Гарнитура: Тип 1 Тип 2 Тип 3 Тип 4 Тип 5 Тип 6 Тип 7 Тип 8
Размер: A A A A A A

Онлайн чтение книги Избранные стихи из всех книг
3.

После смерти Киплинга в том же 1936 году вышла в Англии его автобиографическая книга «Кое-что о себе». Ранние годы своей жизни он описывает подробно, далее — более сжато, а последние десятилетия укладываются у него буквально в несколько страниц. Эта смена темпа и уменьшение подробности кажутся психологически параллельными бегу времени, все ускоряющемуся с возрастом…

Джозеф Редьярд Киплинг родился в Бомбее. Отец его — Джон Лок-вуд Киплинг, художник, скульптор, преподаватель прикладного искусства, ректор и профессор Бомбейской Школы Искусств. Мать — Алиса Киплинг, в девичестве Макдональд, писала очерки и эссе и печатала их в местных газетах.

У англичан часто бывают двойные имена. Первое имя — Джозеф — вполне традиционно, а вот второе, ставшее для Киплинга-писателя первым, Редьярд — было дано ему по названию озера, на берегах которого впервые встретились его родители.

Киплинг называет подобных ему уроженцев колоний «туземцами». Он чувствует себя своим и в английской, и в индийской жизни. «Киплинг был «англо-индийцем» во втором поколении […] первые шесть лет своей жизни он провел в Бомбее, где, общаясь с индийскими слугами более чем с родителями, он усвоил хиндустани как свой первый язык «айя» (индийская няня) нередко напоминала мальчику, что в гостиной надо говорить по-английски» (Е.П.Зыкова, цитата из книги Н. А. Вишневской и Е.П Зыковой «Запад есть Запад, Восток есть Восток»). Как и у многих «туземцев», первым языком Редьярда был хинди:

За наших черных кормилиц,

Чей напев колыбельный дик,

И — пока мы английский не знали —

За наш первый родной язык!

(«За уроженцев колоний!)

В возрасте 6 лет, как это было в обычае англо-индийских семей, Редьярд и его сестра были отправлены учиться в частный пансион в Англии. В рассказе «Черная овечка» («Baa Baa, Black Sheep», 1888) и в романе «Свет погас» («The Light That Failed», 1890) Киплинг сатирически описал это жуткое пародийно-викторианское учебное заведение, возможно, позаимствовав многие краски у Чарльза Диккенса…

В 1878 году Киплинга записали в Девонское училище, где офицерских сыновей готовили к поступлению в военные академии. Поначалу Редьярд резко конфликтовал со своими одноклассниками, но в принципе училище ему было по вкусу, как ясно из книжки его рассказов «Сталки и К°» («Stalky and Co», 1899)-

На этом формальное образование для Киплинга и закончилось, потому что военное училище не давало диплома, годного для продолжения образования в университете, а стать офицером мальчику мешала близорукость, он и минуты не мог обойтись без сильных очков. Отец Редьярда, воспользовавшись своими обширными связями и будучи уверенным в незаурядном литературном таланте сына, устроил юношу на работу в Лахоре в редакцию «Гражданской и военной газеты» («Civil and Military Gazette»). Так что Киплинг после одиннадцатилетнего отсутствия возвратился в Индию в октябре 1882 года.

Он становится помощником редактора, и уже как репортер узнает во всем разнообразии как жизнь индийского населения, так и жизнь британской администрации. К тому же лето семья Киплинга обычно проводила в гималайском городе Симле, где Редьярд наблюдал жизнь самой что ни на есть индийской «глубинки», которая летом становилась псевдостолицей по капризу колониальной администрации, любившей отдыхать в прохладных горах. Вся эта своеобразная и противоречивая жизнь отражалась как в его репортажах, так и в рассказах и, в конечном счете, тогдашние его наблюдения послужили материалом и для стихов. Вот как Киплинг сам рассказывает о летних каникулах в Симле: «Симла стала для меня еще одним новым миром. Тут летом жили «чины» и ясно было, как именно работает административная машина. Корреспондент газеты «Пайониир» играл с сильными мира сего в вист и конечно узнавал от них немало интересного (эта крупная газета была «старшей сестрой» нашей газетки)».

В 1886 году молодой поэт выпускает свою первую книгу «Штабные песенки и прочие стихи» («Departmental Ditties and other poems»), известную по-русски как «Департаментские песни», в которой преобладают стихи, как правило, сюжетные с резким юмористическим, а в некоторых случаях и с гротескно-сатирическим звучанием («Соперница», «Дурень», «Моральный кодекс»). В основе многих из этих весьма колючих вещей лежали записные книжки журналиста. Разрозненные записи, сделанные в Симле, очень пригодились Киплингу, они во многом определили всю тональность этой, первой его книжки стихов.

А вскоре вышла и первая книга рассказов «Простые повествования с холмов» («Plain Tales from the Hills», 1888) — рассказы о повседневной жизни в британской Индии. Тут впервые Киплинг делает то, что потом делал всю жизнь: почти к каждому рассказу он ставит специально для этого рассказа сочиненный стихотворный эпиграф. Потом такие эпиграфы иногда разрастались до размеров полноценного стихотворения, как это произошло с «Блудным сыном», первоначально недлинным эпиграфом к одной из глав знаменитого романа «Ким». Вскоре рассказы Киплинга стали широко издаваться в Индии. Вышли сборнички «Три солдата» (в первом русском переводе Клягиной-Кондратьевой «Три мушкетера»), «Ви-Вилли-Винки» и еще некоторые — это все были тонкие и дешевые книжки для массового читателя. Нынешний читательский снобизм должен все же признать, что хорошая литература для так называемого массового читателя нужна, как нужен был в русском XIX веке Н. А. Некрасов… А иначе — «свято место» заполняется разными асадовыми или чуевыми… Самому автору эти книги послужили как бы вторичными записными книжками, став основой для будущих баллад. Во многих случаях видно, что не только сюжеты, но и множество деталей поэт Киплинг заимствует у наблюдательного Киплинга-прозаика, а тот в свою очередь берет их у Киплинга-журналиста. В это время (с 1887 года) писатель уже работает в крупной газете «Пайониир» в Аллахабаде.

Однажды он, редактируя литературное приложение, в котором печатались рассказы Брет Гарта, решил, что может и сам поставлять газете подобную литературную продукцию. Поначалу слегка подражая своему любимому американскому писателю, Киплинг начал писать чуть ли не по рассказу в день: «Мое перо летало по бумаге само, а я радостно смотрел, как оно за меня работает. Даже поздно ночью». Так иронизировал над собой Киплинг, впавший, как сам он говорил, в «лихорадку сочинительства».

В центре внимания этой ранней прозы Киплинга почти все время находятся взаимоотношения англичан с индийцами. Эта тема органична для двукультурного писателя. «Именно в Индии, в стране древней и разнообразной культуры, в отличие от всех других колоний, произошло органическое слияние европейской культуры с индийской, давшее необычные гибриды» — отмечает Н. А. Вишневская в уже упомянутой книге. Видимо, прав был знаменитый индийский журналист и эссеист Шарикан Варма, когда утверждал, что колониальная система в Индии резко отличалась от всех других в мире прежде всего тем, что «англичане боролись с нами непобедимым оружием — английским языком и Шекспиром». В частности, Варма тут имеет в виду широкое распространение в индийских литературах двух последних столетий драматического жанра, ранее индийцам малознакомого, и возникшего именно под шекспировским влиянием.

С 1887 по 1889 год Киплинг написал шесть сборников коротких рассказов для серии «Библиотека Индийской железной дороги». Эти книжки предназначались для вагонного чтения и продавались в частности (в соответствии с пожеланиями автора) прямо в билетных кассах. Они принесли Киплингу широкую известность не только в Индии, но и по всей Британской империи.

(В семидесятых годах XX века в США Иосиф Бродский предлагал специально выпускать дешево изданные поэтические книжки и продавать их прямо в кассах супермаркетов.)

Весь 1889 год Киплинг путешествовал по разным странам, писал путевые заметки и прозу. В октябре он появился в Лондоне и удивленно заметил, что «почти сразу оказался знаменитостью»: «Читателей поражало удивительное сочетание в его таланте точности репортера, фантазии романтика и мудрости философа — при всем кажущемся бытовизме Киплинг пишет о вечных проблемах, о самой сути человеческого опыта» (Е. Гениева).

В 1890 году Киплинг стал уже по-настоящему известным писателем. А вскоре после того, и поэзия Киплинга заявила о себе ярко и непривычно. Появилась, сначала в периодике, «Баллада о Востоке и Западе» («The Ballad of East and West»). С нее начиналось и первое, еще неполное, издание книги «Казарменные баллады» («Barrack-Room Ballads», 1892). К Киплингу пришла слава. Он уверенно создавал новый поэтический стиль, намеренно не оставляя камня на камне от «приличной» гладкописи, от скучного тяжеловесного и пристойно-размеренного, давно уже многим осточертевшего викторианства, от чуть ли не обязательного четырехстопного ямба, иногда перемежавшегося у поэтов-викторианцев с трехстопным, да и от солидного «псевдошекспировского белого пятистопника» (Е. Г. Эткинд).

Поэт-бунтарь зачастую берет свои сюжеты из малоизвестных фольклорных произведений. Да и приемы у него часто оттуда. Он утверждает новые принципы английского стихосложения, в частности — значительно усиливает роль паузного стиха и разных видов дольников, в основе которых чаще всего лежит трехсложная стопа, и еще он предпочитает намеренно длинные строки. Напрашивается тут сравнение с Маяковским, разрабатывавшим несколько позднее, но, пожалуй, еще более решительно (и почти в том же направлении!) новую ритмику русского стиха.

При этом Киплинг резко отрицательно относился к возникающему и только входящему тогда в моду верлибру. Киплинг говорил, что «писать свободным стихом — все равно, что ловить рыбу на тупой крючок». Отчасти это был камень в огород одного из его «учителей», Уильяма Хенли. Одновременно Киплинг разрабатывает и прерывистый, с множеством недоговорок, балладный сюжет, основываясь на опыте своего любимого писателя Вальтера Скотта. Он ценил Скотта и как поэта, и особенно как ученого-фольклориста. Бесхитростные интонации английских народных баллад, в свое время возрожденные в английской поэзии «чародеем Севера», как называли Скотта, и почти век спустя обновленные Киплингом, снова зазвучали для английских читателей так, будто пришли они не из глубины столетий, а из вчерашнего дня. И стариннейший жанр сплавляется у Киплинга с обнаженным текстом газетного репортажа.

Поэтика Киплинга в те годы выливалась из поэтики не только В. Скотта, но еще в большей степени из поэтики тоже любимого Киплингом Фрэнсиса Брет-Гарта, его старшего американского современника, находившегося тогда в вершине славы.

Вот отрывок из стихотворения Брет-Гарта «Старый лагерный костер»:

Всю ночь, пока наш крепкий сон хранили звезды те,

Мы и не слушали, что там творится в темноте:

Зубами лязгает койот, вздыхает гризли там,

Или медведь как человек шагает по кустам,

Звучит нестройно волчий хор и дальний свист бобра, —

А мы — в магическом кругу у нашего костра.

Естественно, что поэтика Брет-Гарта тут во многом базируется на свойствах английской народной баллады и на балладах Вальтера Скотта. Из такого рода стихов впоследствии родился и американский жанр песен «кантри». В балладах есть и острота сюжета, откуда и некая «пунктирность» изложения, и неожиданность фабульных поворотов, и мелодичность, чудесно сплетенная с противоположным ей разговорным строем стиха, требующим почти не ограниченного употребления просторечий. С той же жанровой природой стиха связаны и строфичность, и нередкие рефрены, вытекающие из музыкального принципа баллады. Вот еще отрывок из стихотворения Ф. Брет-Гарта «Гнездо ястреба (Сьерра)»:

…И молча смотрели мы в эту бездну

С узкой дороги, пока

Не прервал молчанья, обычный и трезвый,

Голос проводника:

«Эт' вот тут Вокер Петерса продырявил,

(Вруном его тот обозвал!)

Выпалил, да и коня направил

Прям' аж на перевал!

..........................

Брат Петерса первым скакал за дичью,

За ним я, и Кларк, и Джо,

Но он не хотел быть нашей добычей,

И во' шо произошло:

Он выстрелил на скаку, не целясь,

Не помню уж, как началось,

Хто говорил — от пыжа загорелось,

А хто — што само зажглось…»

В этой балладе, прямой предшественнице позднейших «кантри», особенно хорошо видно то, что стало вскоре характерной чертой почти любого киплинговского стиха: и обрывочность сюжета, и стремительность, как сюжетная, так и музыкальная, и густое употребление просторечий, диалектных и жаргонных словечек. Короче говоря, у Киплинга было двое предшественников — Вальтер Скотт, писавший в начале 19 века и Фрэнсис Брет-Гарт — ближе к его концу. Уильям Хенли, тоже, возможно, повлиял на своего «ученика». С Хенли Киплинга роднит суровость и мужественность стиха, так противостоящая и «правильному» викторианству, и «эстетскому», как бы изнеженному, прерафаэлитству:

…Ни груз грехов, ни груз седин…

Хоть жизни так узки врата,

Своей судьбе я — господин,

Своей душе я — капитан!

(У. Хенли)

Хотя, конечно, тут уже речь идет о психологических свойствах личности, скорее, врожденных…

Кроме обычных баллад, у Киплинга появляется и совершенно новый, им изобретенный жанр, который можно было бы назвать «Баллада — роман»: это прежде всего «Мэри Глостер».

На пространстве примерно в 250 строк в монологе умирающего сэра Антони дается сюжет, характерный для так называемых «семейных» романов, таких как «Домби и сын» Ч. Диккенса, «Господа Головлевы» М. Салтыкова-Щедрина, «Дело Артамоновых» М. Горького, «Семья Тибо» Р. Мартен дю Гара, или «Сага о Форсайтах» Дж. Голсуорси и «Будденброки» Т. Манна. Перед читателями проходит сильный и энергичный основатель рода и «дела» и его потомки, нередко слабые, сводящие к нулю многие начинания своего предшественника… Достаточно сравнить старого Джолиона у Голсуорси с некоторыми людьми из младших поколений. А в «Будденброках» Томаса Манна есть особенно яркий символический эпизод: последний нежизнеспособный потомок этой сильной и активной семьи, маленький Жанно, случайно открыв родословную книгу, подводит черту красным карандашом под своим именем…

По сути дела такая же история рассказана и у Киплинга в «Мэри Глостер», в этом монологе-романе в форме баллады. Вот как говорит умирающий баронет, истинный «self-made man»:

Не видывал смерти, Дикки? Учись, как уходим мы!

И ты в свою очередь встанешь на пороге смертельной тьмы.

Кроме судов, и завода, и зданий, и десятин

Я создал себя и милъоны, но проклят, раз ты мой сын!

Хозяин в двадцать два года, женатый в двадцать шесть, —

Десять тысяч людей к услугам, а судов на морях не счесть.

Это он о себе. А вот о сыне:

Харроу и Тринити Колледж! А надо бы в Океан!

Я хотел тебе дать воспитанье, но горек был мой обман.

............................................................ 

Лгун, и лентяй, и хилый: как будто себе на обед

Собирал ты корки с помоек. Мой сын не помощник мне, нет!

(Пер. А. Оношкович-Яцыны)

В этой балладе видна еще одна особенность киплинговского стиха: его главная заслуга перед английским поэтическим языком — необычайное расширение словаря.

…Они возились с железом! — Я знал — только сталь годна.

Первое растяженье! И стоило это труда,

Когда появились наши девятиузловые суда!..

В стихах Киплинга на равных правах звучат и литературная речь, и песенные интонации, и высокий библейский стиль, и лондонский «кокни», а там, где это надо, — профессиональные жаргоны моряков или мастеровых, и мастерски воспроизводимый солдатский сленг, особенно густой в некоторых из «Казарменных баллад»:

Капитан наш куртку справил, первоклассное сукно!

(Пушкари, послушайте рассказ!)

Нам обмыть обновку надо — будет самое оно,

Мы ж не любим ждать — давай сейчас!

(«Куртка», пер. Э. Ермакова)

или в другой балладе, «Часовой играет в жмурки»:

Грит младший сержант, дневальный,

Часовому, что вышел в ночь:

— Началъни-краула совсем «хоки-мут»,

Надо ему помочь.

Много было вина, ведь ночь холодна,

Да и нам ни к чему скандал,

Как увидишь — шо пшел к караулке он —

Подай хочь какой сигнал.

(пер. Э. Ермакова)

Именно вот за такие, постоянно и умело употребляемые просторечия, Киплинга и обзывали литературным хулиганом. За кокни, за сленг, за сухой, иногда весьма непривычный для читателей поэзии профессиональный жаргон слесарей, машинистов, моряков, солдат, за это демократичное и немыслимое в то время расширение поэтического словаря, когда границы поэзии и разговорного «низкого штиля» размываются, а синтаксис в то же время максимально рассвобожден.

В 1892 году Киплинг выпустил свою вторую книгу стихов: поэтический сборник «Казарменные баллады». Книга называлась «Barrack-Room Ballads and other Ballads», т. е. буквально «Казарменные баллады и другие баллады» (для более естественного по-русски звучания я это название перевел, как «Казарменные баллады и другие стихи» — собственно, в некоторых английских изданиях эта книга так и называлась). Многие из включенных в нее стихов одобрил стареющий и ослепший Уильям Хенли. Кроме «Баллады о Востоке и Западе», открывавшей в первом издании эту книгу, в ней были еще две баллады, тоже хорошо известные читателям по периодике. Это — «Ганга Дин» («Gunga Din») и «Мандалей» («Mandalay»). Именно эти три стихотворения более всего и способствовали мгновенному росту известности поэта.

«Мандалей» — очень емкое стихотворение, целая повесть о жизни солдата, «отравленного навсегда» Зовом Востока, яркой природой и мимолетной любовью, столь же экзотической, как природа. «Мандалей» — стихотворение-воспоминание, стихотворение-жалоба. Человеку, вернувшемуся в туманный Лондон после службы в экзотической Бирме, человеку, оторванному от яркого мира, с которым он так сжился, вся английская жизнь видится пресной и серой:

Моросит английский дождик, пробирает до костей,

Я устал сбивать подошвы по булыжникам аллей!

Шляйся с горничными в Челси от моста и до моста

О любви болтают бойко, да не смыслят ни черта!

Рожа красная толста,

Не понять им ни черта!

Нет уж, девушки с Востока нашим дурам не чета!

А дорога в Мандалей?

Мелодическое звучание стиха, как бы положенного на мелодию популярного в свое время вальса, захватывает читателя, особенно если читать вслух. Его ведет за собой музыка, сливающаяся с яркой живописью, и она тут становится важнее, чем желание следовать за сюжетом.

Первичны в «Мандалее» именно звучание и краски. Поэтому и в переводе этому стихотворению особенно противопоказаны стыки согласных, зиянья и прочие звуковые корявости, а более всего — неестественность, натужность речи. Вот как музыкально и просто у Киплинга звучит начало стихотворения:

By the old Moulmein Pagoda lookin' lazy at the sea,

There's a Byrma girl a settin', and I know she thinks o' me

For the wind is in the palm-trees,

and the temple-bells they say

Come you back, you, British soldier,

come you back to Mandalay

Смотрит пагода в Мулъмейне на залив над ленью дня.

Там девчонка в дальней Бирме, верно, помнит про меня.

Колокольцы храма плачут в плеске пальмовых ветвей:

Эй, солдат, солдат британский, возвращайся в Мандалей!

Естественность речи у Киплинга всегда очень сильно проявлена. И музыкальность очень важна. В переводе, как минимум, надо избегать звуковых спотыканий. Когда я переводил это стихотворение, то стремился сохранить доминантность звуков «н» и «л», исходящих из слова «Мандалей», чтоб создать необходимую киплинговскую эвфонику, мне было нужно, чтоб слова звучали будто на фоне серебряных колокольчиков пагоды, которые качает ветер…

Вот эта же строфа из перевода начала зо-х годов XX века:

На Восток лениво смотрит обветшалый старый храм,

Знаю, девушка-бирманка обо мне скучает там.

Ветер в пальмах кличет тихо, колокольный звон смелей:

К нам вернись, солдат британский, возвращайся в Мандалей!

Или такие строки из перевода середины 30 годов:

Где, у пагоды Мулъмейнской, блещет море в полусне. —

Знаю — девушка из Бирмы вспоминает обо мне.

В звоне бронзы колокольной слышу, словно невзначай:

«Воротись, солдат британский!

Воротись ты в Мандалай!»

А вот цитата из перевода 90-х годов ХХ-го века:

Возле пагоды старинной, в Бирме, дальней стороне,

Смотрит на море девчонка и скучает обо мне.

Голос бронзы колокольной кличет в пальмах то и знай:

«Ждем британского солдата, ждем солдата в Мандалай!»

Кто ждет, неясно…Всюду я подчеркнул слова, или обороты, которые мне кажутся лишними, не соответствующими духу подлинника.

В этих трех переводах, по-моему, совсем не видны мелкие серебряные колокольчики, звенящие под ветром на каждом этаже пагоды. Тут громко бухают вполне европейские церковные, бронзовые колокола.

И еще мне не нравятся в этих переводах банальные эпитеты, разжижающие стихотворение. Кроме того, стих интонационно сильно утяжеляется определениями, поставленными после определяемого слова. Впечатление, что здесь такой порядок слов не несет смысла, а случаен, чтоб в строчку легче влезло.

В Лондоне в том же 1892 году Киплинг познакомился с молодым американцем, издателем Уолкоттом Байлестером. Вместе они начали писать повесть «Наулахка» («The Naulahka»). Киплингу в результате показалось, что повесть не получилась. В том же году Байлестер умер от тифа. Одному заканчивать и переделывать повесть, начатую вдвоем, Киплингу уже не хотелось. Но и этот труд не пропал зря: от несостоявшейся повести осталось все же несколько написанных Киплингом вставных стихотворений…

А в конце того же 1892-го года Киплинг женился на сестре Байлестера Каролине, и они поселились на севере США в штате Вермонт. Там у них родились две дочери. В глухом и сосновом Вермонте, в северных лесах, не находя себе места, тоскуя по Индии не менее остро, чем солдат из стихотворения «Мандалей», Киплинг пишет одну из самых лучших своих книг — сборник рассказов со вставными стихами «Книга джунглей» («The Jungle Book», 1894). Затем — «Вторую книгу джунглей» («The Second Jungle Book», 1895). И еще выпускает свой третий стихотворный сборник «Семь морей» («The Seven Seas», 1896), в котором после основного корпуса стихов была впервые опубликована вторая половина цикла «Казарменные баллады».

Вскоре после выхода этой книги Киплинг с женой переехал в Англию. По совету врачей зиму они проводят в Южной Африке.

Там с Киплингом познакомился знаменитый завоеватель, выдающийся администратор и в каком-то смысле теоретик британского колониализма — премьер-министр Капской колонии Сесиль Родс. По его имени названа завоеванная им, колонизированная и даже слегка цивилизованная его стараниями страна Родезия. Первые школы для местного населения там открылись почти сразу после начала колонизации. Этот человек многими чертами своей личности напоминает киплинговских героев.

Родс подарил Киплингу дом на территории своего колоссального поместья. Семья Киплинга стала почти ежегодно проводить в этом доме три-четыре зимних месяца. «В этот дом — вспоминает Киплинг, — с 1900 по 1907 мы приезжали всей семьей каждую осень. Особенно радовались там наши дети: они играли со зверями, которых было много в огромном имении Родса. А в загончике, чуть выше нашего дома, проживала лама, которая страшно любила плеваться. Ну, понятно, дети мгновенно переняли эту ее привычку».

Когда в 1902-м году С. Родс умер, Киплинг написал на его смерть стихотворение «Заупокойная», в котором есть такие строки:

Он вдаль смотрел поверх голов,

Сквозь время, сквозь года.

Там в муках из его оке слов

Рождались города.

(Пер. Е. Витковского)

Во время англо-бурской войны 1899–1902 годов Киплинг, к тому времени уже хорошо знавший местную обстановку, стал постоянным военным корреспондентом сразу нескольких лондонских газет. «Вы должны помочь нам издавать газету для армии здесь, на месте!» — сказал Киплингу известный журналист «Таймса» П. Ландон. И Киплинг, естественно, согласился. «Пожизненный журналист» по собственному определению, Р. Киплинг в одном из самых своих мощных стихотворений, так и названном «Пресса», рисует труд журналистов не романтическими красками, а скорее жесткими черно-белыми штрихами:

Тот, кто стоял полночной порой

Под штормовым ревом,

Кто меньше своей дорожил душой,

Чем свежим печатным словом,

Когда ротационный мастодонт

Пожирает во имя прогресса

Милю за милей бумажный рулон —

Тот знает, что значит пресса.

.......................................  

Дать павлину хвастливому хвост подлинней?

И слону не прибавить ли весу?

Сиди! Владыки людей и вещей

Только Мы, кто делает прессу!

Именно во время «странной войны» с бурами, в которой бесконечные походы и отсутствие сражений изумляли и вместе с тем невероятно изматывали солдат, которых буры постоянно подстреливали, Киплинг написал несколько впоследствии знаменитых стихотворений. Это прежде всего — одна из вершин поэзии Киплинга — «Пыль» («Boots»):

День-ночъ-день-ночь — мы идем по Африке,

День-ночъ-день-ночь — все по той же Африке.

(Пылъ-пылъ-пылъ-пылъ — от шагающих сапог!)

И отпуска нет на войне.

............................... 

Я-шел-сквозъ-ад — шесть недель, и я клянусь,

Там-нет-ни-тьмы — ни жаровен ни чертей,

(Но-пыль-пыль-пыль-пыль — от шагающих сапог!)

(Пер. А. Оношкович-Яцыны)

В 1901 году выходит лучший роман Киплинга «Ким» («Kim»), в котором описываются приключения английского шпиона, «туземно-рожденного мальчика», и странствующего по Индии буддийского монаха.

А в 1902 году после окончания англо-бурской войны Киплинг купил в Англии в графстве Сассекс поместье, где и жил до самой смерти в 1936-м году, наезжая, однако, и в дом, подаренный С. Род-сом.

Киплинг увлекался техническими новинками и очень быстро провел в свой сассекский дом электричество. Он по совету строителя Асуанской плотины в Египте, знаменитого английского инженера У. Уилкокса, построил собственную миниатюрную электростанцию, отсоединив водяное колесо от старой мельницы. Уилкокс рассчитал, что эта домашняя электростанция сможет давать 4,5 лошадиных силы. Для освещения поместья этого оказалось вполне достаточно.

В том же году Киплинг купил один из первых автомобилей, появившихся в Англии. Вот как он описывает одну из поездок в окрестностях своего нового поместья:

«Мы, да и еще несколько других спятивших «прогрессистов» приняли на себя всю тяжесть общественного презрения. Аристократы привставали в своих шикарных ландо и посыпали нам вслед все проклятия, какие только можно было выдумать. Цыгане, пивовары в фурах, пассажиры двуколок угрожали нам всеми карами, какие способны были придумать, ну, короче, нашими врагами стали все на свете, кроме бедных лошадок, которые вели бы себя вполне спокойно, если бы на них не орал кто ни попадя».

Первой написанной Киплингом в Англии книгой стали «Сказки» («Just So Stories») с великолепными вставными стихами, которые многие из нас помнят с детства в переводах С. Маршака: «Горб верблюжий», «Кошка чудесно поет у огня» и другие. Вскоре после сказок Киплинг выпустил книгу квазиисторических рассказов «Пак с холма Простакова» («Puck of Pook's Hill»). А в 1906 году вышел сборник рассказов и стихов для детей, опять же на темы ранней и средневековой английской истории. В этой книге множество вставных стихов, иллюстрирующих разные исторические повествования, при этом нередко тематически «опрокинутых» в тогдашнюю современность.

В те годы Киплинг вел активную политическую деятельность, много писал о грозящей войне с Германией, выступал в печати против суффражизма и поддерживал консервативную партию.

В 1907 г. Киплингу была присуждена Нобелевская премия по литературе «за наблюдательность, яркую фантазию, зрелость идей и выдающийся талант повествователя». «Это была для меня огромная и неожиданная почесть» — писал позднее Киплинг.

А Киплинга-поэта, как и многих других лучших поэтов, шведская академия так и не заметила…

К середине жизни стиль прозы Киплинга заметно изменился. Лаконичность и стремительная отрывистость повествования сменились более медленной и изысканной манерой письма, он становится все более тщательным стилистом, все дальше уходя от журналистских приемов. Об этом можно судить по рассказам в книгах «Пути и открытия» («Traffics and Discoveries», 1904), «Действия и противодействия» («Actions and Reactions», 1909), «Разнообразие живых существ» («A Diversity of Creatures», 1917), «Ограничение и обновление» («Limits and Renewals», 193 2 ). В каждой из этих книг есть по несколько вставных стихотворений. Часть из них относится к лучшим поэтическим произведениям Киплинга, и поэтому некоторые из этих стихов я поместил в эту книгу.

В 1907 году, кроме Нобелевской премии, Киплинг был удостоен почетных степеней Кембриджского, Оксфордского, Даремского и Эдинбургского университетов; а вскоре он получил награды еще и от Сорбонны, и от университетов Страсбурга, Афин и Торонто.

Во время первой мировой войны, после того, как его единственный сын пропал без вести, Киплинг вместе с женой стали активно работать в Красном Кресте.

Как член Комиссии по военным захоронениям, Киплинг много путешествовал и во время одной из поездок он познакомился в 1922 году во Франции с английским королем Георгом V, с которым писателя связала до конца жизни глубокая дружба.

«Никто не забыт, и ничто не забыто — я могу сказать это не только от имени Комиссии, но и лично от себя» — сказал поэт королю, прочитав ему стихотворение «Королевское паломничество», посвященное поездке короля по военным кладбищам на французской земле в 1922 году. Так что изречение, которое в Советском Союзе повторялось на каждом углу и применялось ко Второй мировой войне, на самом деле относилось к Первой, и автором его был Киплинг, а не средней руки советская поэтесса Ольга Берггольц.

Георг V проводил значительную часть года в Париже, отчасти поэтому и Киплинг стал нередко в Париже бывать. В 1923 году Киплинг выпустил в Париже книгу «Ирландские гвардейцы в Великой войне» («The Irish Guards in the Great War»), посвященную полку, где служил его сын.

Умер Киплинг в 1936 г. в Лондоне, а через два дня после него умер и Георг V. Киплинг был похоронен в Уголке Поэтов в Вестминстерском аббатстве. Однако никто из известных писателей не пришел на его похороны. Левые его не любили за консерватизм и за насмешливое отношение к лагерю «социалистов-фабианцев», а правые не прощали ему ни его независимую позицию, ни насмешливое отношение к мирку викторианских литераторов, ни его демократизм. И вот — имена большей части этих известных литераторов забыты, а Киплинга, вечного парию среди благопристойных английских писателей, в Англии, да и не только в Англии, хорошо знают и очень любят.

«Когда хоронят Гулливера, лилипутам негоже идти за его гробом — вспоминает слова И. Хейзинги (сказанные по иному поводу) автор предисловия к русскому однотомнику прозы и стихов Киплинга, изданному в конце двадцатого века, Е. Витковский, и от себя добавляет: «Англия хоронила своего величайшего поэта — быть может, самого большого с тех пор, как в 1674 году навсегда закрыл свои слепые глаза Джон Мильтон»

Я никак не считаю это высказывание преувеличением.

Читать далее

Добавить комментарий

Нецензурные выражения и дубли удаляются автоматически. Избегайте повторов, наш робот обожает их сжирать. правила

Скрыть