Гарнитура: Тип 1 Тип 2 Тип 3 Тип 4 Тип 5 Тип 6 Тип 7 Тип 8
Размер: A A A A A A

Онлайн чтение книги Победил Александр Луговой
Глава семнадцатая. ПЕРВЕНСТВО МОСКВЫ

Первенство столицы приближалось. Теперь до него оставались считанные дни. Новый тренер Александра, Завьялов, слегка снизил нагрузку.

Александр был очень занят в журнале. На одной из летучек Лузгин сказал:

— У нас есть раздел «Замечательные спортсмены нашей Родины». Вчера на редколлегии решено в следующем номере поместить большой очерк о Ростовском. Настоящий очерк. Чтобы с его страниц встал человек, боец, воспитатель. Ростовский отдал нам все, что мог. Мы теперь мало что можем сделать для него. Но можем. Вот этот очерк... И напишет его Луговой. Есть другие мнения?

Других мнений не было ни у кого, кроме Александра. Все оставшееся до конца летучки время он провел в смятении. Написать о Ростовском! Это под силу крупному журналисту, писателю, опытному, с именем. А он? Он и не журналист еще. Так, практикант. Куда ему!

После летучки пошел отказываться. Взволнованно объяснил Лузгину причины. Вопросительно уставился на него. Лузгин не прерывал Александра, внимательно слушал. Потом спросил:

— Что, по-вашему, Луговой, самое главное при написании статьи, очерка, да и повести или романа?

Александр подумал.

— Талант, наверное...

— И это. А еще?

Александр молчал.

— Знание того, о чем пишешь, — сам ответил Лузгин на свой вопрос. — Без этого никакой талант не поможет. Надо самому все пережить, понять. Надо все изучить, что относится к эпохе, если, например, это историческое произведение. Алексей Толстой годами изучал царствование Петра. Шолохов родился, жил, воевал вместе со своими героями. Джек Лондон был бродягой, боксером, моряком и путешественником. Да что вы сами не знаете! Так вот, лучше, чем вы, мало кто из пишущих людей знал Ростовского и любил. Вот вы и пишите. Пишите то, что чувствовали к нему. Не гонитесь за биографическими данными, календарными датами. Может быть, у вас пока и мало профессионального умения. Но дело не в этом. Не умение, а душу постарайтесь вложить в этот очерк.

Несколько дней Александр ходил, обдумывал план, начало, конец, советовался с Люсей. Ничего не получалось. Решение, как всегда, подсказал Елисеич.

— Так как писать? — явился к нему со своим традиционным вопросом Александр.

— Дело серьезное, старик, — Елисеич нахмурил лоб, — так просто не могу ответить. Я ведь его мало знал, Ростовского, в смысле лично. Ты хоть расскажи, что он был за человек. Не биографию — это я читал. А вот какой он был.

Александр начал рассказывать. Сначала сухо, все-таки сбиваясь то и дело на биографию. Потом, все больше увлекаясь, заговорил о своих отношениях с Иваном Васильевичем, кем тот был для него, что для него сделал. Он поведал Елисеичу свои беседы с тренером о жизни, о людях, рассказал о последнем напутствии Ростовского, которое он дал своему ученику.

Когда он закончил свой рассказ, Елисеич некоторое время сидел молча, а потом коротко сказал:

— Вот и все, старик.

— Что «все»? — не понял Александр.

— Вот и готов твой очерк. Техника жаль у нас слабая. Был бы магнитофон, я бы включил незаметно, переписал — и все, отдавай машинистке.

— Да нет, — разочарованно протянул Александр, — я же ничего не рассказал. Вот тренировки, потом годы войны, детства я его не знал...

— И не надо! Ты пойми, старик, нужно так писать, чтоб люди не читали о том, о ком ты пишешь, а видели его. Понял? Вот закрыл читатель журнал с твоим очерком и, может, даже не знает, когда Ростовский родился или где школу кончил, но зато чувствует, что был хорошо знаком с этим человеком, что тот не зря жил на земле. Вот из твоего рассказа это видно. Так что теперь валяй, старик, запиши это все. Именно так, как рассказывал.

И Александр сел писать.

Впервые он писал так, что сам не мог оторваться. Не обдумывая заранее, не составляя плана. Слова стекали с пера, выстраивались в строчки, строчки сдваивали ряды, становились в шеренги и превращались в страницы...

Александр начал писать рано утром — днем предстояла тренировка. Но первый раз с тех пор, как стал заниматься спортом, он забыл о занятиях и не пошел.

Он писал и писал. Не перечитывая, не исправляя. Он просто видел перед собой живого Ивана Васильевича таким, каким привык видеть его совсем недавно, каким помнил его и запомнил навсегда — бодрого, веселого даже в болезни, уверенного, точно знающего, что, а главное, для чего надо делать, словно горящего всегда каким-то, тогда еще не ясным Александру, внутренним огнем. Он старался понять и передать главное, чем, по его мнению, можно было определить жизнь Ивана Васильевича. Ростовский спешил. Он все время спешил. Спешил сделать за день то, на что полагалась неделя, в месяц то, на что отводился год. Он не мог мерить время общепринятой мерой. У него были свои сроки, свой предел...

Когда Александр кончил писать, на улице уже зажглись фонари.

Не возвращаясь к рукописи, он вышел из дома и долго бродил по Москве. Впервые после смерти Ивана Васильевича он был счастлив. Он знал теперь, твердо знал, что выполнит последнюю просьбу своего учителя.

Он и вернувшись домой не тронул рукописи. Перечел ее лишь на следующий день. Со страхом. Как ни неопытен еще был Александр, он понимал, что, когда пишешь в порыве вдохновения, написанное кажется тебе прекрасным, безупречным. А потом перечитываешь со спокойной, свежей головой — и видишь все слабые места, длинноты, пробелы. Так на приобретенном вечером в комиссионном очень понравившемся костюме утром, при беспощадном свете дня, обнаруживаешь там потертость, здесь пятно.

Но и перечтя Александр остался доволен своим очерком. Впрочем, в редакцию он нес его с волнением. Ну какой автор — судья своему произведению! И другое. Если б речь шла просто о рядовом материале, он мог быть лучше и хуже, что-то больше удалось, что-то меньше. Но здесь середины быть не могло. Если очерк не был очень хорошим — значит, он никуда не годился.

Лузгина не было в редакции, Александр оставил очерк у Елисеича и нарочно ушел под предлогом не очень срочного интервью. Он не мог смотреть, как старый репортер, вооружившись очками и грызя свой облезлый карандаш, будет читать его произведение. А вдруг он заснет или, отложив листы в сторону, начнет рассказывать Юрке Соловьеву древний анекдот.

Александр вернулся в редакцию после обеда. Секретарша сказала, что его уже дважды спрашивал Лузгин, и Александр поспешил в кабинет.

Лузгин жестом пригласил его сесть. Он молчал. Александру казалось, что сердце его готово выпрыгнуть из груди. Вот так же еще совсем недавно он сидел и ждал, как оценят его материалы о границе. Их тогда оценили хорошо. А теперь это казалось Александру естественным. Собственно, их было не так уж трудно сделать. Другое дело — очерк о Ростовском.

Ведь даже самый трудный пройденный этап всегда кажется легче того, который предстоит.

— Ну что тебе сказать, Луговой (Лузгин впервые обращался к нему на «ты»)? Вот ты и журналист. Поздравляю. Такую вещь мог написать только зрелый, хороший журналист, а не практикант. (Александр сидел не шевелясь, уши его горели, а Лузгин говорил медленно, не как обычно, словно размышляя.) Ты, конечно, еще практикант и не кончил еще университет, ты, наверное, еще немало напишешь и слабых, и неудачных материалов. Но главное — есть в тебе та самая «искра божия». Я, ты знаешь, сам писать не мастак, но как пишут другие — в этом я разбираюсь. Мне, наверное, придется еще не раз ругать тебя, но сейчас говорю тебе прямо, Луговой: ты далеко пойдешь! Только всегда выкладывай себя всего в каждой, даже самой пустяшной, заметке. И никогда не криви душой. Не согласен, не зажегся — лучше откажись писать.

Он встал, обошел, хромая, стол и подчеркнуто торжественно пожал Александру руку.

Александр не знал, что сказать. Он топтался на месте, радостно улыбаясь, что-то бормоча...

В этот момент вошел Елисеич. Он сразу понял, что происходит. Посмотрев, на Александра своими близорукими глазами и пожав ему, руку, он печально изрек:

— Ну вот и смена приходит, Семен Петрович, таким, как я, пора на пенсию. Да, старик, читал я твой материал, радовался за тебя, а за себя расстраивался: сильнее вы нас, старых-то, сильней. У нас опыт, да уж устали. А у тебя все: и молодость, старик, и сила, и талант, наверное. — Он помолчал. — Да, не побоюсь сказать. Талант!

— Ну-ну, — Лузгин улыбнулся, — что это вы, Елисеич, расплакались. Выше, выше голову! У него — талант, у вас — опыт, у всех — любовь к делу. На этих трех китах и стоит наша журналистика. А на пенсию-то рано.

— Ну, рано, положим, не рано, Семен Петрович, — философски заметил Елисеич, — я ее уж шесть лет, как имею право получать. Только как главный редактор знайте: заявление об уходе — единственный редакционный материал, который я никогда не подпишу, даже псевдонимом.

Говорили еще долго.

Домой Александр возвращался пешком, медленно. Вот и стало все хорошо. Люся его любит, Лузгин сказал ему такое... Он ведь никогда комплименты не делает. Осталось третье: первенство Москвы. Он должен его выиграть!

...Первенство проходило в спортивном зале «Крыльев Советов», в том самом, под которым размещался другой зал, где тренировалась Люся.

«В таких условиях, — говорила она Александру, — ты не можешь проиграть. Чуть что — стучи ногой в пол, и я буду бросать обруч в потолок: авось твой противник испугается».

Все здесь было Александру знакомо и привычно: и мальчишки, в тщетной надежде проникнуть в зал толпившиеся у входа и внимательно разглядывавшие проходивших спортсменов («Вот тот мастер!», «Вот этот, который, помнишь, тогда как кинет...»); и судьи в темных пиджаках и белых брюках, с подчеркнуто строгим видом, спешившие куда-то; и стук падающих на мат тел, возгласы зрителей, аплодисменты, гулко разносящиеся под сводом, объявления судьи-информатора...

Первенство продолжалось три дня. На все это время Лузгин освободил Александра от посещения редакции. Он сказал:

— Даю вам, Луговой (он опять говорил ему «вы»), такое задание. Напишите о первенстве. Не отчет, конечно — как участник вы его не увидите, — а именно «Записки участника». Ну, переживания ваши, наблюдения, мысли. Так что считайте, что вы не освобождены, а, наоборот, в служебной командировке.

Александр приходил за полчаса до начала очередных соревнований. Как тяжеловесу, ему приходилось дольше всех ждать своей очереди.

На этот раз Александру везло. Проиграв по нелепой случайности сравнительно слабому противнику, из борьбы фактически выбыл прошлогодний чемпион Москвы. Александра жребий свел с не очень сильными соперниками. Так что к решающей схватке он пришел без поражений.

У Виктора Орлова путь был несколько трудней, но и он имел одни победы.

Короче говоря, предположения спортивных обозревателей оправдались: вопрос о звании чемпиона столицы в тяжелом весе будет решаться во встрече мастеров спорта Виктора Орлова («Буревестник») и Александра Лугового («Буревестник»).

Так, собственно, предполагали и они сами и их тренеры. Прошлогодний чемпион Москвы был не очень-то в форме, и еще неизвестно, так ли уж случайно он проиграл.

Во всяком случае, Александр твердо решил выиграть. Он не хотел признаваться себе, но прекрасно понимал, что на этот раз им движут не только спортивные мотивы. Выигрыш у Орлова имел для него и другое значение. Он презирал Виктора, он ненавидел его за все: за его ухаживание и временные встречи с Люсей, за его ловкий обман, этот липовый «героизм», за какую-то фальшь, которую он чувствовал в нем, хотя ее невозможно было доказать. За все!

Он должен выиграть у него.

Последний день первенства падал на субботу. Ровно в половине шестого Александр был в раздевалке.

Тяжеловесам предстояло выступать не скоро. Но никто из борцов никогда еще не смог прийти прямо к своему выступлению.

Александр поговорил с ребятами, с тренером. Посмотрел на трибуны. Люся, как всегда, сидела в первом ряду, она приходила едва ли не раньше его.

А вон Лузгин, Юрка Соловьев. Елисеича нет. Он все равно ничего не видит дальше собственного носа. Знакомых полон зал.

Александр вернулся в раздевалку. Там уже был Виктор. Пришлось поздороваться. Слишком много людей вокруг, и все они знали, что Виктор и Александр будут оспаривать сегодня, в последнем поединке первенства, звание чемпиона в тяжелом весе, то есть по существу абсолютного чемпиона столицы.

Александр издали кивнул Виктору. Виктор приветливо, широко улыбаясь, помахал рукой.

Один за другим в раздевалку возвращались участники предшествующих схваток.

Одни — радостные, возбужденные, другие — унылые.

Они горячо обсуждали пережитое на ковре. Кто-то жаловался на судью, кто-то ворчал, что вот еще немного — и он бы... Кто-то, не скрывая переполнявшего его счастья, пел, порядком фальшивя.

Александр начал разминку. Он приседал, растягивал ноги в шпагате, отжимался от пола, делал резкие движения телом, имитируя броски. Побегал, попрыгал.

Наступили самые томительные минуты ожидания.

Наконец настала их очередь — его и Виктора.

И вот они — в зале, разделенные несколькими метрами ковра. Судья-информатор объявляет: «В красном углу — Александр Луговой, мастер спорта, «Буревестник», в синем углу — Виктор Орлов, мастер спорта, также «Буревестник».

Они сходятся на середине ковра, пожимают друг другу руки. Раздается свисток. Схватка начинается!

Не часто встречаются противники, столь равные по своим данным — весу, росту, физической силе, опыту. Даже манера борьбы у Виктора и Александра, несмотря на то, что занимались они у разных тренеров, была схожей.

Это были борцы агрессивного стиля, стремившиеся к чистой победе, не склонные к обороне, а, наоборот, с первых же минут начинавшие активное нападение.

К тому же оба не раз встречались на ковре, наблюдали друг друга в соревнованиях, а потому отлично знали друг у друга все слабые и сильные места, любимые приемы и тактические комбинации.

В таких условиях судьбу встречи, а с ней и звание чемпиона столицы могла решить каждая мелочь, самое незначительное преимущество или, наоборот, какой-нибудь совершенно неожиданный сюрприз.

Именно поэтому борцы начали схватку крайне осторожно.

Несколько секунд они кружились на ковре, примериваясь к захвату, чуть поднимая или опуская руки. Потом схватились.

Александр крепко уцепился за куртку Виктора одной рукой под локтем, другой на плече, в то же мгновение Виктор захватил куртку Александра под мышкой. Потоптавшись, борцы расцепили захват.

Теперь инициативу проявил Виктор. Он держал Александра за отвороты правой рукой чуть ниже, чем левой, но Александр так же прочно держал рукава Виктора под локтями.

Так, распуская и перебирая захваты, борцы ходили по ковру довольно долго.

Наиболее нетерпеливые зрители начали покрикивать с трибун: «Эй, кончай прогулку!», «Давай, Луговой!», «Вперед, Орлов!»

Наконец Александр решился. Он постарался бросить Виктора, зацепив своей левой стопой его ногу. Но Виктор был начеку. Молниеносно просунув правую руку под левую руку Александра, он схватил его куртку на груди. Убрав подальше ногу и встав в левую стойку, он не дал Александру провести зацеп.

Снова наступило положение, которое, пользуясь военной терминологией, можно было бы определить как «позиционная война».

С трибун для зрителей казалось, что на ковре лениво топчутся два человека, изредка прощупывая друг друга нажимом или не очень решительной попыткой рывка.

В действительности борцы были в крайнем напряжении. Александр буквально каждым нервом ощущал малейшее движение, пожалуй, не было бы преувеличением сказать, даже замысел движения своего противника. И тут же реагировал на него.

Это было сплошное трепетание мускулов, нечеловеческое напряжение нервов, когда они натянуты как струна и, кажется, достаточно малейшего прикосновения, чтобы они зазвенели. Но с трибун ничего этого не было видно. Только опытные самбисты, наблюдавшие за схваткой, понимали происходящее.

Неожиданно Александр почувствовал, что Виктор чуть-чуть наклонился вперед, надавливая на него. В то же мгновение он рванул Виктора влево-вперед, проводя бросок через бедро. Почти одновременно Александр молниеносно повернулся влево, слегка присев и составив ноги. Он почувствовал, как тело Виктора поднимается в воздух и летит вперед. В тот момент, когда Виктор уже почти коснулся спиной ковра, Александр, продолжая держать его рукав, отпустил куртку Виктора на спине. Но сделал это слишком поздно, и вынужден был опереться о ковер. Обидно! Бросок на спину... но с падением проводившего бросок — так гласят правила. Все же очко! Преимущество небольшое. Однако преимущество.

Мелькнула мысль: может, бросить атаковать, перейти в «глухую защиту»? При таком равенстве сил он сумеет сохранить набранное преимущество до конца, обеспечив себе победу.

Но Александр тут же отогнал эту мысль. Не тому учил его Ростовский, не отсиживаться — наступать, всегда наступать! Еще несколько взаимных атак не увенчались успехом. А между тем пять минут, половина схватки, были позади. Только на седьмой минуте Александру удалось провести еще один бросок, принесший ему второе очко. Теперь, если Виктору не удастся выиграть схватку «чисто», судьба первенства решена. Просто невозможно себе представить, чтобы за оставшееся время он сумел ликвидировать преимущество своего противника.

Люся сидела неподвижно, сжав кулаки, бледная, боясь словом или жестом спугнуть удачу.

Болельщики Александра уже приветствовали его громкими криками, в то время как болельщики Виктора хранили молчание.

Однако вскоре крики приветствий перешли в крики возмущения.

Попытки Виктора провести подсечку не увенчались успехом, Александр был очень внимателен. Теперь борцы стояли на самом краю ковра. Судья набрал уже в легкие воздух, готовясь засвистеть. Но свистка не потребовалось. Отпустив захват, Виктор повернулся и направился на середину ковра. Александр сделал то же. Он шел быстро, хотя явно устал. Виктор, тяжело дыша, плелся следом, постепенно отставая. Хотя, учитывая положение, как раз ему-то и следовало спешить.

Внезапно, когда Александр, обогнав противника, уже подошел к середине ковра, но еще не успел как следует повернуться лицом к Виктору, тот напал на него. Обхватив туловище Александра, он провел бросок через грудь. Не ожидавший нападения Александр почувствовал, как тело его взвивается вверх и летит на ковер.

По трибунам прокатился вздох. На мгновение наступила тишина, взорвавшаяся возмущенными возгласами: «Не честно!», «Судью на мыло!», «Предупреждение!»

Люся не понимала, что произошло. Она лишь заткнула уши, чтобы спастись от неистового свиста сидевшего за ней парня.

— В чем дело? — нахмурившись, спросил Лузгин. Он еще недостаточно разбирался в тонкостях борьбы самбо (не мог же он, в конце концов, хоть и будучи редактором спортивного журнала, в совершенстве знать пятьдесят видов спорта!).

— Ну, нахал! — кипел Юрка Соловьев. — Ну, нахал! Этот Орлов, я вам скажу, Семен Петрович, — тот фруктик! Я не удивлюсь, если он еще какой-нибудь номер выкинет! А наш Луговой — теленок...

— Да в чем дело? — нетерпеливо прервал его Лузгин.

— Понимаете, Семен Петрович, формально схватка могла не прекращаться, свистка-то судья не давал? Не давал. Значит, продолжайте бороться! Но сколько существует самбо, столько и неписаный закон: дошли борцы до края ковра — сейчас выйдут... Они сами, не дожидаясь свистка, распускают захват, возвращаются на середину и продолжают схватку. Ну нельзя, понимаете, не видел я еще такого, чтоб один из противников возобновлял в этом случае схватку, когда второй к нему спиной. Ну, это, если хотите... вот вы знаете бокс... Бывает, что выходят из клинча, расцепляются без команды «брек». Поднимают руки, отступают на шаг. И вдруг в этот момент один из боксеров взял бы и нокаутировал другого! Формально все правильно, но не делается же. Подло это! Между прочим, Шоцикас наш в Хельсинки примерно вот так и проиграл. Да, с этим Орловым нужен глаз да глаз...

Но к тому времени зрители уже успокоились. Схватка на ковре продолжалась. Теперь Александр имел преимущество лишь в одно очко. Но зато и до конца встречи оставалось всего полторы минуты. Полторы минуты!

Что такое полторы минуты? Много это или мало? На ковре, когда до конца схватки остаются именно эти девяносто секунд, — чудовищно много!

В спорте время подчиняется своим законам. В баскетболе, например. Остается пять-десять секунд до конца, а тренер производит замену. Казалось бы, какое это теперь может иметь значение. А вот имеет! И порой приносит победу.

Каждая штрафная минута для хоккеиста кажется ему длинней, чем год для заключенного. А боксер, оказавшийся в нокдауне и пришедший в себя после счета «шесть», старается отдохнуть еще три заветные секунды, раньше чем вновь вступить в бой.

Что мог сделать Виктор за полторы минуты? Уже было ясно, что Александр сильней. Может быть, и ненамного сильней технически, ненамного лучше подготовлен, не быстрей, не выносливей. Но жила в нем сейчас какая-то внутренняя сила, какое-то особое, невероятное желание победить. Разумеется, и Виктор стремился к победе, и для него она имела огромное значение.

Но желание Александра не ограничивалось рамками спортивной победы. Он не просто хотел победить, он хотел победить Виктора. Это была бы не только спортивная победа, но и победа над злом, над подлостью, над лживостью, которые сейчас олицетворял для него Виктор.

Это была бы расплата.

Но Александру и в голову не могло прийти, что победу эту можно достигнуть нечестным путем.

А вот Виктор уже понял это. Он почувствовал, что Александр сильней, он почувствовал то превосходство Александра, которое не измеряется силой мышц и знанием приемов, которое подчас не заметно ни судьям, ни зрителям — моральное превосходство.

Он уже попытался сомнительным приемом повернуть колесо фортуны в свою пользу. И ему действительно удалось отыграть очко.

Но этого было мало. Виктор понял, что, выиграв очко, он неизмеримо больше проиграл в глазах судей, своих товарищей, своих болельщиков.

Больше рисковать нельзя.

И все же надо что-то предпринять. Сейчас же, немедленно, потому что эти полторы минуты, казавшиеся Александру вечностью, для него, Виктора, промчатся со скоростью света.

Рисковать нельзя. Но рисковать надо. Другого выхода нет. Да и терять больше нечего. Но уж если рисковать, то только ради верной победы.

План был готов. Он давно был придуман Виктором вот на этот самый случай, на случай, если он начнет неминуемо проигрывать.

Надо было только решиться. Решиться привести его в исполнение и сделать это как можно тоньше... Разумеется, никто из присутствовавших в зале, и меньше всех Александр, не догадывались о мыслях, лихорадочно проносившихся в голове Виктора.

На ковре продолжалась схватка. Противники брали и распускали захваты. Пытались проводить броски, подножки, подсечки, парировали эти попытки. Александр вновь сумел набрать преимущество в два очка.

И вот, когда до конца схватки оставалось немногим более минуты, Орлов провел прием. Самый обыкновенный, хорошо известный, тысячи раз проводимый тысячами самбистов. Прием, который в учебнике определяется как «бросок захватом руки под плечо от задней подножки».

Захватив куртку Александра под его правым локтем одной рукой, а другой уцепившись повыше ключицы, Виктор, поставив свою левую ногу к ноге противника, потянул его на себя. Александр быстро передвинул правую ногу, а руками отстранил от себя нападавшего. В то же мгновение Виктор начал проводить бросок. Он должен был пронести руку между своей грудью и грудью Александра. Вместо этого, начав движение, он поднял руку до лица Александра, сильно согнув ее в локте. И, вложив в движение всю возможную силу, обрушил на его подбородок страшный удар локтем. Все описанное длилось не больше секунды. Виктор знал, что делал, — дома перед зеркалом он не раз репетировал этот удар.

Александр упал как подкошенный. Судья остановил схватку.

Виктор, бледный от волнения, первым склонился над потерявшим сознание противником. Ведь надо же такое! В жизни себе не простит! Это все от переутомления! К концу схватки точность снижается, притупляются рефлексы, координация становится хуже. Конечно, то, что произошло, случается порой. Бывает, что сорвется рука, борец не рассчитает расстояние. Самбо — в конце концов, не плавание. Бывает... Но для него, мастера спорта, это непростительно!

Огорчение Орлова было так очевидно, его желание хоть чем-нибудь помочь столь нелепо поверженному им противнику так велико, что зрители простили ему даже тот его не очень красивый поступок.

Судьи, врач, тренер столпились вокруг Александра. Он не приходил в себя. Удар был слишком сильным — это был по существу самый настоящий нокаут. В конце концов Александра пришлось унести в раздевалку. Судьи и врач недолго совещались, чтобы вынести решение. Совещаться-то, собственно, было не о чем. Пункт 5 параграфа 24 правил ясно гласил: «Если борец не может продолжать схватку, ему засчитывается поражение». Что ж делать, Луговой не виноват, но и Орлов не виноват. Ну бывают же случайности...

Судья на ковре подошел к Виктору и, подняв его руку, объявил: «Ввиду невозможности продолжать схватку победа присуждается Орлову, «Буревестник».

Раздались жидкие аплодисменты, свист.

Через некоторое время призеров вызвали для награждения. Виктор стоял на верхней ступеньке пьедестала почета, Александр, еще бледный и не совсем пришедший в себя, — на второй.

Когда объявили имя Виктора Орлова, нового чемпиона Москвы, он повернулся к Александру, крепко обнял его и великодушным жестом протянул ему свой жетон. Отстранив его руку, Александр поблагодарил слабой улыбкой. Зрители, начавшие было свистеть при имени Орлова, горячо зааплодировали дружескому жесту — они не могли не симпатизировать искреннему огорчению нового чемпиона, его стремлению хоть как-то скрасить своему противнику горечь незаслуженного поражения. Щелкали затворы фотоаппаратов, звучали аплодисменты. Потом все разошлись...

Виктор с друзьями поехал отмечать победу в ресторан. Какая-никакая, это все же была победа. Через неделю вряд ли кто будет вспоминать подробности схватки, а вот имя его, как чемпиона столицы этого года, навсегда войдет в спортивную летопись.

Александр отправился домой. Они сели с Люсей в такси. Но на полпути он отпустил машину — в такси его тошнило.

На воздухе Александру стало лучше, хотя голова трещала от боли, болели подбородок и шея, в руках и ногах он ощущал неприятную слабость.

Люся молчала. Она не знала, что сказать. Когда там, в зале, она увидела, что Александр лежит без движения, она сразу вскочила и бросилась к выходу. Но к месту борьбы ее не пустили, в раздевалку тоже. А когда она вернулась в зал, Александра уже унесли. Победителем объявили Виктора.

Впрочем, сейчас это не интересовало ее. Бог с ней, с победой! Главное, что с Аликом?

Она металась между залом и раздевалкой до тех пор, пока не увидела Александра, идущего неуверенной походкой, опираясь на тренера, к пьедесталу почета. Только теперь она остро ощутила горечь поражения. Его поражения. Он столько мечтал об этой победе, столько готовился, работал для ее достижения... И если б Виктор был сильней! Если б Александр проиграл в честном бою! Люся сама была спортсменкой и умела признавать поражения, уважать более сильного противника. Но ведь сильней-то был Александр! Он же имел преимущество в два очка. Даже если допустить, что Виктору удался его последний прием, все равно он отыгрывал лишь одно. А там что бы он успел сделать за минуту! Скорей Александр мог еще больше увеличить просвет.

Нет горче поражения, чем в двух шагах от победы!

Люся чуть не плакала: каково ему сейчас там, рядом с этим подлецом, который лицемерным жестом протягивает Александру свой жетон. О! Виктор хорошо знает, что этот жетон останется у него, останется вместе с чемпионским званием, которое в действительности принадлежит Александру.

Подлец! Даже здесь ему повезло, даже здесь на него сработал случай!

Бедная Люся, она плохо разбиралась в самбо! Знай о Викторе то, что знала она, любой из судей и самбистов, присутствовавших в зале, он сразу понял бы истинную подоплеку этого драматического «случая».

Но Виктора Орлова все знали как честного и безупречного спортсмена. Конечно, в этой схватке он допустил не очень красивый поступок, неожиданно напав на Александра. Ну да ведь один раз... Зато как он переживает сейчас, как благородно держится по отношению к Александру...

— В общем, конечно, обидно, — задумчиво говорил Александр, пока они медленно шли к его дому. — Будь моим противником не Виктор, а какой-нибудь перворазрядник, я был бы внимательней. Но уж Виктор-то... Никогда не думал, что он так сорвется. Видно, здорово я его замотал...

— Алик, — Люся подыскивала слова, — ну ты... не надо... все равно теперь не поможешь... Чего зря огорчаться... А, Алик?

— Конечно, Люська, конечно. — Он усмехнулся. — Слезами, говорят, горю не поможешь. Теперь будем трудиться дальше. Теперь у меня до победы не минута, а год, триста шестьдесят пять дней. На следующем первенстве постараюсь взять реванш.

— Возьмешь, Алик, я не сомневаюсь, — Люся вновь обрела спокойствие и решительность. Теперь она говорила уверенно. — Ты знаешь, я почему-то совершенно убеждена в том, что на будущий год ты выиграешь. Ты ведь и сегодня был на голову сильней всех своих противников, в том числе и Виктора...

— Ну, на голову не на голову...

— Нет, именно на голову! — горячо повторила Люся. — Это же факт! Я вот слушала, что говорили на трибунах. Все же там народ разбирается. Они все как один уже после первого твоего приема были уверены в твоей победе!

— Прямо так и говорили? — спросил Александр с улыбкой.

— Вот, представь себе, прямо так и говорили. А один сказал: «Сам виноват. В последнюю минуту с таким противником нужно быть внимательным. Один раз пытался смухлевать — мог и второй». Седой такой, пожилой мужчина, со значком заслуженного мастера.

Александр стал серьезным.

— Так и сказал?

— Так и сказал, — подтвердила Люся.

Он задумался. Нет. Этого не может быть! Не может быть, чтобы Виктор сделал это нарочно! Чтоб так поступить, надо быть не человеком — чудовищем каким-то! Да еще чтоб никто не заметил. Для этого надо специально тренироваться. Что он кэтчист, что ли? Нет, ерунда. Он, конечно, дешевый парень, хвастун. Он мог использовать любую возможность, чтобы выдвинуться, чтобы о нем говорили. Но это уж слишком. Этого бы он делать не стал. Другое дело, что нужно было больше следить за собой, лучше отрабатывать прием. Тем более Виктору, мастеру, претендовавшему на первое место. Ну так ведь он и сам понял это, извинялся. А нарочно? Нет. Это ерунда!

— Ты не забудь сходить к врачу, Алик, — Люся говорила деловито, — надо провериться. А то еще будешь ходить со свороченной челюстью. Зачем ты мне такой нужен! Нет, серьезно. Проверься и позвони Завьялову. Он небось беспокоится. Надо, чтобы вы с ним как следует проанализировали эту схватку. Кстати, и Лузгину позвони. Он же ждет твоих «Заметок участника». Конечно, проиграть — радости мало, но все же главное-то — журнал.

Люся все дальше отвлекала Александра от грустных мыслей, без конца выискивая новые темы разговора: журнал, ее собственные тренировки, институт, экзамены, планы на лето...

Когда они подошли к его дому, Александр совсем успокоился.

Действительно! Что, в конце концов, на этом первенстве свет клином сошелся, что ли? Не будет разве других соревнований? Слава богу, он ведь не собирается заканчивать своих спортивных выступлений. У него еще все впереди, он еще только в начале пути. На этом пути его ждут, наверное, не только неудачи. Станет он еще и чемпионом города, и страны. Да, да, станет. Это одно из его самых страстных желаний, его мечта, да просто его долг, наконец! Он обязан добиться этого. И добьется!

Читать далее

Добавить комментарий

Нецензурные выражения и дубли удаляются автоматически. Избегайте повторов, наш робот обожает их сжирать. правила

Скрыть