I
Едва ли кто-либо из жителей Бостона — равно как и всякий более или менее внимательный читатель за его пределами — забудет странное происшествие, случившееся в музее Кабо. Леденящие кровь газетные отчеты, посвященные дьявольской мумии; шумные толки о столь же ужасных древних преданиях, отдаленно связанных с ней; волна нездорового интереса и бурной активности среди приверженцев всяческих запретных культов, неожиданно поднявшаяся по всему миру в 1923 году; и наконец, жуткая, трагическая судьба двух посетителей, тайком пробравшихся в музей ночью 1 декабря того же года, — все это, вместе взятое, стало классическим примером формирования мифа, которому суждено передаваться из поколения в поколение и попутно обрастать все новыми и новыми чудовищными вымыслами.
При этом всякому, даже не очень осведомленному человеку ясно, что все до одной публикации сознательно замалчивали нечто весьма существенное в этой истории — нечто, имеющее роковое значение для всего человечества. Слишком поспешно были преданы забвению тревожные намеки свидетелей на более чем странное состояние одного из этих мертвых тел. А совсем уж невероятные изменения , которые претерпела мумия и которые при любых других обстоятельствах привлекли бы ненасытный интерес прессы, были вообще обойдены вниманием газетчиков. Крайне подозрительным показалось людям и то, что мумию больше никогда не выставляли в отведенной для нее застекленной витрине. И уж вовсе неубедительной прозвучала ссылка на то, что усиливающееся разложение тканей сделало невозможным ее дальнейшее экспонирование — это в наши-то дни, когда искусство таксидермии достигло таких высот!
Мне как хранителю музея, по-видимому, следовало бы обнародовать все преданные умолчанию факты, но при жизни я никогда не сделаю этого. В нашем мире и в окружающей его Вселенной существует нечто такое, о чем большинству людей лучше не знать. Это мнение единодушно разделяют все — персонал музея, врачи, журналисты и полиция, — кому довелось столкнуться лицом к лицу с этим воплощением кошмара. И в то же время кажется неоспоримым, что сведения столь ошеломляющего научного и исторического значения просто обязаны быть хоть как-то запротоколированными. Руководствуясь этим последним соображением, я и подготовил для узкого круга серьезных ученых настоящий отчет о феноменальных событиях. Он займет свое место в ряду других материалов, предназначенных для прочтения после моей смерти, если, конечно, здравый смысл моих душеприказчиков не подскажет им бросить этот жутковатый документ в огонь. Добавлю также, что этого момента, судя по всему, осталось совсем недолго ждать, так как некоторые зловещие и необъяснимые события последних недель привели меня к мысли, что моей жизни — равно как и жизни других должностных лиц музея — грозит вполне реальная опасность. Я имею в виду острую неприязнь, что открыто выказывают по отношению к нам приверженцы тайных культов, широко распространенных среди азиатов, полинезийцев и разнообразных мистиков без роду и племени. [ Примечание душеприказчика . Доктор Джонсон неожиданным и весьма загадочным образом скончался 22 апреля 1933 года от паралича сердца. Уэнтворт Мур, таксидермист музея, бесследно исчез в середине предыдущего месяца. 18 февраля того же года доктор Уильям Мино, руководивший анатомическим вскрытием мертвых тел, был ранен ударом ножа в спину и умер на следующий день.]
Фактически эта история началась в 1879 году, когда музей приобрел чудовищную, не поддающуюся никакому определению мумию у Восточной судоходной компании. В те времена я еще не был хранителем музея, но прекрасно помню, что она была обнаружена при невероятных и весьма зловещих обстоятельствах в гробнице неизвестного происхождения и баснословной древности на небольшом островке, внезапно поднявшемся со дна Тихого океана.
11 мая 1878 года Чарльз Уэзерби, капитан торгового судна «Эридан», вышедшего из новозеландского Веллингтона и взявшего курс на Вальпараисо, заметил в открытом море неведомый остров, не отмеченный ни на одной карте и имевший, по всей видимости, вулканическое происхождение. Высоким усеченным конусом он круто вздымался над поверхностью воды. Высадившаяся на него группа матросов под командой самого капитана обнаружила на обрывистых склонах, по которым они карабкались наверх, свидетельства его длительного пребывания под водой. Вершина острова носила следы недавних разрушений, полученных, вероятно, в результате подземного толчка. Среди разбросанных кругом обломков встречались и крупные камни, все еще хранившие следы искусственной обработки. Самое поверхностное обследование островка выявило наличие циклопической каменной кладки явно доисторических времен, наподобие той, что время от времени обнаруживается на некоторых древних островах Тихого океана и представляет собой извечную археологическую загадку.
Наконец матросы наткнулись на огромную каменную гробницу, ранее являвшуюся частью другого, еще более грандиозного подземного сооружения. В одном углу гробницы их и поджидала эта страшная мумия. Охваченных паническим ужасом матросов — причиной которому отчасти послужила ошеломляюще жуткая резьба на каменных стенах — все же удалось заставить перенести мумию на борт судна, хотя одно лишь прикосновение к ней вызывало у них неизъяснимый страх и отвращение. Рядом с телом был найден загадочный цилиндр, изготовленный из неизвестного металла и содержащий в себе плотно свернутый рулон тонкой голубоватой пленки, от начала до конца исчерченный непонятными иероглифами, нанесенными на пленку каким-то серым пигментом. В самом центре гробницы из каменного пола выступало некое подобие крышки гигантского люка, но за неимением достаточно мощных инструментов матросы не сумели эту крышку поднять.
Музей Кабо, в то время лишь недавно основанный, немедленно приобрел и мумию, и цилиндр, но скудость предоставленного капитаном отчета о сделанном им открытии не могла удовлетворить ученых мужей. Тогдашний хранитель музея Пикман лично отправился в Вальпараисо, где снарядил шхуну в надежде отыскать загадочную гробницу. Увы, он потерпел неудачу. Там, где, согласно отчету капитана, предполагалось быть острову, теперь расстилалась лишь безбрежная ширь океана; было абсолютно ясно, что те же самые сейсмические силы, что столь внезапно вытолкнули участок океанического дна наверх, вновь увлекли его в мрачные водные бездны, где он покоился бог весть какие неисчислимые века. С исчезновением острова был навсегда потерян и секрет тяжелой крышки таинственного люка. Остались лишь мумия да цилиндр — они-то и были в ноябре 1879 года выставлены на обозрение публики в специально отведенном для мумий зале.
Археологический музей Кабо, специализирующийся на реликвиях полузабытых и малоизученных цивилизаций, не имеющих особой художественной ценности, представляет собой небольшое и едва ли пользующееся широкой известностью учреждение, хотя в научных кругах его репутация достаточно высока. Он расположен на Маунт-Вернон-стрит, в самом центре фешенебельного бостонского Биконхилла, и являет собою бывший частный особняк с пристроенным позади флигелем. Нужно сказать, что вплоть до недавних ужасных событий, принесших ему дурную славу, это здание, построенное в 1819 году по проекту архитектора Булфинча, вызывало острую зависть окружавших его чопорных соседей.
Зал мумий, расположенный на третьем этаже западного крыла музея, по праву считается крупнейшими историками и антропологами жемчужиной американских коллекций древности. Здесь хранятся не только типичные образцы древнеегипетского искусства бальзамирования — от самых ранних экспонатов из Саккары[98] Саккара — древнейший некрополь долины Нила, расположенный близ Мемфиса — египетской столицы в эпоху Древнего царства (XXVIII–XXII вв. до P. X.). до позднейших коптских[99] Копты — потомки древних египтян, исповедующие христианство (монофизиты). попыток бальзамирования мертвых тел, относящихся к восьмому веку нашей эры, — но и мумии других цивилизаций, включая доисторические индейские захоронения, найденные недавно на Алеутских островах. За сверкающими стеклами витрин покоятся скорчившиеся в предсмертной агонии человеческие фигуры из Помпеи, полученные при заливании гипсом трагических пустот в лавовой толще, и мумифицированные самой природой тела погибших под обвалами в шахтах и иных подземных помещениях (многие из этих тел поражают самыми невероятными смертными позами). Одним словом, здесь собрано все, что только может украсить коллекцию подобного рода. В 1879 году экспозиция музея, естественно, была не столь обширна, как сейчас, но уже тогда она привлекала самое что ни на есть пристальное внимание. Но главной достопримечательностью музея был, конечно же, новый экспонат — зловещего вида мумия из первобытной циклопической гробницы с эфемерного островка, лишь ненадолго поднявшегося из океанских глубин.
Мумифицирован был мужчина среднего роста, принадлежавший к неизвестной науке расе. Он застыл в необычной скрюченной позе, наполовину прикрыв похожими на крабьи клешни верхними конечностями лицо с выдвинутой вперед нижней челюстью. Нужно сказать, что лицо это поражало своими ссохшимися чертами и было искажено таким ужасом, что иных посетителей при виде его бросало в дрожь. Глаза мумии были крепко зажмурены, а за веками угадывались сильно выпуклые глазные яблоки. На верхней части головы и на скулах сохранились кустики волосяного покрова; окраска тела в целом была близка к неяркому серому цвету. Поверхность мумии на ощупь напоминала нечто среднее между кожей и камнем, и все без исключения специалисты, пытавшиеся установить способ бальзамирования, вынуждены были признать свое полное поражение. Некоторые участки тела пострадали от времени и разложились. Мумию облегали куски ткани необычной выделки и доселе невиданного покроя.
Едва ли кто-нибудь мог точно определить, что именно делало этот экспонат столь жутким и отталкивающим. Иссохшее тело вызывало смутное и необъяснимое ощущение беспредельной вечности и абсолютной чужеродности, какое может возникнуть, если вам доведется с края чудовищной пропасти заглянуть в некую таинственную бездну; но прежде всего зрителям бросалось в глаза выражение безумного испуга на сморщившемся, полуприкрытом верхними конечностями лице с выступающей нижней челюстью. Это олицетворение бесконечного, нечеловеческого, космического ужаса не могло не внушить тех же чувств каждому посетителю музея, тем более что этому всемерно способствовала атмосфера таинственности и тревоги, окутывавшая все здание.
Среди довольно узкого круга постоянных посетителей этот реликт древнейшего, давно забытого мира вскоре приобрел недобрую славу, хотя уединенность положения и камерный характер деятельности музея отнюдь не способствовали взрыву того сенсационного интереса, какой породил, например, знаменитый «Кардифский гигант».[100] «Кардифский гигант» — в 1869 г. американец Джордж Халл заявил о находке «окаменелых останков древнего гиганта» в процессе рытья колодца близ городка Кардиф в штате Нью-Йорк (трехметровая скульптура была загодя тайком отлита из гипса и доставлена на место). «Гигант» вызвал сенсацию и привлек толпы зевак, плативших по 50 центов за право взглянуть на чудо. Спустя два месяца Халл сознался в мистификации. Эта история легла в основу романа Харви Джейкобса «Американский голиаф» В минувшем столетии стихия вульгарной шумихи еще не захлестнула научные сферы в такой степени, как сейчас. В то же время ученые самого разного профиля настойчиво, хотя и безуспешно, пытались определить характер ужасного объекта. В их среде постоянно циркулировали разнообразные теории о сущности древних тихоокеанских цивилизаций, оставивших после себя зримые следы в виде каменных статуй острова Пасхи или мегалитических построек Понапе[101] Понапе — остров в Микронезии, близ побережья которого сохранились развалины Нан-Мадола — ныне мертвого города, возведенного из базальтовых блоков на 92 искусственных островках. Происхождение строителей города, так же как и назначение некоторых сооружений, до сих пор остается загадкой для ученых. По вскрытии гробницы Сауделеров — древних правителей Нан-Мадола — выяснилось, что они по своему антропологическому типу отличались от микронезийского населения архипелага. и Нан-Мадола; научные журналы полнились рассуждениями о таинственном континенте, следы которого ныне обозначали лишь его бывшие горные вершины, известные нам как бесчисленные острова Меланезии и Полинезии. Разнобой в определении периода существования этой гипотетической цивилизации — как и континента — одновременно поражал и забавлял, а между тем в некоторых мифах Таити и других тихоокеанских регионов были обнаружены кое-какие детали, удивительным образом согласующиеся с данной теорией.
Тем временем все большее внимание ученых стал привлекать бережно хранимый в библиотеке музея цилиндр с загадочным свитком, исписанным непонятными иероглифами. Прямое отношение цилиндра к мумии вопросов не вызывало: все без исключения понимали, что разгадка таинственных надписей могла дать ключ и к тайне ужасной фигуры. Цилиндр достигал около четырех футов в длину и семь восьмых фута в диаметре и был изготовлен из необычного, переливающегося всеми цветами радуги металла, совершенно не поддающегося химическому анализу и не вступающего в реакцию ни с какими веществами. Он был плотно закупорен крышкой из того же металла и покрыт гравировкой декоративного — а может быть, и символического — характера: россыпью переплетенных между собой знаков, которые, казалось, относились к какой-то абсолютно чуждой, парадоксальной геометрической системе.
Не менее загадочным был и содержащийся в цилиндре свиток — аккуратно свернутая в трубочку тонкая, голубовато-белая, не поддающаяся никакому анализу пленка, накрученная вокруг тонкого стержня из уже упомянутого металла и в развернутом состоянии достигавшая в длину около двух футов. Крупные отчетливые иероглифы, идущие узкой полосой вдоль центральной части свитка и начертанные серым, также неизвестного свойства пигментом, не были похожи ни на один алфавит, известный современным лингвистам и палеографам. Письмена эти так и не были расшифрованы, хотя администрация музея и разослала их копии всем известным специалистам в данной области.
Правда, некоторые ученые, достаточно сведущие в литературе по оккультизму и магии, обнаружили смутное сходство отдельных иероглифов с символами первобытных людей, описанными в некоторых весьма древних и маловразумительных эзотерических трактатах, таких как «Книга Эйбона», восходящая, как считается, к легендарной Гиперборее[102] Гиперборея — в греческой мифологии страна, расположенная на крайнем севере, «за Бореем», т. е. за тем местом, откуда берет начало северный ветер, и потому не знающая холодов и ненастья. Населявшие ее гиперборейцы («люди по ту сторону северного ветра») жили добродетельно и счастливо, не зная болезней и войн., или же чудовищный, повсеместно запрещенный «Некрономикон» безумного араба Абдула Аль-Хазреда. Ни одна из этих параллелей, однако, не казалась бесспорной, и, ввиду преобладающего среди серьезных ученых пренебрежительного отношения к оккультизму, было решено отказаться от попыток распространить копии свитка среди знатоков мистики. Будь это сделано своевременно, ход дела мог бы оказаться совершенно иным — доведись любому из читателей жуткой книги фон Юнцта «Сокровенные культы» одним глазком взглянуть на эти знаки, он тут же установил бы явные аналогии. В то время, однако, экземпляры сочинения фон Юнцта встречались неимоверно редко — фактически были известны лишь первое дюссельдорфское (1839 г.) издание, перевод Брайдуэлла (1845 г.) и оскопленная репринтная публикация, предпринятая издательством «Голден гоблин пресс» в 1909 году. Собственно говоря, внимание ни одного из оккультистов или исследователей эзотерических преданий доисторических времен по-настоящему так и не было привлечено к загадочному свитку вплоть до недавнего взрыва сенсационного журналистского интереса, ускорившего трагическую развязку этой истории.
II
Такое положение дел сохранялось еще полстолетия после покупки музеем мумии. Ужасный этот экспонат сделался для образованных жителей Бостона местной достопримечательностью и предметом гордости, но не более того, а самое существование сопутствующих ему цилиндра и свитка — после десятилетия бесплодного их исследования — было фактически забыто. Деятельность музея Кабо отличалась таким консерватизмом и скромностью, что ни одному репортеру или очеркисту и в голову не приходило вторгнуться в его бессобытийные пределы в поисках материала, способного заинтересовать публику.
Шумиха началась весной 1931 года, когда приобретение новых экстравагантных экспонатов: диковинных предметов и на удивление хорошо сохранившихся тел, найденных в гробницах близ французского города Аверуань, под почти исчезнувшими и приобретшими зловещую известность руинами Шато Фоссесфламм,[103] Аверуань, Шато Фоссесфламм — города, выдуманные художником и писателем-фантастом К. Э. Смитом (о нем см. прим. к повести «Локоны Медузы»), С. 386. Наакаль — гипотетическая цивилизация в Центральной Америке или на континенте My, существовавшая ок. 50 тыс. лет назад и ставшая культурной прародительницей всех последующих цивилизаций: Индии, Вавилона, Египта, майя и т. д. Эта идея была выдвинута в 1896 г. археологом-любителем Огюстом Ле Плонжоном (1825–1908), а впоследствии развита и популяризована писателем-оккультистом Джеймсом Черчвордом (1851–1936). — вызвало ажиотаж среди газетчиков. Верная своей манере «работать локтями» городская газета «Бостон пиллар» заказала своему очеркисту для воскресного номера большую статью о новых приобретениях и посоветовала приправить ее общим описанием музея; но этот молодой человек — по имени Стюарт Рейнолдс, — наткнувшись на давно всем известную чудовищную мумию, увидел в ней материал для сенсации, куда более сногсшибательной, нежели описание вновь приобретенных находок, ради которых его и послал сюда редактор. Поверхностное знакомство с теософскими трудами, увлечение вымыслами таких писателей, как полковник Черчуорд и Льюис Спенс, повествующих о древних континентах и забытых цивилизациях, пробудили в Рейнолдсе особый интерес к подобным реликвиям.
В музее журналист долго досаждал всем бесконечными и не всегда толковыми вопросами, а также требованиями помочь ему сфотографировать мумию в необычных ракурсах, для чего понадобилось без конца передвигать ее то туда, то сюда. В музейной библиотеке, расположенной в подвальном этаже, он часами разглядывал странный металлический цилиндр и свиток, снимая их под разными углами, а также запечатлел во всех подробностях загадочный иероглифический текст. Он попросил показать все книги, хоть в какой-то мере относящиеся к примитивным культурам и затонувшим континентам, а потом по три часа в день делал выписки из них, покидая музей только для того, чтобы тут же поспешить в Кембридж, где в библиотеке Уайденера можно было полистать (предварительно получив разрешение) ужасный и запретный «Некрономикон».
5 апреля его большая статья появилась в воскресном номере «Бостон пиллара» — обильно уснащенная фотографиями мумии, цилиндра и свитка с иероглифами, выдержанная в обычном глуповато-инфантильном тоне, как газета привыкла вещать в угоду широкому кругу своих умственно незрелых читателей. Полная несообразностей, преувеличений, потуг на сенсацию, она в точности соответствовала тому роду статей, какие обычно возбуждают поверхностный и недолгий интерес публики, — и в результате еще недавно малолюдные и тихие залы музея заполнились тупо глазеющими и болтливыми толпами, каких его строгий интерьер не знавал никогда прежде.
При всем инфантилизме статьи, она привлекла в музей и умных, образованных посетителей, благо фотографии в ней говорили сами за себя, — ведь и серьезным людям порой случается заглянуть в «Бостон пиллар». Вспоминаю, например, одного странного посетителя, появившегося в музее в ноябре, — темнолицего, в тюрбане, с густой бородой, с каким-то вымученным, неестественным голосом и удивительно бесстрастным лицом, с неловкими руками, упрятанными в нелепо выглядевшие здесь белые рукавицы; он сказал, что живет в трущобах Уэст-Энда, и назвался именем Свами Чандрапутра. Малый этот оказался феноменальным эрудитом в оккультных науках и, по-видимому, очень заинтересовался сходством иероглифов свитка с некоторыми знаками и символами забытого древнего мира, о котором у него — якобы интуитивно — сложилось весьма отчетливое представление.
В июне известность мумии выплеснулась за пределы Бостона, и в адрес музея от оккультистов и других знатоков мистических учений посыпались вопросы, а также требования выслать фотографии. Это, в общем, не слишком радовало персонал музея, поскольку наше чисто научное учреждение не симпатизирует всяким фантастам и мечтателям, и все же мы добросовестно отвечали на все письма. Одним из результатов такой переписки явилась высокоученая статья знаменитого новоорлеанского мистика Этьен-Лорана де Мариньи в журнале «Оккульт-ревю», где он доказывал абсолютное тождество многих геометрических орнаментов цилиндра и иероглифов свитка некоторым идеограммам зловещего значения (транскрибированным с первобытных монолитов и атрибутики тайных ритуалов эзотерических обществ), которые воспроизведены в чудовищной «Черной книге», а также в труде фон Юнцта «Сокровенные культы».
Де Мариньи припомнил ужасную смерть фон Юнцта, случившуюся в 1840 году, спустя год после опубликования в Дюссельдорфе его ужасной книги, и рассказал о леденящих кровь легендах и прочих в достаточной степени подозрительных источниках информации, которыми пользовался ученый. Главное же, он подчеркивал поразительное единообразие легенд, с которыми фон Юнцт связывал большинство воспроизводимых им идеограмм. Никто не мог отрицать того факта, что древние предания, настойчиво упоминавшие о цилиндре и свитке, имели прямое отношение к экспонатам музея, но при всем том они характеризовались такой захватывающей дух экстравагантностью — включая совершенно неимоверные диапазоны времен-и невероятные, фантастические аномалии забытого древнего мира, — что намного легче было просто восхищаться ими, нежели в них поверить.
А восхищению публики поистине не было предела, так как перепечатки в прессе шли повсеместно. Статьи с многочисленными иллюстрациями, рассказывающие или кратко передающие суть легенд из «Черной книги», многословно распространяющиеся об ужасе, внушаемом мумией, сравнивающие орнамент на цилиндре и иероглифы свитка со знаками, воспроизведенными фон Юнцтом, и пускающиеся в самые дикие, самые нелепые и иррациональные измышления и теории, — такие статьи появились всюду. Число посетителей музея утроилось, а всеобъемлющий характер внезапно вспыхнувшего интереса подтверждался избытком получаемой нами корреспонденции — по большей части бессодержательной. Похоже, мумия и ее происхождение создали — для людей с воображением — достойного соперника депрессии, бывшей в 1931 и 1932 годах главной темой для разговоров. Что касается меня, то главный эффект всего этого фурора состоял в том, что мне поневоле пришлось одолеть чудовищный том фон Юнцта в сокращенном издании «Голден гоблин» — и это внимательное чтение, с одной стороны, заставило меня не раз испытать головокружение и тошноту, но вместе с тем и поблагодарить судьбу за то, что она избавила меня от диких гнусностей последовавшего вскоре полного издания текста.
III
Древние предания, приведенные в «Черной книге» и связанные с орнаментами и символами, столь близко родственными знакам и иероглифам свитка и цилиндра, и в самом деле ошеломляли и внушали немалый страх. Преодолев неимоверную череду веков и миновав все известные нам цивилизации, расы и государства, они сосредоточились вокруг исчезнувшего народа и сгинувшего континента, относящихся к баснословно далеким, туманным, первоначальным временам, — вокруг народа и континента, которые в древнейших преданиях именуются My и которые, судя по записям на языке наакаль, процветали двести тысяч лет назад, когда Европа была еще прибежищем неких гибридных существ, а не дожившая до наших времен Гиперборея поклонялась черному аморфному Цатхоггуа.
Там упоминалось также царство или край К'наа, в котором первое человеческое племя обнаружило грандиозные, чудовищные руины, оставленные неведомыми существами, волна за волной проникавшими сюда с далеких звезд и отбывавшими здесь предназначенные им долгие века в только нарождавшемся, никому еще не нужном мире. Царство К'наа было священным местом поклонения, поэтому из самой его сердцевины возносились к небу мрачные базальтовые утесы священной горы Йаддит-Гхо, а ее венчала сложенная из циклопических каменных блоков крепость, бесконечно более древняя, чем само человечество, и построенная племенем выходцев с темной планеты Юггот, колонизовавшей наш мир задолго до зарождения земной жизни.
Чужаки с Юггота исчезли многие века назад, но оставили после себя жуткое существо, которое не подвержено смерти, — своего ужасающего бога и покровителя Гхатанотхоа, спустившегося в глубь горы Йаддит-Гхо и с той поры таящегося в подземелье под крепостью. Ни один человек никогда не взбирался на Йаддит-Гхо и не видел ту зловещую крепость, разве что порой на фоне вечернего неба вырисовывались ее отдаленные, построенные по законам странной геометрии очертания; и большинство посвященных людей верили, что Гхатанотхоа всегда живет там, ворочаясь в таинственных безднах под мегалитическими стенами. И многие полагали, что чудовищу должны постоянно приноситься жертвы, чтобы оно не выбралось из своих тайных глубин и не погубило мир людей, как некогда был погублен мир пришельцев с Юггота.
Если не приносить жертвы, говорили люди, Гхатанотхоа выберется на дневной свет и тяжкой поступью спустится с базальтовых утесов Йаддит-Гхо, неся погибель всякому на своем пути. Ибо ни одно живое существо не может взглянуть не только на само чудовище, но и на его близко к натуре выполненное резное изображение любого размера без того, чтобы не претерпеть изменения более ужасные, чем сама смерть. Лицезрение великого бога или его изображения, как гласят легенды планеты Юггот, приводит к параличу и окаменению необычайно жуткого рода, в результате которого тело жертвы обращается в нечто среднее между кожей и камнем, тогда как мозг ее остается вечно живым, непостижимым образом застывшим и замурованным на века, в безумной тоске сознающим свое прохождение сквозь бесконечные эпохи беспомощности и бездействия до тех пор, пока случай или само время не довершат разрушение окаменевшей оболочки и тем самым, оставив серое вещество без внешней защиты, не обрекут его на погибель. Но конечно, по большей части жертве суждено было впасть в безумие задолго до того, как придет это отсроченное на многие эпохи избавление от мук в образе смерти. Ни единое человеческое око, говорят легенды, до сей поры не посмело бросить взгляда на Гхатанотхоа, ибо поныне опасность столь же велика, как и в те бесконечно далекие времена.
Каждый год в жертву Гхатанотхоа приносились двенадцать юных воинов и двенадцать девушек. Их тела возлагались на пылающие алтари в мраморном храме, построенном у подножия горы, ибо никто не смел взобраться на базальтовые утесы Йаддит-Гхо и тем более приблизиться к циклопической твердыне, возведенной на их вершине еще до появления на Земле человека. Власть жрецов Гхатанотхоа была безграничной, так как только они могли защитить К'наа и всю страну My от бога, в любое время могущего выйти из тайного убежища наружу и обратить всех окружающих в камень.
Во главе ста жрецов Темного Бога стоял Имаш-Мо, верховный жрец, который на празднестве Натх всегда шел впереди царя Тхабона и гордо стоял, выпрямившись во весь рост, перед часовней Дхорик, в то время как царь смиренно преклонял перед ней колена. Каждый жрец обладал мраморным жилищем, сундуком золота, двумя сотнями рабов и сотней наложниц, не говоря уж о его независимости от гражданского закона и о власти даровать жизнь или карать смертью любого жителя К'наа, за исключением приближенных царя. Но как ни велика была власть жрецов, страна всегда жила в страхе: как бы Гхатанотхоа не выскользнул из мрачных глубин и не спустился вниз, неся человечеству ужас и окаменение. Со временем жрецы запретили людям даже думать о Темном Боге или воображать себе его ужасный облик.
То был год Красной Луны (по расчетам фон Юнцта, 173–148 тысяч лет до P. X.), когда впервые человеческое существо осмелилось высказать неповиновение Гхатанотхоа и восстать против чудовищной его угрозы. Этим отважным еретиком был Т'йог, верховный жрец Шуб-Ниггурата и хранитель медного храма Всемогущего Козла с Легионом Младых. Он долго размышлял о власти различных богов, ему были посланы свыше странные сны и откровения, связанные с жизнью этого и более древних миров. В конце концов он обрел уверенность, что добрых богов можно настроить против злых, и поверил, что Шуб-Ниггурат, Нуг и Йэб, так же как и змеебог Йиг, примут сторону людей в борьбе против тирании надменного Гхатанотхоа.
По внушению Богини Матери Т'йог вписал в Наакаль — иератический текст своего жреческого ордена — небывалое прежде заклинание, способное, как ему казалось, предотвратить опасность окаменения, исходящую от Темного Бога. Под его защитой, полагал он, отважившийся на подвиг человек сумеет подняться на базальтовые утесы и первым из всех людей войти в циклопическую цитадель, под которой таится Гхатанотхоа. Т'йог был уверен, что, став лицом к лицу с ужасным богом, при поддержке могучего Шуб-Ниггурата и его сыновей он сможет вынудить его к соглашению и навсегда освободит человечество от затаившейся в бездне угрозы. Благодарные люди будут готовы воздать своему освободителю все почести, которые только он сам для себя установит. К нему перейдут все привилегии жрецов Гхатанотхоа, и потом станут достижимыми не только царский сан, но, может быть, и ореол нового божества.
Свое охранительное заклятие Т'йог начертал на свитке, сделанном из пленки «гггхагон» (по фон Юнцту, внутренней плены давно вымершей ящерицы йакитх), и заключил его в орнаментированный цилиндр из металла «лагх», принесенного Древнейшими с планеты Юггот. Магическая эта формула даже могла вернуть окаменевшим жертвам их первоначальный облик. Жрец-еретик решился наконец, спрятав цилиндр под мантией, проникнуть в циклопическую крепость с очертаниями, основанными на какой-то чужеродной геометрии, и сойтись лицом к лицу с монстром в его же логовище. Что за этим последует, он не знал вполне, но надежда стать спасителем человечества укрепляла его решимость.
Не учел он одного — зависти и корысти избалованных почестями жрецов Гхатанотхоа. Прослышав о намерении Т'йога и испугавшись утраты своего престижа и привилегий, они подняли неистовую шумиху против так называемого святотатства, крича повсюду, что ни один человек не сумеет возобладать над Гхатанотхоа, что любая попытка восстать против него лишь навлечет на человечество яростное его нападение и что никакое заклятие и никакое жреческое искусство не спасут от его гнева. Этими воплями они надеялись повернуть мнение народа против жреца-еретика, но так сильно было стремление людей освободиться от ужасного тирана и так доверяли они магическому искусству и рвению Т'йога, что все протесты жрецов ни к чему не привели. Даже царь Тхабон — обычно всего лишь марионетка в руках жрецов — отказался запретить Т'йогу смелое его паломничество.
И тогда жрецы втайне совершили то, чего не сумели сделать открыто. Однажды ночью Имаш-Мо, верховный жрец, тайком проник в комнату Т'йога при храме и выкрал из его спальных одежд цилиндр с заветным свитком, подменив его другим, очень схожим с ним, но не имеющим магической силы. Когда фальшивый талисман скользнул обратно в покровы спящего еретика, не было конца ликованию Имаш-Мо, ибо он был уверен, что подмена не будет замечена. Считая себя огражденным истинным заклятием, Т'йог взойдет на запретную гору и вступит в Обитель Зла — и тогда все прочее довершит сам Гхатанотхоа, огражденный от всех чар.
Жрецам Темного Бога больше не было нужды выступать против неповиновения высшей силе. Пусть Т'йог идет навстречу собственной погибели. А они всегда будут хранить втайне украденный свиток, имеющий истинную силу заклятия, и передавать по наследству от одного верховного жреца другому в надежде использовать его в отдаленном будущем, когда, возможно, понадобится нарушить священный закон — волю дьявола-бога. Остаток ночи Имаш-Мо провел в безмятежном сне.
На рассвете Дня Небесных Огней (не истолкованного фон Юнцтом) Т'йог, с благословения царя Тхабона, возложившего руку на его голову, отправился в сопровождении молящегося и поющего гимны народа на ужасную гору, держа в правой руке посох из дерева тлатх. Под своей мантией он нес цилиндр со свитком, содержащим, по его мнению, истинное заклинание против мощи Темного Бога, — он так и не обнаружил подлога. Не уловил он и насмешки в словах, которые Имаш-Мо и другие жрецы поминутно вплетали в молитвы, якобы прося у неба даровать посланнику народа успех и благополучие.
В безмолвии стоял внизу народ, глядя, как уменьшается вдали фигура Т'йога, с трудом восходящего по запретному базальтовому взгорью, до сей поры чуждому человеческой поступи; и многие люди еще долго стояли здесь, глядя вверх и после того, как он исчез за опасным выступом горы, закрывавшим прибежище Темного Бога. В эту ночь некоторым чувствительным мечтателям чудилась слабая дрожь, сотрясавшая вершину ненавистной горы, но другие люди смеялись над ними. Наутро огромные толпы молились и смотрели на гору — не вернется ли Т'йог? То же повторилось и на второй день, и на следующий. И еще многие недели люди ждали и надеялись, а потом стали плакать. С той поры никто уже никогда не видел Т'йога, который должен был избавить человечество от страхов.
Неудача дерзкого предприятия жреца-еретика навсегда устрашила людей, и они старались даже не задумываться о наказании, постигшем смельчака, который проявил непочтение к богам. А жрецы Гхатанотхоа насмехались над теми, кто вздумал бы противиться воле Темного Бога или оспорить его право на жертвоприношение. В последующие годы хитрая уловка Имаш-Мо стала известна народу, но и это не изменило общего мнения, что Гхатанотхоа лучше оставить в покое. Впредь никто уже не смел проявить открытое неповиновение. Так проходили века, царь сменял царя, один верховный жрец наследовал другому, народы приходили и уходили, страны поднимались над морем и вновь погружались в него. Через вереницу столетий царство К'наа пришло в упадок, и наконец в один ужасный день поднялась невиданная буря, загрохотал гром, горами поднялись волны — и вся страна My навечно погрузилась в океан.
Но все же в последние века существования My древние тайны просочились за ее пределы. В далеких странах собирались вместе серолицые беженцы с затопленных островов, избежавшие кары морского дьявола, и теперь уже чужие небеса упивались дымом с алтарей, воздвигаемых в честь давно исчезнувших богов и демонов. Никто не знал, в какие бездонные хляби погрузилась священная вершина Йаддит-Гхо и циклопическая цитадель ужасного Гхатанотхоа, но все еще бродили по земле существа, бормочущие имя Темного Бога и совершающие в его честь чудовищные жертвоприношения, чтобы он, разгневавшись, не пробился сквозь толщу океанских вод и не стал бродить тяжкой поступью в мире людей, сея ужас и окаменение.
Вокруг рассеянных по всему свету жрецов формировались рудименты темного и тайного культа — потому тайного, что народы новых стран почитали уже других богов и демонов и в старых богах и дьяволах видели одно лишь зло. Приверженцы этого тайного культа по-прежнему совершали многие преступные деяния и поклонялись древним чудовищным идолам. Из уст в уста передавалась молва, что якобы один из жреческих родов до сей поры хранит истинное заклятие против мощи Гхатанотхоа, выкраденное Имаш-Мо у спящего Т'йога, хотя уже и не осталось никого, кто мог бы прочитать или разгадать тайные письмена или указать, в какой части света затерялись погибшее царство К'наа, ужасная вершина Йаддит-Гхо и титаническая крепость бога-дьявола.
Переживший века культ процветал главным образом в тех районах Тихого океана, где некогда существовал континент My, но легенды глухо намекали на поклонение омерзительному Гхатанотхоа также в злосчастной Атлантиде и на ужасном плато Ленг. Фон Юнцт предполагает его проникновение и в сказочное подземное царство К'ньян, приводит ясные доказательства его следов в Египте, Халдее, Китае, в забытых семитских империях Африки, а также в Мексике и Перу. Более чем прозрачно фон Юнцт намекает на связь этого культа и с шабашами ведьм в Европе, против которых тщетно направлялись грозные папские буллы. Впрочем, Запад никогда не был благосклонен к приверженцам этого культа; и народное негодование, побуждаемое свидетельствами об ужасных ритуалах и жертвоприношениях, уничтожило напрочь многие его ветви. В конце концов он сделался гонимым, трижды запретным, затаившимся, хотя зерна его нельзя считать навсегда уничтоженными. Так или иначе, но он постоянно выживал — главным образом, на Дальнем Востоке и на островах Тихого океана, где его сущность влилась в эзотерические знания полинезийского братства Ареои.[104] Ареои — на полинезийских островах Туамоту так именовался тайный союз воинов-аристократов, по преданию, основанный двумя божественными братьями.
Фон Юнцт неоднократно тонко и тревожно намекал на свое непосредственное соприкосновение с этим культом, и эти намеки потрясли меня, когда я сопоставил их со слухами об обстоятельствах его смерти. Он говорил об оживлении некоторых идей, связанных с ожидаемым появлением дьявола-бога — таинственного создания, которого ни один человек (если не считать отважного Т'йога, так и не вернувшегося назад) никогда не видел, и сопоставлял сам характер этих рассуждений с табу, наложенным в древнем My на любые попытки даже представить себе образ этого чудовищного существа. Особые опасения внушали ученому толки на эту тему, распространившиеся в последнее время среди испуганных и зачарованных приверженцев культа, — толки, полные болезненного желания разгадать истинную природу той адской твари, с которой Т'йог встретился лицом к лицу в дьявольской цитадели на ныне затонувших горах перед тем, как его, по всей видимости, постиг ужасный конец; и я сам был странно встревожен косвенными и зловещими ссылками ученого на эти обстоятельства.
Едва ли менее пугающими были догадки фон Юнцта относительно нынешнего местонахождения украденного свитка с заклятием против мощи Гхатанотхоа и о конечных целях и возможностях использования его. При полной моей уверенности, что вся эта история есть полнейшая мистика, я не мог не содрогнуться при одном лишь нелепом предположении, что вдруг и в самом деле явится на свет чудовищное это божество и обратит все человечество в скопище ужасных статуй, сохранивших в себе живой мозг и обреченных на инертное, беспомощное существование на протяжении бесчисленных веков. Старый дюссельдорфский ученый усвоил отвратительную манеру в большей степени туманно намекать, чем положительно утверждать, и я мог понять, почему окаянная его книга была отвергнута во многих странах как богохульная, нечистая и опасная.
Меня трясло от отвращения, и все же книга фон Юнцта таила в себе некое кощунственное очарование, я не смог отложить ее в сторону, не дочитав до конца. Приложенные к ней репродукции орнаментов и идеограмм из страны My были поразительно сходны со знаками, изображенными на странном цилиндре и свитке, да и все повествование изобиловало подробностями, содержащими смутные, но неприятно возбуждающие намеки на удивительную близость сущности древней легенды к обстоятельствам появления на свет страшной мумии. Цилиндр и свиток — район Тихого океана — твердая убежденность старого капитана Уэзерби, что циклопическая гробница, где была обнаружена мумия, прежде находилась под обширным строением… так или иначе, в глубине души я чрезвычайно радовался тому, что вулканический остров исчез в глубине океана раньше, чем исследователи смогли отыскать на нем нечто ужасное, таящееся под тяжелой крышкой люка.
IV
Сведения, почерпнутые мной из «Черной книги», оказались чертовски полезными, когда весной 1932 года на меня обрушилась новая волна газетных публикаций и свежих событий. Сейчас я едва ли припомню точно, с какого времени меня особенно начали беспокоить участившиеся сообщения о полицейских акциях против причудливых, фантастических религиозных культов на Востоке, да и в иных местах; но в мае или июне я уже отчетливо осознал, что внезапные и необъяснимые взрывы активности тайных мистических сообществ, доселе редко дававших о себе знать, разом прокатились по всему миру.
Тревожные газетные сообщения теперь связывались для меня, пожалуй, не со зловещими намеками фон Юнцта и не с шумихой вокруг мумии и цилиндра, хранящихся в музее, но с тем обстоятельством, что внимание публики во всем мире привлекло бросавшееся в глаза — и упорно, в сенсационном духе подчеркиваемое прессой — разительное сходство обрядовых действий и речей у приверженцев самых разных тайных культов. Во всяком случае, я не мог не отметить с беспокойством постоянное повторение на этих сборищах одного и того же имени — хоть и в различных искаженных формах, — вокруг которого, похоже, сосредоточивались ритуалы большинства культов и которое возбуждало в собравшихся странное смешение двух чувств — почитания и ужаса. Некоторые имена звучали как Г'танта, Танотах, Тхан-Тха, Гатан и Ктан-Тах — и тут не требовалось подсказок моих ныне многочисленных оккультистских корреспондентов, чтобы увидеть неоспоримое родство всех этих вариантов с чудовищным именем, представленным фон Юнцтом в форме Гхатанотхоа.
Проявлялись и другие весьма тревожные признаки. Снова и снова газеты ссылались на смутное, исполненное благоговейного страха упоминание на этих сходках некоего «истинного свитка», с которым, по всей видимости, связывались какие-то жуткие угрозы и опасности и который якобы содержался под охраной «Нагоба», кто бы или что бы ни подразумевалось под этим именем. Настойчиво повторялось также имя, звучавшее в разных вариантах как Тог, Тиок, Йог, Зоб или Йоб и невольно связывающееся в моем возбужденном сознании с именем злосчастного жреца-еретика Т'йога, упоминаемым в «Черной книге». Имя это произносилось в сочетании с такими таинственными фразами, как «не кто иной, как он», «он видел его в лицо», «он знает все, хотя не может ни видеть, ни чувствовать», «он пронес память сквозь века», «истинный свиток освободит его», «Нагоб обладает истинным свитком», «он может сказать, где найти Это».
Атмосфера постепенно нагнеталась, и я ничуть не удивился тому, что скоро мои оккультистские корреспонденты, так же как и полные сенсаций воскресные выпуски газет, начали связывать необычную активизацию культов с оживлением легенд о стране My, с одной стороны, и с нынешним утилитарным, кощунственным использованием мумии, с другой стороны. Многочисленные статьи в первой волне газетной шумихи, с их настойчивыми намеками на прямую связь мумии, цилиндра и свитка с преданиями из «Черной книги», с их безумными, фантастическими измышлениями по этому поводу, вполне могли спровоцировать вспышку до сей поры скрытого фанатизма в группах приверженцев экзотических культов, которыми изобилует наш непростой мир. И вот пресса опять начала подливать масла в огонь — ответом же были новые, еще более неистовые волнения фанатиков.
С началом лета служители музея стали замечать в залах особую категорию посетителей, вновь — после небольшого периода успокоения, последовавшего за первым фурором, — привлеченных сюда публикуемыми в газетах сенсационными сообщениями. Все чаще и чаще среди них оказывались люди странной, экзотической внешности — смуглые азиаты, длинноволосые личности типа ни то ни се, бородатые смуглокожие чужеземцы, явно не имеющие привычки к европейской одежде; и все они неизменно требовали показать им зал мумий, а вскоре за тем их можно было застать неотрывно вперившимися в чудовищные тихоокеанские экспонаты с выражением истинного экстаза на лице. Это внешне спокойное, но зловещее подводное течение в пестром потоке посетителей, видимо, сильно тревожило смотрителей музея, да и сам я был далек от полного хладнокровия. Я не мог не думать о преобладающем распространении тайных культов среди публики именно такого рода, о связи культовых волнений с мифами, с этой ужасной мумией и свитком в цилиндре.
Порой я испытывал желание снять мумию с экспозиции, особенно же это чувство усилилось, когда один из смотрителей сказал мне, что уже не раз замечал, как иные чужеземцы совершали нечто вроде странного ритуала, и слышал украдкой чье-то горячее бормотание, похожее на молитву или песнопение, — это случалось в те часы, когда толпы посетителей несколько редели. Один из смотрителей начал испытывать странные галлюцинации и нервное возбуждение: ему стало казаться, что заключенное в стеклянную витрину тело мумии претерпевает слабые, почти неуловимые, но день ото дня усиливающиеся изменения, особенно же в положении костистых, исступленно скрюченных клешней и в выражении искаженного ужасом каменно-кожаного лица. Он не мог отделаться от впечатления, что веки страшных, выпученных глаз мумии вот-вот широко раскроются.
В начале сентября, когда любопытствующие толпы несколько схлынули и зал мумий иногда пустовал, была совершена попытка разрезать стекло витрины и добраться до тела мумии. Покушавшийся, смуглый полинезиец, был замечен и схвачен смотрителем прежде, чем экспонату было нанесено какое-либо повреждение. Как выяснилось в ходе расследования, этот малый был жителем Гавайских островов и рьяным приверженцем запретных религиозных культов — однажды он уже привлекался к суду за участие в бесчеловечных обрядах и жертвоприношениях. Некоторые бумаги, найденные в его комнате, оказались весьма загадочными и внушающими подозрения — многие листы были испещрены иероглифами, близко напоминающими знаки на музейном свитке и в «Черной книге»; но что-либо сообщить по поводу этих вещей он наотрез отказался.
Не прошло и недели, как еще одна попытка добраться до мумии — на этот раз путем взлома замка стеклянной витрины — обернулась вторым арестом. Задержанный сингалезец, так же как житель Гавайских островов, ранее был уличен полицией в противозаконной культовой деятельности и явил точно такое же нежелание объясняться со следователем. Вдвойне интересным и мрачно-таинственным сделало этот случай то обстоятельство, что смотритель ранее неоднократно замечал, как этот человек обращался к мумии со странными песнопениями, в которых безошибочно угадывалось повторяющееся слово «Т'йог». После этих событий я удвоил число смотрителей в зале мумий и приказал ни на миг не упускать из виду ставшие столь известными экспонаты.
Как и следовало ожидать, газетчики поспешили раздуть шумиху вокруг этих инцидентов, сразу же заведя разговор о древней баснословной стране My и среди прочего высказав предположение, что ужасная мумия есть не что иное, как тело дерзкого еретика Т'йога, обращенное в камень и оставшееся неповрежденным на протяжении последних 175 тысяч лет бурной истории нашей планеты. В самой сенсационной манере было заявлено, что эти странные правонарушители представляют культ, ведущий свое происхождение из страны My, и что они совершали поклонение мумии — или, возможно, пытались пробудить ее к жизни заклинаниями и колдовскими чарами.
Авторы статей не преминули упомянуть о том, что, согласно древним легендам, мозг обращенных в камень жертв Гхатанотхоа оставался живым, неповрежденным и сознающим самое себя, — и этот пункт послужил газетам поводом для самых невероятных и диких измышлений. Должное внимание было уделено и «истинному свитку», что дало повод выдвинуть теорию, будто бы украденное у Т'йога заклятие против мощи Гхатанотхоа еще не утратило своей силы, а задержанные полицией приверженцы культа пытались с его помощью войти в контакт с Т'йогом ради каких-то собственных целей. Результатом этих сенсационных выдумок стала третья затопившая музей волна посетителей, глазеющих на мумию, которая таким образом очутилась в самом центре этой странной, тревожащей душу истории.
Именно в этой волне посетителей, многие из которых посещали музей неоднократно, и начали впервые распространяться упорные толки о постепенно меняющемся внешнем виде мумии. Думаю, что персонал музея — вопреки тревожным заявлениям не в меру нервного смотрителя, сделанным несколько месяцев назад, — слишком привык постоянно видеть эти страшные экспонаты, чтобы пристально наблюдать за деталями, так что, очевидно, именно взволнованное перешептывание посетителей привлекло внимание одного из служителей музея к действительным, все нарастающим изменениям тела мумии. Почти сразу этот факт стал достоянием прессы — а шумные последствия его можно легко себе представить.
Естественно, я постарался должным образом изучить ситуацию и в середине октября пришел к выводу, что ткани мумии действительно начали разлагаться. Из-за определенного воздействия химических или физических субстанций воздуха полукожаные-полукаменные волокна, по всей видимости, постепенно теряли жесткость, что и послужило причиной перемен во взаимном расположении членов тела, а также лицевых мускулов. Тем не менее факты эти обескураживали, если иметь в виду, что мумия хранилась в музее уже полвека и до последнего времени не претерпевала никаких изменений. Я вынужден был попросить таксидермиста музея, доктора Мура, тщательным образом изучить состояние экспоната. Вскоре он установил общее расслабление и размягчение тканей тела и сделал два или три впрыскивания вяжущих средств, но, опасаясь внезапного разрушения или разложения мумии, не осмелился применить какие-либо решительные меры.
Странной оказалась реакция праздных толп посетителей. Прежде каждая новая газетная сенсация вызывала бурный наплыв зевак и болтунов, но теперь — хотя пресса без умолку трещала о переменах в состоянии мумии — публика, очевидно, начала испытывать неведомый ей прежде страх, который и поставил в определенные рамки даже нездоровое любопытство зевак. Казалось, люди почувствовали, что музей окружила некая зловещая аура, и с небывалого пика его посещаемость упала до уровня значительно ниже нормального. Относительное малолюдье сделало особенно заметными причудливо выглядящих иностранцев, которые продолжали посещать музей в прежних количествах.
18 ноября один из посетителей — перуанский индеец — перенес весьма странный истерический или эпилептический припадок и впоследствии, уже находясь в больнице, продолжал кричать: «Оно попыталось открыть глаза! Т'йог пытался открыть глаза и взглянуть на меня!» К тому времени я уже склонялся к тому, чтобы убрать ужасный экспонат из зала, но все же позволил совету наших на редкость консервативных директоров переубедить себя. Однако было очевидно, что музей начинает приобретать дурную репутацию среди обитателей близлежащих пуританских кварталов. Последний инцидент вынудил меня дать смотрителям строгую инструкцию — не позволять никому простаивать перед чудовищным реликтом более нескольких минут за один раз.
Это случилось 24 ноября, в пять часов вечера, после закрытия музея — один из смотрителей заметил, что мумия приоткрыла глаза. Изменение было минимальным: просто в обоих глазах стал виден узкий полумесяц роговой оболочки; тем не менее сам факт представлял высочайший интерес. Спешно вызванный в зал доктор Мур вознамерился было изучить открывшиеся участки глазных яблок с помощью лупы, но даже слабое его прикосновение к мумии привело к тому, что кожистые веки вдруг плотно закрылись. Все попытки вновь приоткрыть их потерпели неудачу, и таксидермист не решился на большее. Когда он известил меня о происшедшем по телефону, я, не скрою, испытал чувство все нарастающего ужаса, трудно согласуемое с обычной физической природой явления. На какой-то миг мне, как и большинству посетителей, показалось, что над музеем угрожающе нависла злая, безликая сила из неизмеримых глубин времени и пространства.
Через два дня некий мрачного вида филиппинец попытался спрятаться в музее после его закрытия. Арестованный и доставленный в полицейский участок, он отказался даже назвать свое имя и был задержан до выяснения личности. Меж тем строгое наблюдение за мумией, очевидно, охладило пыл странного вида чужеземцев, и они стали реже бывать в музее. Еще заметнее упало число экзотических посетителей после введения нового порядка осмотра мумии по принципу «Проходите, не задерживайтесь!».
И вот в среду, 1 декабря, после полуночи, разразилась трагическая кульминация всей истории. Около часу ночи из музея донеслись душераздирающие вопли — свидетельства смертельного испуга и агонии, а множество телефонных звонков от перетрусивших жителей соседних домов заставили быстро и почти одновременно появиться на месте действия наряд полиции и официальные лица музея, включая и меня. Часть полицейских оцепила здание, другие же, вместе с нами, осторожно вошли внутрь. В главном коридоре мы обнаружили задушенного ночного сторожа — обрывок веревки из ост-индской конопли еще опутывал его шею — и поняли, что вопреки всем предосторожностям сюда проникли злобные и жестокие незваные гости. Сейчас, однако, в музее царила гробовая тишина, но мы не решились сразу подняться по лестнице, ведущей в роковое крыло здания, где должна была, без сомнения, крыться главная причина переполоха. Лишь после того, как здание озарилось светом электрических ламп, включенных с центрального пульта в коридоре, мы медленно и неохотно поднялись по винтовой лестнице и прошли под высокой аркой в зал мумий.
V
Начиная с этого момента любые газетные сообщения об ужасном происшествии в музее проходили строгую цензуру — все свидетели его согласились, что, если широкая публика будет осведомлена об ожидающих нашу планету переменах, ничего доброго не получится. Итак, я остановился на том, как мы включили во всем здании электрический свет и вошли в зал мумий. Под балками свода, тяжело нависшими над сверкающими стеклянными витринами с их жутким содержимым, мы застали в прямом смысле разлитый кругом немой ужас, и каждая ставящая в тупик деталь открывшейся нам картины свидетельствовала о том, что здесь случилось нечто недоступное нашему пониманию. Незваные гости — их было двое, — которые, как мы сообразили позже, спрятались в музее до его закрытия, находились здесь, но им не суждено было понести наказание за убийство ночного сторожа. Кара уже их постигла.
Один из них был бирманец, второй — житель островов Фиджи, оба преследовались полицией за участие в бесчеловечной и отвратительной культовой деятельности. Они были мертвы, и чем внимательней мы вглядывались в их трупы, тем более поражались тому, какой же несказанно чудовищной смертью пришлось им умереть. На лицах обоих застыло безумное, нечеловеческое выражение ужаса — ничего подобного не мог припомнить даже самый старый и бывалый из наших полицейских; но в положении их тел обнаружились весьма существенные различия.
Бирманец лежал вблизи витрины с мумией — из верхнего стекла ее был аккуратно вырезан квадратный кусок. Правая его рука сжимала свиток из голубоватой пленки, испещренной серыми иероглифами, — почти точное подобие того свитка, что хранился, вложенный в цилиндр, в музейной библиотеке; позже более тщательное изучение все же обнаружило отличия между ними. На его теле не оказалось ни единого следа насилия, и только по исступленному, искаженному агонией выражению лица мы смогли заключить, что преступник умер на месте от крайнего испуга.
Но самый глубокий шок мы испытали, обратив взгляд на лежавшего рядом с ним фиджийца. Первым посмотрел на него полицейский, и крик ужаса, вырвавшийся у него, вновь переполошил всех живших по соседству с музеем. Уже по смертельной бледности и искаженным чертам его темнокожего лица, по окостеневшим рукам — одна из которых все еще держала электрический фонарик — мы должны были понять, что с ним случилось нечто чудовищно-непостижимое; и все же ни один из нас не был еще готов к тому, что открыло нерешительное прикосновение к его телу полицейского офицера. Даже теперь я способен помыслить об этом, лишь заново испытав приступ отвращения и страха. Короче говоря, несчастный правонарушитель, менее часа назад еще живой и сильный меланезиец, отважившийся взглянуть в лицо неведомым силам зла, обратился теперь в жестко застывшую, пепельно-серую мумию из камня и кожи, по всем признакам подобную скрючившемуся, перенесшему бесчисленные века мертвому созданию в порушенной стеклянной витрине.
Но это было еще не самое худшее. Венцом всех наших ужасов и тем, что поистине захватило наше потрясенное внимание прежде, чем мы обратились к трупам, распростертым на полу, было состояние самой мумии. Отныне уже нельзя было назвать изменения в ней слабыми и неопределенными, ибо разительно переменилась вся поза чудовищного этого тела. Оно все осело и опало, странно утратив былую свою жесткость, окостеневшие передние конечности с когтями опустились, так что теперь они даже частично не прикрывали кожисто-каменное лицо, искривленное безумным страхом; и — о Господи, помоги нам! — жуткие выпуклые глаза мумии были широко открыты и казались неподвижно устремленными прямо на двух ночных преступников, умерших от ужаса или чего-то еще худшего.
Этот недвижно-леденящий, как у мертвой рыбы, взгляд как бы гипнотизировал и преследовал нас все время, пока мы осматривали лежавшие на полу трупы. Его воздействие на наши нервы было дьявольски странным: мы будто постоянно испытывали непонятную застылость, прокрадывающуюся по всему телу и затрудняющую простейшие движения, — застылость, которая удивительным образом исчезла, когда мы сгрудились вокруг принесенного бирманцем свитка с иероглифами, пытаясь получше разглядеть его. Всякую минуту я чувствовал, что мой взгляд помимо воли обращается к ужасным глазам мумии в стеклянной витрине, и когда, осмотрев трупы, я снова вернулся к ней, мне померещилось что-то сверхъестественное в стеклянистой оболочке глазного яблока над темными, превосходно сохранившимися зрачками. Чем пристальней я вглядывался в них, тем неотвратимей они притягивали меня к себе, и наконец, не выдержав, я спустился вниз, в контору, — преодолевая необъяснимую застылость в теле — и принес мощную, многократно увеличивающую лупу.
Прежде я весьма скептически относился к утверждениям, что будто бы в момент смерти человека или в коматозном состоянии на сетчатке глаза запечатлеваются сцены и предметы, виденные им последними; но довольно было мне заглянуть в лупу, чтобы сразу же понять, что там, в выпученных, остекленевших глазах этого чудовищного порождения веков, читается вовсе не отражение зала мумий, в котором мы находились, но некое особое изображение. Ошибки быть не могло: на сетчатке давно отжившего глаза смутно проглядывал сложный образ, и нельзя было сомневаться, что в нем представлено было то последнее, на что смотрели эти глаза при жизни — неисчислимые тысячелетия назад. Мне показалось, что изображение постепенно угасает, и я лихорадочно принялся вертеть в руках оптический аппарат, желая сменить линзу. В конце концов, должен же этот образ быть достаточно различимым — ведь при всей своей микроскопичности он оказался способным воздействовать на людей, попытавшихся использовать страшное заклятие или совершить еще какое-то злонамеренное действие, настолько сильно, чтобы испугать их буквально до смерти. Установив самую мощную линзу, я и в самом деле смог разглядеть многие прежде неразличимые детали, в то время как все остальные тесно окружили меня, утопая в потоке слов, которыми я пытался обрисовать увиденное мной.
Но ведь и было же чему поразиться! В наше время, в 1932 году, в современном городе Бостоне, человек смотрел на нечто таинственное, принадлежащее к неизвестному и бесконечно чуждому миру — миру, исчезнувшему с лица земли и изгладившемуся из нормальной человеческой памяти многие тысячелетия тому назад. Моим глазам предстало обширное помещение — огромный зал в циклопическом каменном строении, и я, казалось, смотрел на него, стоя в одном из его углов. Стены зала были испещрены резными изображениями столь ужасного характера, что даже в этом несовершенном отражении беспредельная их кощунственность и демонизм вызвали у меня дурноту. Невозможно допустить, чтобы исполнившие эту работу резчики были людьми или видели когда-либо в глаза хоть одно человеческое существо — созданные ими образы дышали неистовой, безмерной злобой. В середине зала виднелось подобие колоссального люка, распахнутого настежь как бы для того, чтобы позволить кому-то выйти наружу. Тот, кто вышел, наверняка был отчетливо виден ночным правонарушителям, когда внезапно открылись глаза мумии; но сейчас под моими линзами расплывалось лишь темное бесформенное пятно.
Я изучал правый глаз, применив самое сильное увеличение, когда случилось то, что потрясло меня окончательно. Мгновение спустя я горько пожалел о том, что не закончил обследование на этой стадии. Но азарт исследователя взял верх, и я обратил свои мощные линзы на левый глаз мумии, надеясь обнаружить на его сетчатке более отчетливое изображение. Руки мои тряслись от возбуждения и плохо слушались, словно сковываемые чьей-то злой волей. Наведя наконец оптику на фокус, я убедился, что здесь изображение менее тускло, чем в другом глазу. В каком-то мучительном проблеске я различил нечто, вздымавшееся в гигантском люке циклопической, незапамятно древней гробницы исчезнувшего мира, — и, издав нечленораздельный вопль, которого даже не устыдился, рухнул без чувств.
Когда я оправился от потрясения и возобновил осмотр, ни в одном из глаз жуткой мумии уже нельзя было различить ничего определенного. Об этом заявил полицейский сержант Киф, посмотревший в лупу, ибо я уже не находил в себе сил снова увидеть это чудовищное существо. Я же благодарил все силы космоса за то, что мне не пришлось заглянуть в глаза мумии хоть минутой раньше. И я должен был собрать всю свою решимость, чтобы в ответ на настойчивые расспросы присутствующих поведать о том, что довелось мне увидеть в этот ужасный момент откровения. Поистине я рта не мог раскрыть, пока мы все не сошли вниз, в контору, — подальше от образа адской твари, которая просто не имела права на существование. Ибо я уже начал ощущать в своем мозгу средоточие самых диких и фантастических представлений о мумии и ее остекленевших, выпученных глазах — ведь в них отражался некий род демонического сознания, навсегда вобравшего в себя то, что ему пришлось вдруг увидеть, и тщетно пытающегося пронести страшное послание через бездны времен. Это явно грозило мне безумием — но, в конце концов, подумал я, мне легче будет избежать этого, если рассказать другим о том, что я успел увидеть.
Собственно, рассказ мой не был долог. В глазах мумии я увидел отражение вываливающегося из широкого зева люка в центре циклопической гробницы бегемотоподобного чудовища, столь ужасного, что сразу отпали сомнения в его способности убивать все живое одним своим видом. Даже сейчас мне недостает слов, чтобы описать его. Гигантский монстр — со щупальцами — с хоботом — с глазами спрута — полуаморфный — перетекающий — наполовину чешуйчатый, наполовину покрытый кожаными складками — брр! Но ничто из сказанного не могло бы даже в малой мере очертить весь внушаемый им омерзительный, кощунственный, невообразимый для человека, внегалактический ужас и всю неописуемую злобность этого угрожающего всеобщей гибелью порождения мрачного хаоса и безграничной ночи. Когда я пишу эти строки, возникающий в моем мозгу образ вновь отбрасывает меня, обессиленного и расслабленного, назад, в те жуткие минуты, и вызывает во мне приступ тошноты. Рассказывая обо всем увиденном собравшимся в конторе людям, я напрягал все силы, чтобы вновь не лишиться сознания, вернувшегося ко мне после мгновенного обморока.
Не менее были потрясены и мои слушатели. В течение четверти часа никто из них не посмел поднять голос выше робкого шепота; слышались испуганные ссылки на ужасные легенды из «Черной книги», на недавние газетные сообщения о культовых волнениях, на предшествующие инциденты в музее. Этот Гхатанотхоа… Даже самое малое, в меру искусно сделанное изображение его грозило окаменением — жрец-еретик Т'йог — подложный свиток — жрец так и не вернулся назад — истинный свиток, способный полностью или частично снять жестокие, злобные чары, — дошел ли он до наших дней? — жуткие, кровавые культы — подслушанные в музее фразы — «не кто, как он» — «он тогда взглянул в его глаза» — «он знает все, хотя и не может ни видеть, ни чувствовать» — «он пронес память через века» — «истинный свиток освободит его» — «только он может сказать, где найти Это»… И лишь целительный рассвет вернул нас к нормальному психическому состоянию, к здравомыслию, которое наконец закрыло эту тему как нечто такое, о чем не следует больше говорить и даже думать.
Прессе мы предоставили весьма краткую информацию и в дальнейшем соблюдали достигнутый с газетами уговор, благодаря чему удалось избежать новой шумихи, когда вскрытие трупа фиджийца показало, что его внутренние органы, будучи герметически запечатанными со всех сторон окаменевшей плотью, сами по себе остались неповрежденными и представили аномалию, которую врачи долго и с удивлением обсуждали. Мы слишком хорошо понимали, куда завели бы все эти подробности желтую прессу, помнящую о легендарных жертвах Гхатанотхоа с их нетронутым мозгом и сохранившимся сознанием.
Не располагая всеми сведениями, охотники за сенсациями, однако, обратили особое внимание на тот факт, что один из двух проникших в музей правонарушителей — тот, что держал в руках свиток и, по всей вероятности, просунул его к мумии через пролом в стеклянной витрине, не подвергся окаменению, в то время как другой — не имевший свитка — обратился в камень. Когда же от нас потребовали провести эксперимент: приложить свиток к каменисто-кожистому телу фиджийца и к самой мумии, — мы с негодованием отказались потворствовать вредным суевериям. Мумию, естественно, убрали с глаз публики и перевели в музейную лабораторию, чтобы в свое время провести, в присутствии медицинских авторитетов, надлежащее научное обследование. Памятуя о былых инцидентах, мы содержали ее под строгой охраной, но даже при этом 5 декабря в 2 часа 25 минут ночи была совершена новая попытка проникнуть в музей. Благодаря вовремя сработавшей системе сигнализации преступный замысел был пресечен, хотя, к сожалению, преступнику — или преступникам — удалось скрыться.
Я чрезвычайно рад, что ни один намек на все случившееся после того не стал достоянием широкой публики, и очень надеюсь, что в дальнейшем она так и останется в полном неведении. К сожалению, утечка информации вполне возможна, и я не знаю, как поступят с этой рукописью мои душеприказчики; но, по крайней мере, к тому времени, когда раскроются все факты, эта история уже не будет в памяти множества людей столь болезненно свежей. Кроме того, никто не поверит в ее действительность, если обо всем открыто расскажут. Такова уж типичная реакция большинства читающей публики. Она готова проглотить что угодно, если это исходит от желтой прессы, но осмеивает и отвергает как явную ложь самые замечательные и парадоксальные откровения. Впрочем, возможно, что для психического здоровья людей так оно и лучше.
Как я уже сказал, было назначено научное обследование ужасной мумии. Оно состоялось 8 декабря, ровно через неделю после трагической кульминации, и было проведено под руководством выдающегося ученого, доктора Уильяма Мино, которому помогал наш таксидермист, доктор Уэнтворт Мур. За неделю до этого доктор Мино засвидетельствовал вскрытие трупа странным образом окаменевшего фиджийца. На процедуре присутствовали также господа Лоуренс Кабо и Дадли Солтонстолл — доверенные лица музея; персонал музея представляли доктора Мейсон, Уэллс, Карвер и я; были приглашены и двое журналистов. За последнюю неделю во внешности мумии видимых изменений не произошло, хотя, впрочем, некоторое размягчение волокон ее ткани привело к кратковременным слабым переменам в позиции остекленевших открытых глаз. Никто из персонала музея более не осмеливался взглянуть на сей ужасный экспонат: любые увещевания относиться к нему здраво и спокойно отвергались с негодованием, — да и сам я лишь значительным усилием воли принудил себя к участию в обследовании.
Доктор Мино явился вскоре после часу дня и через несколько минут уже приступил к осмотру мумии. Первые же прикосновения к ней привели к значительному разрушению тканей, а потому — учитывая также постепенное размягчение волокон после 1 октября, о чем мы и заявили врачу, — доктор решился на полное вскрытие мумии прежде, чем вещество ее претерпит дальнейшее разложение. В нашей лаборатории нашлись все необходимые инструменты, так что он сразу приступил к делу и скоро провозгласил во всеуслышание о весьма странной волокнистой природе серого мумифицированного вещества.
Но удивленные его восклицания сделались еще громче, когда он произвел первый глубокий надрез, так как из-под ланцета начала медленно сочиться густая алая струйка, природа которой — невзирая на бесконечные века, протекшие со времени жизни этого чудовищного существа, — не вызывала ни малейшего сомнения. Еще несколько искусных движений ланцета показали, что внутренние органы мумии удивительным образом сохранились — поистине все они оказались незатронутыми гниением, за исключением участков, подвергшихся деформации или тлену из-за повреждения окаменевшей поверхности тела. Сходство состояния внутренностей мумии и недавно погибшего фиджийца было столь разительным, что выдающийся врач не мог прийти в себя от изумления. Совершенная сохранность выпятившихся в ужасе глазных яблок была просто сверхъестественной, но определить в точности степень их окаменения оказалось делом крайне затруднительным.
В половине четвертого был вскрыт череп — и десятью минутами позже вся наша ошеломленная группа дала клятву вечно хранить тайну, которая могла быть изложена только в таких секретных документах, как настоящая рукопись. Даже оба журналиста с готовностью присоединились к этой клятве.
Ибо по вскрытии черепа мумии был обнаружен ее живой, еще пульсирующий мозг.
Нецензурные выражения и дубли удаляются автоматически. Избегайте повторов, наш робот обожает их сжирать. Правила и причины удаления