ужасно хочется говорить глупости. Можно я буду говорить глупости? Пока мама не вернулась…

— Говори конечно.

— Почему все не такие, как вы, дядечка Яша? Все надутые, важные, а вы добрый. Я люблю маму, ужасно люблю, но иногда терпеть ее не могу. Когда у нее плохое настроение, она все вымещает на мне. «Здесь не ходи! Тут не крутись!» Один раз я нечаянно уронила вазон, так она не разговаривала со мной целый день. Ночью мне приснилось, что по нашей квартире ездит омнибус с лошадьми, кондуктором и пассажирами. Я страшно удивлялась: зачем это омнибусу ездить по квартире? Куда направляются пассажиры и как он проехал в дверь? А он катит себе, делает остановки, а я думаю: «Если придет мама и такое увидит, она устроит ужасный скандал!» Вот какой дурацкий сон, смех прямо! А я получаюсь виновата… Вы, дядечка Яша, тоже мне снитесь, но, раз вы тоже противный и не хотите меня загипнотизировать, я вам ничего не расскажу.

— Не расскажешь?

— Не расскажу. Мои сны или смешные, или полоумные. Подумаете еще, что я ненормальная. Может, я и вправду ненормальная. Мне в голову приходят такие мысли, что просто ужас. Я хочу их прогнать и не могу.

— Что же тебе приходит в голову?

— Этого рассказывать нельзя.

— Мне можно. Я же тебя люблю.

— Вы только так говорите. А на самом деле вы мне враг. Или, может быть, вы — черт, который прикинулся человеком? Вдруг у вас рога и хвост?

— Угадала. Вот они.

И Яша приставил два пальца ко лбу.

— Ой, не надо… Я ведь бояка. По ночам я от страха прямо умираю. Боюсь привидений и злых духов. У нас была соседка, а у нее — дочка Янинка. Такая хорошенькая, с белокурыми локонами и голубыми глазками. Как ангелок. Вдруг в шесть лет она заболела скарлатиной и умерла. Мама не хотела, чтобы я про это знала, но я все равно все узнала. Я даже видела в окошко, как выносят гробик — маленький, весь в цветах. Ох, смерть так ужасна! Днем я про это забываю, а ночью начинаю думать.

Вошла Эмилия и, поглядев на Яшу с Галиной, сказала:

— Ничего себе парочка.

— Кто это был? — спросил Яша, удивляясь своему вопросу.

— Вы будете смеяться (при Галине Эмилия говорила Яше «вы»), хотя это совсем не смешно. У нас по соседству завелся знакомый. Старый человек по фамилии Заруский, ростовщик и скупец, сидящий на своем золоте. Вообще-то он нам никакой не знакомый, но Ядвига в дружбе с его прислугой, и поэтому он со мной раскланивается. Нынешней ночью его пытались ограбить. Вор забрался через балкон, и ночной сторож увидел, как вор спрыгивает. Сторож за ним погнался, но человек этот сбежал. Сейф ему взломать не удалось, зато он оставил бумажку с адресами квартир, куда собирался залезть. Там оказался мой адрес тоже. Это приходил сыщик, предупредить, чтобы я была поосторожней. Я сказала, что у меня взять нечего, разве что унести картину или ковер. Странная история, правда?

У Яши заколотилось сердце:

— Зачем он оставил бумажку с адресами?

— Как видно, потерял.

— Что ж, придется быть настороже.

— Как это сделать? Варшава — просто воровское гнездо… Галинка, ступай к себе.

Галина нехотя встала.

— Ладно, пойду. Про что мы говорили — секрет, — строго сказала она Яше.

— Ясное дело! Страшная тайна.

— Тогда я пошла. Что поделаешь, если выгоняют. Но вы, дядечка Яша, пока не уходите?

— Нет. Побуду.

— До свидания!

— До свидания!

— Au revoir!

— Au revoir!

— Arrividerla!..

— Иди же, кому сказано, — рассердилась Эмилия.

— Иду, иду.

И Галина вышла.

— Что у нее с тобой за секреты? — спросила полусерьезно, полушутя Эмилия.

— О, чрезвычайной важности!

— Иногда я жалею, что у меня дочка, а не сын. Мальчик не просиживает столько времени дома и не вмешивается в мамины дела. Я ее люблю, но иногда она действует на нервы. Не забывай, что это еще ребенок, не взрослый человек.

— Я с ней и разговариваю как с ребенком.

— Забавная история с этим вором. Неужто он не мог подыскать кого-нибудь побогаче меня? Откуда у них такие сведения? Читают в подворотнях списки жильцов? Но я все же боюсь. Вору недолго стать убийцей. Входная дверь запирается на ключ, но балконная — только на цепочку.

— Ты на третьем этаже. Это высоковато для жуликов.

— Верно. А почему ты знаешь, что Заруский на втором?

— Потому что я и есть вор, — хрипло сказал Яша, пораженный собственными словами. У него перехватило дыхание и потемнело в глазах. В них снова заплясали огненные точки. В Яше словно бы заговорил дибук. Мгновенным током прошило позвоночник. Во рту снова, как перед обмороком, появилась безвкусная влага.

Эмилия, помолчав, сказала:

— Что ж, интересная мысль. Раз ты умеешь уходить в окно, значит, можешь влезть на балкон.

— Да.

— Почему же ты не отпер сейф? Если начал, надо было идти до конца.

— Иногда не получается.

— Ты так тихо говоришь, ничего не слышно…

— Иногда не получается.

— «Не умеешь, не берись», — такова пословица. Смешно сказать, но я почему-то недавно думала, что к Зарускому могут забраться. Все знают, что он держит деньги дома. Рано или поздно их обязательно украдут. Это судьба всех скупцов… Что ж, скопидомство — тоже страсть.

— Разновидность страсти.

— Какая разница? В смысле абсолютном любая страсть равно и бессмысленна, и разумна. Что мы об этом знаем?

— Ничего… Ничего мы не знаем.

Оба замолчали. Наконец Эмилия сказала:

— Что с тобой? Я бы хотела посмотреть твою ногу.

— Не сейчас…

— Почему не сейчас? Каким образом ты упал?

«Она мне не верит. Думает — шучу. Ладно, и так все пропало». Он взглянул на Эмилию, но увидел ее словно в тумане. В комнате, правда, было сумрачно: окна выходили на север и были задернуты гардинами бордового цвета. Все в нем онемело. Мозг как будто опустел и растерял мысли. Яшу охватило странное равнодушие, правильней сказать, равнодушие совершающего преступление или рискующего жизнью человека. Он знал: то, что он сейчас произнесет, станет роковым, но ему уже было все равно.

Он услыхал собственный голос:

— Я повредил ногу, прыгая с балкона Заруского.

Эмилия нахмурилась:

— Сейчас в самом деле не время для шуток.

— Я не шучу. Это правда…

8

В наступившей тишине было слышно, как за окном чирикают птицы. «Самое худшее позади», — сказал себе Яша. Сейчас он избрал наконец некую линию, чтобы одним махом покончить со всей этой историей. Он взвалил на себя слишком многое и должен был разом ото всего освободиться. Яша покосился на дверь, словно собираясь бежать, но потом уже взгляда не отводил и глядел Эмилии в глаза, однако не с вызовом, а с решимостью не позволить себе роскоши страха. Эмилия взирала на него без гнева, со смесью снисходительности и любопытства, и еще во взгляде ее, как у человека, понявшего бессмысленность собственных намерений, было что-то умудренное — как бы некое постижение напрасности и тщетности. Казалось даже, она сдерживается, чтобы не засмеяться.

— Я в самом деле не могу поверить…

— Но это правда. Я был у вашего дома вчера ночью. Хотел вас даже позвать.

— И вместо этого пошли туда?

— Я боялся разбудить Галину и Ядвигу.

— Мне все еще кажется, что вы шутите. Я же легковерная. Меня нетрудно обмануть.

— Я вас и не обманываю. Мне рассказывала про Заруского Ядвига, и я подумал, что это могло бы решить наши сложности. Но я занервничал… Такое, похоже, не для меня…

В глазах Эмилии погасло прежнее выражение.

— И вы пришли признаться в этом, да?

— Вы сами спросили.

— Что я спросила?.. А в общем, все равно… все равно… Если вы не ломаете комедию, я могу вас только пожалеть. Это значит тебя и себя. Если же вы здесь разыгрываете театр, мне остается вас разве что презирать.

— Я не пришел разыгрывать театр.

— Кто вас разберет? Похоже, вы просто не совсем нормальны.

— Возможно.

— Я как раз читала о женщине, позволившей себя увлечь безумцу.

— Это про вас.

Глаза Эмилии сделались неприязненными.

— Видно, мне уж так на роду написано. Стефан, да упокоится его душа в небесах, тоже был не без странностей. Хотя другого сорта. Вероятно, меня тянет к таким.

— Не вините себя. Вы самая благородная из всех, кого я когда-нибудь встречал.

— А кого вы встречали?.. Вышли из грязи, и сами такой… Простите мне эти жестокие слова. Я ведь говорю как есть. Вся вина на мне. Я же все знала, вы ничего не скрывали. В греческой драме есть что-то вроде фатума… как-то там это по-другому называегся… когда человек все знает, но вынужден поступать, как ему предопределено. Он видит бездну, однако должен в нее сорваться.

— Вы в бездну не сорвались…

— Глубже, чем это произошло со мной, пасть невозможно. Будь в вас хоть капля человечности, вы бы избавили меня от этого унижения. Могли бы не приходить. Я бы за вами посыльных не посылала. По крайней мере остались бы воспоминания.

— Я сожалею…

— Вам не о чем сожалеть. Я знала, что вы женаты. Вы признались даже, что Магда — ваша любовница. Не скрыли, что — атеист или как-то там еще выразились… Раз я смогла все это принять, с чего бы меня должен шокировать вор. Забавно, однако, что вы оказались таким никудышным вором.

Эмилия словно бы усмехнулась.

— При случае я мог бы оказаться и неплохим.

— Благодарю за обещание. Просто не знаю, что скажу Галине. — Эмилия изменила тон: — Надеюсь, вы понимаете, что вам следует уйти и больше никогда не появляться. Писать письма тоже не надо. Для меня вы умерли. Я фактически мертва тоже. Но у мертвых, увы, есть окружающие…

— Я и ухожу. Не опасайтесь, что когда-нибудь… — Яша сделал движение подняться.

— Погодите… Вы даже встать не можете… Что вы себе наделали? Вывихнули косточку? Сломали ногу?

— Что-то наделал.

— Как бы там ни было, в этом сезоне выступать вам не придется. Возможно, вы даже покалечились на всю жизнь. Видно, у вас какие-то заслуги перед Господом, раз он взыскивает с вас незамедлительно.

— Я просто недотепа.

Эмилия, низко опустив голову, вдруг закрыла руками лицо. Казалось, она что-то интенсивно обдумывает, даже растирает лоб кончиками пальцев. Когда она отняла руки, потрясенный Яша увидел другого человека. Он не поверил собственным глазам. За эти несколько секунд Эмилия постарела. Под глазами у нее появились мешки. Она словно пробудилась от короткого, но тяжелого сна. Даже прическа казалась растрепанной. Он увидел морщины на ее лбу и седые нити в волосах. Все случилось как в сказке, словно развеялись чары, сохранявшие ее молодой. Даже голос сделался бесцветный и постаревший. Она потерянно глядела на Яшу.

— Зачем вы оставили листок с адресами? И почему там был мой? Неужели… — Эмилия не договорила.

— Я не оставлял никаких адресов.

— Полицейский агент не выдумал.

— Не знаю. Клянусь Богом, не знаю.

— Не клянитесь Богом. Вне всякого сомнения, вы составили список, и он выпал у вас из кармана. Это мило с вашей стороны, что вы и меня не забыли.

Она устало улыбнулась улыбкой, какой обычно улыбаются те, кто переживает катастрофу. В уголках ее глаз сразу появилось множество морщинок.

— Это какая-то загадка. Я в самом деле начинаю сомневаться в собственном разуме.

— Да, вы больной человек.

Вдруг он вспомнил. Он же вырвал листки из записной книжки и скатал их в столбик, чтобы проникнуть в замочное устройство. Наверно, он его уронил… На одном листочке был адрес Эмилии… Кто знает, какие там еще адреса! До Яши вдруг дошло, что этими листочками он сам себя выдал. Возможно, там были адреса Вольского и других импресарио, адреса актеров, театральных директоров, фирм, у которых он покупал реквизит. Не исключено, что даже его собственные имя и адрес. Он частенько выводил их, украшая буквы завитками, хвостиками, росчерками и веточками. Яша не почувствовал страха, но что-то в нем словно бы издевалось: при первом преступлении, на которое он отважился, Яша сразу обнаружил себя. Он оказался из тех неудачников, кто, ничем не поживившись, оставляют неопровержимые улики. Полиция и суды к таким беспощадны. Он как бы снова услыхал слова Эмилии о тех, кто, видя бездну, делает шаг в нее, и ему стало стыдно за свою неумелость. «Значит, домой идти нельзя… Они разнюхают люблинский адрес тоже… И еще нога…»

— Не буду вас больше занимать своей персоной. Мой час пробил! — сказал он и встал. Эмилия тоже встала.

— Куда ты пойдешь? Ты никого не убил…

— Не судите строго, если можете.

Яша, хромая, направился к двери. Эмилия неуверенно пошла за ним, словно бы хотела заступить дорогу.

— Тем не менее надо обратиться к врачу.

— Да. Спасибо.

Казалось, Эмилия хочет еще что-то сказать, но он, хромая, выскочил в прихожую, схватил пальто, шляпу и сам отворил дверь. Эмилия что-то крикнула, он, однако, дверь за собой захлопнул и, забыв про больную ногу, сбежал вниз по лестнице…

Читать далее

Добавить комментарий

Нецензурные выражения и дубли удаляются автоматически. Избегайте повторов, наш робот обожает их сжирать. правила

Скрыть