Read Manga Mint Manga Dorama TV Libre Book Find Anime Self Manga Self Lib GroupLe
Гарнитура: Тип 1 Тип 2 Тип 3 Тип 4 Тип 5 Тип 6 Тип 7 Тип 8
Размер: A A A A A A

Онлайн чтение книги Школа ужасов
15

Пэтси Уотли открыла дверь полицейским. Она так и не сменила желтый халат с драконами. Глядя на этот наряд, Линли вновь вспомнил версию Боннэми о китайском происхождении Мэттью. Халат и впрямь был восточного покроя, будто бы в подтверждение всему тому, что наговорили им Боннэми.

Пэтси Уотли уставилась на детективов бессмысленным, неузнавающим взглядом. День клонился к вечеру, стало сумрачно, а в доме были опущены занавески, но лампы никто не позаботился включить. Женщина стояла в тени, ее лица было почти не видно. Широко распахнув дверь, она осталась стоять в проеме, бессильно свесив руки. Халат сильно распахнулся у ворота, открывая одну грудь, дряблую, обвисшую, точно полупустой куль с мукой. Линли увидел, что Пэтси вышла к ним босиком.

Сержант Хейверс заговорила первой, проходя в коттедж и увлекая за собой хозяйку:

– Вы одна дома, миссис Уотли? А где же ваши тапочки? Давайте я помогу вам.

Линли вошел вслед за ними и захлопнул двер ь В закрытом помещении особенно остро чувствовался затхлый, неприятный запах давно не мытого тела, Пэтси совсем перестала следить за собой. Пока сержант Хейверс поправляла на женщине одежду и разыскивала тапочки– ей удалось подобрать только одну, лежавшую возле стула, – Линли включил свет и распахнул окно, чтобы проветрить помещение.

Сержант Хейверс завязала пояс вокруг раздавшейся талии хозяйки и снова заговорила с ней:

– Может быть, мы могли бы кому-нибудь позвонить, миссис Уотли? Нет ли у вас родственников в Лондоне? А где ваш муж?

Пэтси не отвечала. Теперь, разглядывая ее при свете лампы, Линли видел и покрасневшую кожу под глазами, и бледное, бескровное лицо, и большие влажные пятна под мышками. Женщина двигалась медленно, неуверенно.

Линли прошел в кухню. Пэтси оставила ее не убранной со вчерашнего дня, когда пекла бисквиты. Бисквиты лежали на поверхности обоих кухонных шкафчиков, между ними стояли миски с застывшим тестом. Кухонная утварь– чашки и ложки, лопаточки, миски, противни, электрический миксер– валялась повсюду; на плите, на столе, на шкафчиках и в раковине, залитой мыльной водой.

Линли заметил чайник, стоявший, покосившись, на газовой горелке, и направился с ним к раковине. Сержант Хейверс перехватила его.

– Я займусь этим, сэр, – предложила она. – Заодно найду, чем ее покормить. Похоже, она не ела с воскресенья.

– Где ее муж? – гневно спросил Линли и сам удивился своему вопросу.

Сержант Хейверс пристально поглядела на него. – Каждый по-своему справляется с утратой – тихо ответила она.

– Но не в одиночку, – настаивал Линли. – Почему он бросил ее одну? Хейверс открыла кран.

– Все мы одиноки, инспектор. Мы только питаем иллюзии, будто это не так. А на самом деле… – Поставив чайник на огонь, она перешла к холодильнику. – Здесь есть кусочек сыра и несколько помидоров. Посмотрим, что из этого можно сделать.

Линли оставил кухню в распоряжении Хейверс и возвратился в гостиную. Пэтси Уотли неуклюже, мешком сидела на стуле. Проходя мимо электрического камина, Линли заметил возле него вторую тапочку. Опустившись на колени перед Пэтси, он надел обувь на ее немытую ногу. Когда жесткая, мозолистая пятка коснулась его руки, Линли ощутил прилив неразумной бессильной скорби.

Когда Линли поднялся, женщина наконец заговорила. Голос ее звучал хрипло, каждое слово давалось с усилием.

– Полиция Слоу не отдает мне Мэтти. Я звонила им сегодня, но они не хотят отдать его нам. Нам нельзя даже похоронить его.

Линли присел на диван. Чехол, покрывавший Диван накануне, теперь неопрятной грудой громоздился на полу.

– Как только завершится экспертиза, вам вернут тело Мэттью, – пообещал он. – Иногда это затягивается на несколько дней, если у экспертов много работы, к тому же некоторые тесты требуют времени.

Пэтси одернула рукав халата, стряхнув с него приставший кусочек теста в форме полумесяца.

– Но какой в этом смысл? Мэтти умер. Все остальное уже не важно.

– Миссис Уотли… – Линли никогда еще не чувствовал себя столь никчемным. Он искал хоть каких-нибудь слов утешения, и не находил. Есть, правда, одна вещь, которая может хоть отчасти успокоить Пэтси. – Бы были правы насчет Мэттью.

– В чем права? – Она облизала сухие, потрескавшиеся губы.

– Сегодня утром мы нашли его школьную форму. Теперь мы знаем, что он погиб там, в Бредгар Чэмберс. Вы были правы: Мэттью не собирался убегать.

Женщина и впрямь испытала какое-то облегчение при этой вести. Она кивнула и, поглядев на стоявшую на буфете фотографию своего мальчика, произнесла:

– Мэттью не такой, он бы никогда не сбежал. Я ведь с самого начала так и сказала, верно? Не так мы его воспитывали, чтобы он отступал перед трудностями. Всегда был готов к бою, такой уж он, Мэтт. И все-таки я не понимаю, как мог кто-то убить моего мальчика, зачем?

Именно эта проблема и привела следователей в Хэммерсмит. Линли подыскивал слова, чтобы задать вопрос. Он быстро обежал взглядом комнату, особое внимание уделив полке под окном, где стояли сувенирные чашки и мраморные статуэтки. Он отметил, что «Наутилус» куда-то исчез, но «Мать и дитя» оставались на месте, рядом с обнаженной женшиной, корчившейся в странной позе, задрав грудь к небу. Мать и дитя были соединены в камне изгибом материнской руки. Вечная, нерасторжимая связь. Этот образ может помочь ему. Не отводя глаз от статуэтки, Линли задал первый вопрос:

– Миссис Уотли, у вас есть братья или сестры?

– Четыре брата и сестра.

– Кто-нибудь из ваших братьев путает цвета, как Мэттью?

– Нет, – с удивлением ответила она. – А что?

Из кухни вернулась Хейверс, принесла поднос: два сэндвича с сыром и помидорами, чашка чая, три имбирных бисквита. Поставив еду перед Пэтси, она втиснула в ее ладонь кусок сэндвича. Линли примолк, давая Пэтси время поесть. Потом он продолжал:

– Неспособность различать цвета связана с полом, – пояснил он. – Она передается от матери к сыну. Если Мэттью родился дальтоником, значит, он унаследовал эту особенность от матери.

– Мэттью умел различать цвета. – Она все еще пыталась отрицать очевидное. – Он только некоторые путал.

– Синий и желтый, – согласился с ней Линли. – Как раз цвета Бредгар Чэмберс. – И продолжил, не позволяя ей уклониться от темы разговора:– Понимаете, чтобы вы передали этот ген Мэттью, тот самый ген, из-за которого он не мог отличить синий цвет от желтого, носителем этого гена должна была быть и ваша мать, а в таком случае весьма маловероятно, чтобы ни один из ваших братьев не унаследовал этот недуг. Генетические отклонения передаются ребенку вместе с хромосомами уже в момент зачатия.

– Какое отношение это имеет к смерти Мэттью?

– Это имеет отношение скорее к его жизни, чем к его смерти, – мягко уточнил Линли. – Оказывается, Мэттью не был вашим родным сыном.

Пэтси все еще держала сэндвич в руке, но при этих словах рука ее упала на колени, помидор выскользнул, красная струйка брызнула на желтую ткань халата.

– Он ничего не знал. Мэттью ничего не знал. – Женщина резко поднялась, уронив сэндвич на пол. Пройдя через комнату, Пэтси взяла фотографию Мэттью и вернулась с ней к стулу. Продолжая говорить, она судорожно цеплялась за фотографию. – Он был нашим мальчиком. Мэттью был нашим, только нашим. Какая разница, кто его родил. Какая разница! Нам было все равно. Он был нашим с тех пор, как ему исполнилось шесть лет. Такой милый малыш. Такой прелестный малыш. Наш Мэттью…

– Что вам известно о его происхождении? Кто его родители?

– Я почти ничего не знаю. Один из них был китайцем, но мы с Кевом не придавали этому ни малейшего значения. Он был нашим сыном. С самого начала, как только попал в наш дом.

– Вы не могли иметь своих детей?

– Кев не может стать отцом. Мы пытались, много лет. Я хотела… вы знаете, это можно сделать искусственно, но Кев воспротивился, сказал, не попустит, чтобы я носила дитя от чужого мужчины каким бы способом это ни делалось. Тогда мы решили усыновить ребенка. Много раз подавали заявление, но нам всегда отказывали. – Пэтси бережно уложила фотографию себе на колени и подняла глаза. – Тогда Кеву не удавалось найти постоянную работу, а если б даже он и сумел устроиться, власти считали, что барменша не годится в матери.

Теперь все кусочки мозаики встали на место. Следующий вопрос казался простой формальностью. Множество намеков, полученных за последние два дня, заранее подсказывали инспектору ответ:

– Как же вы усыновили Мэттью?

– Это устроил мистер Бирн, Джилс Бирн. Пэтси Уотли подробно рассказала историю своего знакомства с мистером Бирном: он регулярно наведывался в «Сизого голубя», поскольку жил, да и сейчас живет, поблизости, на Риверкорт-роуд; сидя вечер напролет в пабе, он частенько болтал с барменшей, сочувственно выслушивал повесть о том, как ее заявление отвергли инстанции, ведавшие делами усыновления, и однажды сообщил ей: она может взять ребенка, если ее не смущает, что мальчик – наполовину китаец.

– Мы встретились в конторе адвоката в Линкольнс-Инн. Мистер Бирн принес туда ребенка. Мы подписали все бумаги и забрали Мэттью.

– Так просто? – поинтересовался Линли. – Вы не платили ему?

Пэтси Уотли содрогнулась от возмущения:

– Неужели мы стали бы покупать нашего мальчика? Ни в коем случае! Мы подписали бумаги, вот и все, а потом, когда усыновление состоялось, подписали и другие документы. Мэттью стал нашим родным сыном с самого начала. Мы считали его родным.

– Он знал о своем происхождении?

– Ничего не знал. Мы не говорили ему, что он – усыновленный ребенок. Он был для нас родным. Он был нашим родным сыном, инспектор!

– Значит, вы сами не знаете его родителей?

– Мы с Кевом даже не хотели ничего о них знать. Зачем они нам? Мистер Джилс сказал: мы можем взять ребенка. Только это и было для нас важно. Он только потребовал с нас обещание; мы воспитаем ребенка так, чтобы предоставить ему шанс получше, чем наш Хэммерсмит. Мистер Джилс требовал от нас только этого, и больше ничего.

– Лучший шанс, чем Хэммерсмит? Что он имел в виду?

– Он имел в виду школу, инспектор. Чтобы усыновить Мэттью, мы должны были пообещать, что со временем отправим его учиться в Бредгар Чэмберс, в школу мистера Бирна.

– А что, если любовь Джилса Бирна к Востоку распространяется и на женщин? – съехидничала сержант Хейверс (их автомобиль как раз сворачивал с Аппер-Молл на Риверкорт-роуд). – Мы знаем как он был привязан к Эдварду Хсу. Может быть, имелась и какая-нибудь красивая китаяночка, весьма любезная его сердцу?

– Я не сбрасываю со счетов вероятность того, что он и есть отец Мэттью, – кивнул Линли.

– Не мог же он сознаться в этом в дружеской беседе с нами, инспектор. Как же, он столько лет умело таил свой секрет. В конце концов, Бирн широко известен общественности: ток-шоу на Би-би-си, политический комментарий, колонка в газете. Если бы на свет Божий выплыла история с незаконным сыном, это сильно подпортило бы ему карьеру, тем более когда речь идет о ребенке смешанной крови, о ребенке, от которого он отрекся. А мать, наверное, была намного моложе. Джилс соблазнил ее, погубил…

– Не стоит спешить с выводами, Хейверс. Мы еще не установили связь между происхождением Мэттью Уотли и его смертью.

Дом Бирна стоял недалеко от Аппер-Молл и реки. Трехэтажный викторианский особняк, без особых архитектурных достоинств, если не считать безупречной симметрии. Страсть к равновесию проявлялась и в просчитанном количестве окон– по два на каждом этаже, и в орнаменте над главным входом, и в расположении дверного Молотка, почтового ящика и ручки– строго друг под другом, каждая деталь отмечена параллельными углублениями в самой двери. Однако, как отметил Линли, дверь недавно выдержала чей-то натиск: дерево в нескольких местах было сильно оцарапано, белую краску покрывали грязные потеки.

Темнело, в доме на первом и втором этажах горел свет. Линли и Хейверс постучали, и дверь почти сразу же открылась, однако вместо Джилса Бирна их встретила на пороге красивая пакистанка лет тридцати, в длинном шелковом национальном платье цвета слоновой кости. Шею ее украшало ожерелье в виде золотого обруча с драгоценными камнями. Гребни удерживали длинные темные волосы в сложной прическе, золотые серьги искрились при свете лампы. Это, уж конечно, отнюдь не служанка.

– Чем могу служить? – осведомилась она низким мелодичным голосом.

Линли протянул ей полицейское удостоверение, и женщина внимательно прочла его.

– Мистер Бирн дома? – спросил инспектор.

– Да, прощу вас. – Женщина отступила в сторону и предложила детективам войти изящным взмахом руки. Широкий рукав скользнул вверх, обнажив гладкую, смуглую кожу. – Будьте любезны, подождите в гостиной, инспектор. Я позову его. Выпейте пока. – Она улыбнулась, сверкнули мелкие, ослепительно белые зубы. – Выпейте, даже если вы находитесь при исполнении, я никому не скажу. Я оставлю вас на минуту. Джилс работает в библиотеке. – С этими словами она покинула гостей и легко взбежала вверх по ступенькам.

– Наш мистер Бирн умеет обеспечить себе приятное общество, – констатировала Барбара, оставшись наедине с Линли. – А может быть, это очередная воспитанница? Джилс ведь активно участвует в делах образования. Наш Джилс – настоящий педагог.

Бросив на Барбару сердитый взгляд, Линли кивком пригласил ее в гостиную, примыкавшую слева к вестибюлю. Окна комнаты выходили на Риверкорт-роуд, обстановка казалась удобной, надежной и ненарочито элегантной. Комната была решена преимущественно в зеленых тонах: бледно-травянистые стены, два дивана и три стула цвета мха, ковер, в котором утопали ноги, напоминал окраской сочную летнюю листву. На стоявшем у окна пианино орехового дерева были выставлены фотографии. Дожидаясь Джилса Бирна, Линли подошел к снимкам и принялся внимательно изучать их.

Большинство фотографий свидетельствовало об успехах Джилса Бирна в качестве ведущего одного из политических ток-шоу на Би-би-си. На этих фотографиях он позировал рядом с известнейшими представителями правительства и различных партий, от Маргарет Тэтчер до Нейла Киннока, от престарелого Гарольда Макмиллана До преподобного Иэна Пейсли и хмурой Бернадетт Девлин. Здесь присутствовали три бывших госсекретаря США и один экс-президент. А Бирн на фоне этих знаменитостей выглядел всегда одинаково– насмешливый, слегка забавляющийся, никому и ни во что не верящий. Именно благодаря отсутствию собственного политического кредо Бирн Преуспел в качестве телеведущего. Он подавал любую проблему и каждого гостя программы с различных точек зрения, не принимая ничью сторону. Его острый ум и не менее острый язык могли подчистую разделать любого самонадеянного политикана.

– Эдвард Хсу, – задумчиво произнесла Барбара Хейверс.

Она подошла к камину, над которым висели два выполненных акварелью вида Темзы. Тонкая прорисовка деталей и таинственная дымка напоминали о традиционном искусстве Востока. Один пейзаж изображал выраставшие из рассветного тумана деревья, кустарник, высокий берег, они то ли парили, то ли плыли в воздухе над плывущей, скользящей по воде баржей. На второй картине три женщины в нарядах пастельных тонов прятались от дождя на крыльце прибрежного коттеджа, бросив на лужайке корзину для пикника и прочие взятые с собой припасы. Под обоими рисунками значилась подпись: Эдвард Хсу.

– Неплохая работа, – похвалила Хейверс. – А это, должно быть, сам Эдвард. – Она взяла в руки небольшую фотографию с камина. – Не такая напряженная поза, как на том школьном снимке. – Барбара еще несколько раз внимательно оглядела комнату, затем снова посмотрела на фотографию молодого китайца и осторожно проговорила: – Странно все это, инспектор.

Линли взял из ее рук снимок. На фотографии Эдвард Хсу сидел с маленьким Брайаном Вирном в лодке, скорее всего на озере Серпентайн в Гайд-парке. Брайан устроился между колен Эдварда, ухватившись ручонками за весла. Оба они улыбались.

– Что странно? – переспросил Линли.

Барбара поставила фотографию на место и перешла к шкафчику кедрового дерева на другом конце комнаты. Здесь стояла фотография Мэттью Уотли, точно та же, какую они видели в доме его родителей. Хейверс дотронулась до нее.

– Фотография Эдварда Хсу. Фотография Мэттью Уотли. С полдюжины всяких важных шишек. – Она жестом указала на коллекцию, собранную на пианино. – И только один снимок Брайана Вирна, в лодке вместе с Эдвардом Хсу, в возрасте трех или четырех лет.

– Пяти, – послышался голос от двери. Там, наблюдая за посетителями, стоял Джиле Бирн. За его спиной виднелась пакистанка, ее платье переливалось всеми цветами радуги на границе света и темноты.

– Ни для кого не тайна, что мы с Брайаном практически не поддерживаем отношения, – пояснил Бирн, входя в комнату. Он шел медленно, словно очень устал. – Это его решение, не мое. – Он повернулся на миг к своей спутнице. – Не стоит задерживаться здесь, Рена. Тебе еще надо подготовить бумаги к судебному заседанию.

– Я бы лучше осталась, дорогой, – ответила она и, бесшумно пройдя по комнате, устроилась на Диване. Сбросив тонкие сандалии, женщина подобрала под себя ноги, четыре узких золотых браслета скользнули вниз по ее руке. Она неотрывно смотрела на Бирна.

– Как хочешь. – Бирн направился к низеиь– сервировочному столику, где стояли бутылки, стаканы и лед.

– Выпьете? – через плечо бросил он Линли и Хейверс. Следователи отказались. Бирн неторопливо налил себе неразбавленного виски, смешал коктейль для своей подруги, затем включил газ в камине, поправил горелку, чтобы пламя горело ровно, отнес стакан с коктейлем пакистанке и сам уселся на диван рядом с ней.

Возможно, Бирн хотел потянуть время, собраться с мыслями, подготовить защиту или же продемонстрировать, что беседу будет направлять он сам, но все эти ухищрения предоставили Линли возможность пристально изучить этого человека. Ему давно миновало пятьдесят лет, и наружность телеведущего отнюдь нельзя было назвать красивой. Он выглядел как-то странно, утрированно, точно карикатура на самого себя: лысый, лишь узкая полоса волос обрамляет макушку да спереди на лоб падает густой локон. Нос чересчур велик, глаза и рот слишком малы, лицо резко сужается от лба к подбородку, превращаясь в перевернутый вершиной вниз треугольник. Высокий и тощий, одежда – весьма недешевая, из твида ручной работы, отметил Линли – висит мешком. Из рукавов торчат длинные руки, завершающиеся крупными кистями с узловатыми костяшками. Кисти желтые, пальцы и на правой, и на левой руке сплошь в пятнах никотина.

Линли и Хейверс сели, Бирн простуженно откашлялся и сплюнул в платок, после чего привычно закурил сигарету. Рена взяла со столика возле дивана пепельницу и правой рукой подставила ее Бирну. Левой рукой она ласково касалась его бедра

– Разумеется, вы понимаете, что мы пришли к вам в связи с Мэттью Уотли, – произнес Линли. – в расследовании постоянно всплывает ваше имя. Нам известно, что Мэттью был усыновлен, что усыновление организовали лично вы, мы знаем также, что один из родителей мальчика– китаец. Нам неизвестно, однако…

Бирн прервал Линли кашлем. Едва справившись с приступом, он заговорил, перебивая:

– Какое отношение все это имеет к нынешним событиям? Ребенок жестоко умерщвлен. На свободе разгуливает маньяк-педофил, а вы погрузились в родословную мальчика, словно там можно найти причину убийства. Какой в этом смысл?

Линли смотрел передачи Бирна и сразу же распознал этот прием. Бирн всегда вынуждал своего собеседника к обороне, обрушиваясь на него упреками или ехидным комментарием, на который тот пытался дать компетентный ответ; однако, если попытаться отразить нападение, Бирн, словно опытный фехтовальщик, отметет любые его возражения, подвергнув сомнению их логику и достоверность.

– Я не знаю, связано ли происхождение Мэттью с убийством, – признал он. – Это я и хочу выяснить с вашей помощью. Разумеется, вчера я насторожился, когда услышал, что вы покровительствовали студенту-китайцу, впоследствии покончившему с собой, и еще более заинтересовался, когда узнал, что через четырнадцать лет после смерти этого студента вы выдвинули друго мальчика, на этот раз наполовину китайца, на стипендию, которой он не вполне заслуживал. В итоге и этого вашего подопечного постигла внезапная смерть. Честно говоря, мистер Бирн, за последние два дня мы наткнулись на слишком много совпадений. Все это должно быть как-то увязано Надеюсь, вы готовы в этом поучаствовать.

Бирн укрылся на дымом, поднимавшимся от его сигареты.

– Обстоятельства рождения Мэттью не имеют никакого отношения к его смерти, инспектор, но я готов поведать их вам, если вам так уж хочется все знать. – Он выдержал паузу, стряхнул пепел с сигареты и вновь затянулся, прежде чем продолжить разговор. Голос его звучал хрипло. – Я знал Мэттью Уотли, потому что я знал и любил его отца, Эдварда Хсу. – Бирн усмехнулся, заметив растерянность Линли. – Вы, конечно, убедили себя, будто его отец я, будто я питаю необоримую страсть ко всему китайскому. Извините, если разочаровал вас. Мэттью Уотли не был моим сыном. У меня всего один ребенок, вы его знаете.

– А кто мать Мэттью? – настаивал Линли. Бирн полез в карман, вытащил пачку «Данхиллз» и прикурил новую сигарету от еще дымящегося окурка первой. Окурок он бросил в пепельницу и вновь глухо откашлялся.

– Это была крайне неприятная ситуация, инспектор. Матерью Мэттью стала отнюдь не какая-нибудь прелестная юная и неопытная девушка, в которую влюбился Эдвард. Мальчик был настолько погружен в свои занятия, что вряд ли мог увлечься девочкой шестнадцати-семнадцати лет. Нет, мать Мэттью была существенно старше Эдварда, она соблазнила его – ради удовольствия захватить еще один трофей или чтобы доказать себе, что она все еще привлекательна, или же потешила свое непомерное самомнение, оказавшись в объятиях молодого любовника. Выбирайте любую версию. Насколько мне известно, ее побудил к этой связи какой-то из перечисленных мною мотивов.

– Вы не были лично знакомы с этой женщиной?

– Я знал лишь то немногое, что мне удалось выжать из Эдварда.

– А именно?

Бирн отпил глоток виски. Рена сидела рядом с ним, не шелохнувшись, опустив глаза, глядя туда, где лежала ее рука – на бедро Бирна.

– Голые факты. Она несколько раз приглашала его на чашку чая. Расспрашивала о его жизни и учебе. Закончилось это все в спальне. Уверен, женщина получила извращенное удовольствие, заманив в ловушку невинного мальчика. И какая победа для нее– покорить юношу, еще даже не ставшего мужчиной. Разумеется, она не собиралась заводить ребенка от него, но, обнаружив свою беременность, использовала ее как предлог, чтобы выжать деньги из Эдварда и его родных. Вымогательство, шантаж – сами подберите имя для этого.

– Поэтому он и совершил самоубийство?

– Эдвард покончил с собой, потому что боялся исключения в случае, если все обнаружится. Школьный устав предусматривает весьма строгое наказание за половую распущенность. Но даже еели б ему удалось остаться в Бредгар Чэмберс, по мнению Эдди, он обесчестил свою семью. Его родители потратили много денег на его образование, им пришлось ради этого пойти на большие жертвы а он их опозорил.

– Откуда вам все это известно, мистер Бирн?

– Я готовил Эдди по английскому языку, учил его писать сочинения с тех пор, как он перешел в четвертый класс. Он проводил у меня дома почти все выходные. Я хорошо знал этого мальчика, я был к нему привязан. Я заметил, что в последние месяцы учебы в старшем шестом классе Эдди впал в депрессию, и я не отставал от него, пока не выудил все подробности.

– Но имя женщины он так вам и не открыл? Бирн покачал головой:

– Эдди считал делом чести сохранить ее имя в тайне.

– Не может быть, чтобы он сам не понимал, и неужели вы ему не объяснили: самоубийство в такой ситуации нелепо, постыдно. Тем более если не он был инициатором этого романа.

Бирна не задел этот плохо замаскированный упрек.

– Нет смысла обсуждать с вами особенности восточной культуры, инспектор, – ни с вами, ни с другими профанами. Я только излагаю факты. Эта женщина, – он выговорил слово «женщина» с горьким презрением, – могла сделать аборт, не ставя Эдди в известность, но нет, ей понадобились деньги, и она заявила мальчику: если он не обратится к родным, она сама известит их обо всем или же выдаст его директору школы, чтобы его «заставили исполнить свой долг». Эта угроза влекла за собой бесчестие.

– Даже в Бредгар Чэмберс к юноше отнеслись бы снисходительно в подобных обстоятельствах– возразил Линли.

– Я говорил ему это. Я старался показать, что он ни в чем не виноват: не он совершил насилие, а женщина, намного старше и опытнее, соблазнила его, и директор, несомненно, учтет все это. Но Эдди видел только свой позор, позор, который он навлек на себя, свою семью и свою школу. Он не мог заниматься, был совершенно выбит из колеи. Мои слова ничего не значили для него. Мне кажется, он решил покончить с собой, едва узнал о ее беременности, и только выжидал подходящего момента.

– Эдди не оставил предсмертной записки?

– Нет.

– Истина известна только вам?

– Мне известно то, что он мне рассказал. Я этим ни с кем не делился.

– Вы ничего не сказали даже родителям мальчика? Не известили их, что у них будет внук?

– Ни в коем случае, – сердито отвечал Бирн. – Если б я сказал им, это сделало бы гибель Эдди совсем уж бессмысленной. Он убил себя, лишь бы ничем не оскорбить родителей, не задеть их чувств. Он не хотел, чтобы они узнали о его позоре. Я промолчал, уважая его последнюю волю. Уж это-то я мог для него сделать.

– Но вы сделали гораздо больше, не так ли? Вы разыскали его ребенка. Как вам это удалось?

Бирн передал пустой стакан Рене, и она поставила его на стол.

– Он сказал мне об этой женщине только одно; она собиралась рожать в Эксетере. Я нанял детектива, чтобы выследить ее. Это было несложно: Эксетер – маленький городок.

– Кто же она?

– Я не спрашивал ее имя, меня это совершенно не интересовало. Она оставила ребенка на усыновление, вот и все, что я хотел знать. Мне наплевать, как дальше жила эта сука.

– Она имела какое-то отношение к школе?

– Не знаю, может быть, работала в школе или жила в деревне или еще где-нибудь поблизости. Не знаю. После гибели Эдди я желал только одного: хоть что-то исправить, позаботиться о его сыне. Я был давно знаком с Уотли и помог им взять этого ребенка.

Однако в рассказе Бирна зиял пробел, и Линли поспешил обратить на это его внимание:

– Несомненно, в очереди перед Уотли стояло еще немало людей, имевших преимущественное право на усыновление. Как вам удалось обойти их?

– Ребенок смешанной расы! – фыркнул Бирн. – Вы же понимаете, не так уме много людей мечтают усыновить ребенка смешанной расы.

– А если б такие и имелись в очереди, вы обладали достаточным влиянием, чтобы настоять на праве семьи Уотли.

Бирн прикурил третью сигарету от второй. Рена вынула из его пальцев окурок и бросила его в пепельницу.

– Не буду скрывать. Я сам их выбрал: хорошие работящие люди без особых претензий.

– Они согласились подчиниться вам, позволить вам распорядиться судьбой Мэттью?

– Если вы имеете в виду: позволить мне принимать жизненно важные решения относительно его образования, его карьеры – несомненно. Уотли хотели для Мэттью всего самого лучшего. Они были счастливы, обретя сына. Наше соглашение пошло всем на пользу. Я мог присматривать, как подрастает сын Эдди. Уотли наконец получили столь желанное для них дитя. Мэттью попал к любящим родителям, а я мог обеспечить ему лучшие перспективы в жизни, чем имелись у его родителей. Все выгадали.

– Все, кроме Мэттью. Кроме Пэтси и Кевина Уотли. Вот чем все закончилось.

Бирн агрессивно подался вперед:

– Вы думаете, я не горюю о смерти мальчика?

– Что известно вашему сыну Брайану о происхождении Мэттью?

– Ровным счетом ничего, – с искренним удивлением ответил Бирн. – Он знает теперь, что Эдди покончил с собой. Довольно долго от него это скрывали.

– Брайан не навещает вас по выходным. Лицо Бирна не дрогнуло.

– Вначале он оставался со мной, но когда уехал в школу, предпочел проводить каникулы у матери в Найтсбридже– это пошикарнее Хэмме-смита.

– Обычно подростки не руководствуются полными соображениями при выборе дома. Я думал, ему больше нравится с отцом.

– Будь он другим человеком– да, но Брайан не таков. Мы разошлись с ним пять лет назад, когда Брайан поступил в Бредгар Чэмберс и обнаружил, что я не собираюсь поощрять его постоянное нытье.

– Он жаловался на школу? Почему? Его преследовали, обижали?

– Его учили уму-разуму, как всех новичков, но Брайан не мог этого вынести, он просился домой, умолял спасти его. Я перестал отвечать на его звонки. Не мог же я забрать его из своей школы! Он обиделся и переметнулся на сторону матери. Вероятно, надеялся таким образом отомстить мне. Ему самому это не слишком помогло. Памеле совсем не требовалось, чтобы в ее квартире околачивался сын-подросток. Она согласилась терпеть его присутствие только в каникулы, а все остальное время ему приходится отбывать в школе. Я иногда натыкаюсь там на него, но больше мы не встречаемся.

Бирн говорил с горечью и раздражением. Это побудило Линли спросить, много ли времени он проводил с Мэттью Уотли и знал ли Брайан о том внимании, какое его отец проявлял к мальчику. Бирн тут же угадал, куда он клонит. – Уж не вообразили ли вы, будто Бирн приревновал меня к Мэттью и потому убил мальчика? Вы думаете, Мэттью заменил мне сына? – Не дожидаясь ответа, он продолжал: – Я видел Мэттью лишь изредка, проходил мимо, когда он играл на улице или у реки. Уотли сообщали мне о его учебе в школе, я провел собеседование с ним, когда вывигал Мэттью на стипендию – это обычная процедура. К этому и сводились наши отношения. Я сделал для него все, что мог, но сделал это ради памяти Эдварда. Эдварда я очень любил, и этого не скрывал и не скрываю. Блестящий, талантливый юноша, всячески достойный любви. Он был мне как сын, он был мне дороже сына – во всяком случае, того сына, который вырос у меня. Но Эдвард умер, и я не пытался найти замену в Мэттью. Я просто позаботился о нем как о сыне Эдварда.

– А что вы сделали для Брайана? Губы Бирна сжались в тонкую линию.

– Сделал что смог. Если б он сам захотел…

– Вы добились, чтобы его назначили префектом.

– Не стану отрицать. Я считал, это пойдет ему на пользу. Нажал кое на какие рычаги. Ему потребуется эта строка в анкете, если он решит поступать в университет.

– Он мечтает о Кембридже, вам это известно? Бирн покачал головой:

– Мы совершенно не общаемся. По-видимому, Брайан не нашел во мне внимательного и сочувствующего отца.

Да уж, подумал Линли, и образец для подражания Брайан в нем тоже не обрел. Не говоря уж о Полном отсутствии внешней привлекательности, Бирн подавлял сына своими успехами, своей репутацией и умом. Мог ли Брайан состязаться с человеком, который, при такой наружности и немалом своем возрасте, сумел пробудить горячую привязанность в молодой красивой женщине.

– Вы поспособствовали также назначению Алана Локвуда на должность директора? – полюбопытствовал Линли.

– Я добился, чтобы совет попечителей предложил этот пост ему, – кивнул Бирн. – Нам требовалось влить свежую кровь в школу.

– И это назначение существенно усилило ваше влияние в совете попечителей, не правда ли?

– Так действует любая политическая система, инспектор.

– Я вижу, вам нравятся подобные игры. Бирн вытащил пачку сигарет и в очередной раз закурил.

– Власть– такая штука, инспектор. От нее никто не отказывается.

Когда Кевин Уотли вышел из-под моста Хэммерсмит на Лауэр-Молл, дождь припустил вовсю. Тучи нависали над городом с утра, воздух был пропитан влажностью, но первые капли дождя, предвестники надвигающегося ливня, упали на мостовую и прохожих лишь около половины шестого, когда Кевин по узкому тоннелю направился к реке. Даже в этот час еще казалось, что дождь пройдет стороной, однако, пока Кевин шел по Квин-Кэролайн-стрит, ветер набрал силу, по небу цепочкой заскользили тучи, и спустя несколько мгновений на тротуары и проезжую часть улицы обрушился сплошной поток воды.

Кевин выбрался из-под укрывавшего от непогоды моста, подставил лицо пронизывающим струям. Буря принеслась с северо-запада на крыльях яростного ветра Ледовитого океана. Казалось в потрескавшуюся, задубевшую кожу впиваются тысячи ледяных иголок, проникают глубоко, точно пули. Кевин приветствовал эту боль.

Он нес под мышкой плиту розового мрамора, пронизанного белоснежными жилами. Вчера утром он заметил этот камень, прислоненный к большой глыбе черного гранита, предназначавшегося для памятника, который собирались установить в одной маленькой церкви по соседству. Весь день Кевин присматривался к мрамору, обдумывая, как и в какой момент стырить его, дабы не привлечь к себе нежелательного внимания. Он и прежде приносил домой осколки дорогого камня: почти все его статуэтки были вырезаны из кусков, отсеченных от мраморных глыб при работе, испорченных неудачным ударом резца или неточно просверленным отверстием. Но на этот раз Кевин впервые осмелился украсть нетронутый кусок мрамора. Если он попадется, его вышибут из мастерской. Это вполне может произойти и чуть позже, когда пропажа обнаружится и поиски в пыльном сарае и во дворе, где велись работы, окажутся безрезультатными. Однако Кевина нисколько не волновала перпектива увольнения. Все эти годы он горбатился, вырезая надписи на надгробных плитах и создавая на заказ ангелочков только ради Мэтти, ради его багополучия, его будущего. Мальчика больше нет и кому теперь какое дело, есть ли у его отца работа и какая.

От дождя мрамор становился скользким. Кевин посильнее прижал его к себе. Над головой с высоких черных фонарных столбов свисали лампы, их свет радужно переливался в каплях дождя. Кевин тащился от фонаря к фонарю, тяжело ступая в лужи рабочими башмаками, не обращая внимания на потоки дождя, бившие его по голове и плечам, насквозь промочившие одежду. К тому времени, как Кевин добрался домой, на нем не осталось сухой нитки.

Дверь дома оказалась незапертой, даже задвижка не задвинута. Не выпуская камень из-под мышки, Кевин толкнул дверь плечом и вошел. Жена сидела на старом стуле с потертой обивкой, держа на коленях фотографию Мэтти. Она слепо уставилась на нее. Перед ней на низеньком столике стояла тарелка с недоеденными бутербродами и тремя имбирными бисквитами. При виде пищи Кевин испытал прилив бессмысленной, неконтролируемой ярости. Она еще может думать о еде! Она даже озаботилась приготовить себе бутерброды! Несправедливые, горькие упреки рвались с языка, но Кевин пока сдерживался.

– Кев!

Нечего ей прикидываться, говорить умирающим голосом. Она тут целый день подкрепляется сэндвичами. Кевин молча прошел мимо, направляясь к лестнице.

– Кев!

Он зашагал вверх, твердо ступая по непокрытым ковром ступенькам. С промокшей одежды на пол текла вода. Кусок мрамора едва не выскользнул из рук, ударился о стену, но Кевин продолжал восхождение, он уже миновал площадку второго этажа и теперь поднимался на самый верх, в спальню Мэттью, в маленькую мансарду с единственным луховым окном, сквозь которое с набережной в омнату просачивался слабый свет, падал на «Наутилус», принесенный Кевином накануне в детскуюю. Кевин поставил статуэтку на комод. Он сам не знал, зачем это делает, просто пытался, насколько возможно, сохранить в комнате присутствие сына. «Наутилус» – это только начало. Он еще что-нибудь придумает.

Кевин осторожно опустил мраморную плиту на пол, прислонился к комоду. Выпрямился и вновь увидел перед собой «Наутилус», потянулся рукой к гладкому камню, провел большим пальцем по завитку ракушки, прикрыв глаза, весь отдался этому ощущению, прикосновению к холодной, скользкой поверхности, проследил пальцем весь рисунок, на ощупь отличая отполированную ракушку от окружавшего ее грубо обработанного мрамора.

«Я хочу сделать что-то похожее на ископаемое, папа. Вот, видишь эту картинку? Ракушка будет такая, словно ее выкопали на берегу или как будто она вросла в скалу. Что скажешь, папа? Хорошая мысль? Ты дашь мне камень, чтобы это сделать?»

Он отчетливо слышал голос мальчика, ясный, ласковый. Можно подумать, мальчик здесь, в комнате, он никогда и не покидал Хэммерсмит. Он совсем рядом. Мэтти где-то тут, рядом.

Кевин все так же вслепую нащупал ручку верхнего ящика комода и потянул его на себя. Руки его дрожали. Цепляясь за комод, он постарался унять дрожь, но не мог успокоить сбившееся дыхание. Снаружи по крыше дома молотил дождь, с грохотом мчался по водостоку. На миг Кевин полностью сосредоточил внимание на этих звуках пытаясь отрешиться от всего остального. Он хотел овладеть собой, и ему казалось, что он оправится если будет думать только о тонкой струйке воздуха, просачивавшейся сквозь щель в оконной раме холодившей ему затылок.

Кевин принялся перебирать содержимое открытого ящика, он вынимал из него вещи, рассматривал их, разворачивал и складывал вновь, расправлял складки. Здесь все старое, уже ненужное, не подходящее для школьной жизни. Три поношенных свитера– Мэтти надевал их, отправляясь на вылазку на берега Темзы; две пары трусов с растянутой резинкой; миниатюрный семафор; старые носки; дешевые подтяжки, потерявшая форму вязаная шапка. Кевин больше всего внимания уделил именно ей, долго водил пальцем по обтрепанному краю, вспоминая, как Мэтти натягивал ее низко на лоб, на брови, морщил нос от прикосновения грубой шерсти. Это бывало зимой, когда ветер завывал над рекой, бился о стены набережной, а они вдвоем все равно отправлялись на прогулку, натягивали свои бушлаты и шли в док.

«Папа! Папа! Давай возьмем лодку напрокат!»– «В такую погоду? Ты с ума сошел, мой мальчик». – «Нет, папа, правда! Ну давай, папа, папа!»

Кевин плотно зажмурил глаза, отгоняя от себя этот радостный голос, звеневший среди злобного воя ветра, среди грохота воды, текущей по скату крыши в желоб. Двигаясь с трудом, Кевин оторвался от комода и побрел к кровати. Он уселся на постель, забыв о своей грязной и мокрой одежде, поднес к лицу подушку, глубоко вдохнул, пытаясь уловить нежный запах сына, однако наволочка и простыня были заботливо выстираны, накрахмалены и пахли только лимонной отдушкой, любимым стиральным порошком Пэтси.

Кевин вновь ощутил прилив горечи и гнева. Можно подумать, Пэтси заранее готовилась к смерти Мэтти, все тут прибрала, перестирала его белье, навела в комнате порядок, бережно сложила одежду. Черт бы побрал эту женщину, ей лишь бы аккуратно разложить все по полочкам. Если б она вечно не скребла все подряд, включая самого Мэттью, в комнате остались бы хоть какие-то следы мальчика, еще витал бы его запах. Будь она проклята!

– Кев? – Она уже стоит на пороге, расплывшаяся фигура в неопрятном халате. Подол не выровнен, с одного бока приподнят выше колена, ворот распахнут, грудь того и гляди вывалится, весь шелк в пятнах. Подумать только, Мэттью подарил ей этот халат на Рождество, и что она с ним сделала!

«Полковник Боннэми и Джин сказали, он тебе понравится, мамочка. Они сказали– тебе очень понравится. Ну как, мам? Тебе правда нравится? Я к нему и тапочки купил. Только я не мог разобрать, точно ли они подходят по цвету к драконам».

Кевин пытался найти в себе какую-то опору стену, которая могла бы отгородить его от воспоминаний. Мальчик умер. Умер! Никакая сила не вернет его.

Пэтси неуверенно шагнула через порог.

– Полицейские опять приходили, – начала она.

– И что с того? – Он сам слышал, как злобно звучит его голос.

– Мэтти не сбежал из школы, Кев.

Кевину показалось, что в ее словах проскользнуло облегчение, ее боль смягчилась. Он не верил своим ушам. Какие-то детали, какие-то ничего не стоящие подробности что-то меняют для нее? Их сын мертв. Мертв! Он не уехал в школу, не отправился в гости к друзьям – он мертв, он никогда не возвратится домой.

– Ты слышишь, Кев? Мэтти не…

– Будь ты проклята! Какое мне дело до этого? Что это меняет?

Пэтси вздрогнула всем телом, но не отступила.

– Мы же сказали полицейским, что он не мог сбежать. И мы были правы, Кев. Мэтти не такой, чтобы бегать от неприятностей. Наш Мэтт не такой. – Она сделала еще один шаг. Тапочки глухо стучали по голому деревянному полу. – Они нашли его форму в школе, и теперь они знают, что он был там, когда он… когда его…

Кевин чувствовал, как непроизвольно дергаются, судорожно сокращаются мышцы его тела. Грудь напряглась, глаза горели, в голове стучало.

– Они уже выяснили все о Мэтте. Это из-за того, что он не умел различать цвета. Они знают что он… что он не был нашим сыном, Кев. Я рассказала им, как Мэттью попал к нам. Рассказала о мистере Бирне и как…

– Не был нашим? – взорвался Кевин. – Мэттью не был нашим сыном? Кем же он был тогда, ты, дура? Какое им дело, от кого он родился? Ты слышишь меня, Пэтс? Какое им, сволочам, дело до этого?

– Но им надо во всем разобраться…

– Ничего им не надо. Какая теперь разница?

Мальчика нет. Он мертв. Он не вернется к нам, до чего бы там ни докопались эти полицейские ищейки. Ты поняла меня? Это ничего не изменит.

– Они должны найти того, кто его убил, Кев. Они обязаны это сделать.

– Это не вернет нам Мэттью! Черт тебя побери, это его не воскресит. Ты что, остатка мозгов уже лишилась? Дура! Дура набитая!

У нее вырвался слабый крик, похожий скорее на скулеж забитой собаки.

– Я только помочь!

– Помочь? Господи, это ты-то хотела помочь? – Кевин схватил подушку. Руки, так и не отмытые после целого дня работы, оставили на наволочке черные пятна, такие же следы появились на простыне в том месте, где она соприкасалась с рабочими штанами Кевина.

– Ты пачкаешь постель Мэтти, – устало и сварливо попрекнула его Пэтси. – Теперь мне придется сменить белье.

Кевин резко вскинул голову.

– Зачем? – поинтересовался он. Жена не ответила, и он, дав наконец себе волю, заорал, уже не сдерживая ярость: – Зачем? Отвечай, Пэтси: зачем?

Она не говорила ни слова, только пятилась к двери, как-то неуклюже вывернув руку, прикрывая ею затылок. Кевин знал этот жест: так Пэтси показывала свою растерянность, готовясь к бегству. Он не намеревался отпускать ее.

– Я задал тебе вопрос. Будь добра ответить. Пэтси тупо уставилась на него. Ее лицо скрывалось в тени, глаза казались темными провалами на лице, непроницаемые, бесчувственные, бездумные. Стоит тут и рассуждает о постельном белье,.. только и думает что о стирке… наелась сэндвичей, попила чайку, пообщалась с детективами, а тело их сына тем временем лежит в Слоу в морге, ожидая скальпеля хирурга, который уничтожит последний след его кратковечной, хрупкой прелести.

– Отвечай!

Пэтси повернулась, хотела уйти. Кевин взметнулся с кровати, в два прыжка пересек комнату, схватил жену за руку и резко развернул ее к себе.

– Не смей поворачиваться спиной, когда я с тобой разговариваю. Не смей, ясно тебе?! Не смей!

Пэтси дернулась, вырываясь.

– Пусти меня! – У нее изо рта брызнула слюна. – Пусти, Кевин. Ты с ума сошел, ты болен…

Открытой ладонью он ударил ее по лицу. Пэтси вскрикнула, снова попыталась высвободиться.

– Нет! Не надо!

Он опять ударил ее, на этот раз кулаком, почувствовал, как резко и сильно костяшки его пальцев врезались в челюсть. От удара голова Пэтси мотнулась вбок, она пошатнулась и упала бы, если б Кевин не удерживал ее за руку.

Она вскрикнула только:

– Кев!

Но он уже прижал ее к стене, ударил головой в грудь и принялся неистово молотить кулаками по ребрам. Разорвав на жене халат, он стал наносить удары по ее бедрам, впился ногтями в обнаженную грудь. Он изрыгал самые омерзительные проклятия, какие только знал. Но так и не сумел заплакать.

Читать далее

Отзывы и Комментарии
комментарий