Гарнитура: Тип 1 Тип 2 Тип 3 Тип 4 Тип 5 Тип 6 Тип 7 Тип 8
Размер: A A A A A A

Онлайн чтение книги Том 18. Лорд Долиш и другие
ГАНДИКАП — 0

Молодой человек в штанах для гольфа благоговейно посмотрел на Старейшину, с которым сидел над газоном. Словно фокусник, вынимающий кролика из цилиндра, он извлек из нагрудного кармана фотографию и протянул ее собеседнику. Тот внимательно в нее вгляделся.

— Об этой девушке вы и говорили?

— Да.

— Вы ее любите?

— Безумно.

— Как это влияет на игру?

— Я иногда ударяю немного в сторону. Старейшина кивнул.

— Простите, — сказал он, — но я не удивлен. Или это, или легкий удар, что-нибудь да портится. Видимо, игроки в гольф не должны влюбляться. Они дорого за это платят. И как иначе? Думают о девушке и не смотрят на мяч. С другой стороны, есть Харольд Пиккеринг.

— Кажется, я его не знаю.

— Он был до вас. Снимал тут домик. Гандикап — четырнадцать, но через месяц любовь свела его к нулю.

— Быстро, однако!

— Да. Позже он вернулся к десяти, но факт остается фактом. Если бы не любовь, ему бы в жизни не стать классным игроком.


Я встречал его в клубе (сказал Старейшина), прежде чем мы познакомились, и что-то мне подсказывало, что рано или поздно он откроет мне душу. По какой-то причине, быть может — из-за седых усов, я привлекаю людей, стремящихся поведать историю своей жизни. Сижу как-то здесь, тихо пью джин с джинджером, а он подходит, кашляет, словно овца с бронхитом, и начинает свою повесть.

Она была занятна и романтична. Наш герой служил в издательстве, точнее — был его совладельцем, и незадолго до приезда повел переговоры с Джоном Рокетом о покупке его мемуаров.

Конечно, это имя вам знакомо. Если вы изучали историю, вы вспомните, что Рокет дважды победил на Британском Любительском чемпионате и трижды — на Открытом. Он давно оставил соревнования, предпочитая свободную, привольную жизнь, и Харольд Пикеринг явился к нему, когда он праздновал серебряную свадьбу. Там была вся родня — бабушка, когда-то прекрасно игравшая в гольф; жена, бывшая чемпионка Британии; три сына — Бункер, Кубок и Ниблик, две дочери — Лу и Клу, от «Лунка» и «Клюшка». Гандикап у всех равнялся нулю.

Можете себе представить, как чувствовал себя человек с гандикапом четырнадцать. Но любовь не знает различий. Через десять минут Харольд влюбился в юную Лу, а через неделю открыл ей свои чувства.

— Несомненно, я сошел с ума… да, с ума, — сказал он, задумчиво жуя сэндвич. — Как мог я помыслить, что девушка без гандикапа, сестра истинных звезд, дочь чемпионов, снизойдет к такому ничтожеству? Произнося первые слова, я увидел на ее лице удивление и ужас. «Произнося» сказано сильно, я, скорее, квакал. Но и этого хватило. Она поднялась и вышла из комнаты. А я приехал сюда…

— Чтобы забыть ее?

— Одумайтесь! Чтобы стать ее достойным. Я решил свести гандикап к нулю, чего бы этого мне ни стоило. Мне говорили, что у вас — прекрасный тренер, так что я снял домик, взял свои клюшки и кинулся к нему. А он…

— Сломал ногу?

— Вот именно. Понять не могу, зачем ее ломать хорошему, разумному тренеру. Но ничего не попишешь. Сломал.

— Как неудачно!

— Да уж. Я было совсем отчаялся. Но сейчас забрезжил свет. Вы не знаете такую Эгнес?

Конечно, я ее знал. Эгнес Флек была местной достопримечательностью. Ее показывали туристам наравне с водопадом и причудливым камнем неподалеку от двенадцатой лунки. Сложением она напоминала сельского кузнеца и много сезонов подряд держала первенство клуба. У нее были плечи борца, апломб старшего сержанта и голос человека, провозглашающего тост. Я нередко видел, как наши старцы трепетали, словно листья в августе, когда она издавала предупреждающий оклик. Словом, своеобразная и примечательная личность.

— Она согласилась со мной заниматься, — продолжал Харольд. — В первый же день меня поразила ее виртуозность. Шевельнет рукой, а мяч ложится в футе от флажка и подрагивает, как яйцо-пашот. Я сразу подумал: «Вот то, что мне нужно!» Кистевой удар — мое слабое место. Десять дней я ходил на нее смотреть, а вчера мы разговорились, и я признался ей в моей мечте. От души смеясь, она ответила, что я пришел туда, куда надо. Ей ничего не стоит свести к нулю гандикап у крошки сыра, если та хоть как-то двигается, и привела пример: некий Сидни Макмердо под ее руководством превратился из полного мазилы во что-то вроде игрока. Я его не видел.

— Его нет. Он уехал к больному дяде. Вернется и будет играть в клубном чемпионате.

— Даже так?

— Он у нас — один из лучших.

— Гандикапа нет?

— Есть. Кажется — один.

— А до занятий с мисс Флек?

— Вроде бы пятнадцать.

— Ну-у? — сказал Харольд, явно приободрившись. — Пятнадцать? Тогда дело в шляпе. Значит, есть шанс и у меня. Мы начинаем заниматься завтра.

После этого мы какое-то время не встречались, у меня был приступ люмбаго, но слухи проникали ко мне, и я знал, что Эгнес не посрамила его веру. Небольшой матч он выиграл с такой легкостью, что гандикап немедленно снизился до восьми. Вскоре он упал до четырех. А когда я встал и пришел в клуб, я сразу увидел список участников чемпионата. Возле его фамилии стояло «О».

Меня это очень обрадовало. Все мы сентиментальны, и рассказ его тронул мое сердце. Я поспешил найти его и поздравить. Он отрабатывал легкий удар неподалеку от девятой лунки. Когда я взял его за руку, она напомнила мне влажную рыбу. Вид у него был такой, словно в него ударила молния. Я удивился, но вспомнил, что исполнение мечты может поначалу пристукнуть. Так было с Гиббоном, когда он закончил свой труд, и с одним моим другом, сорвавшим банк.

— Наверное, — весело сказал я, — скоро вы нас покинете, чтобы сообщить мисс Рокет потрясающие новости.

Он заморгал и сердито ударил по мячу.

— Нет, — отвечал он, — я никуда отсюда не уеду. Невеста хочет, чтобы я жил здесь.

— Невеста?

— Да, Эгнес.

Я был потрясен. Мне всегда казалось, что Эгнес выходит за Макмердо. Был я и смущен — не так давно он распинался в любви к Лу Рокет. Такая быстрая перемена свидетельствует о непостоянстве. Если уж ты влюблен, ты влюблен, сиди и не рыпайся.

— Желаю счастья, — все-таки сказал я.

— Не шутите, пожалуйста! — горестно морщась, он снова стукнул по мячу. — Произошло недоразумение. Когда мой гандикап сравнялся с нулем, я пошел поблагодарить наставницу.

— Естественно.

— Расчувствовавшись, я поведал ей, почему так счастлив. Дело в том, сказал я, что девушка, которую я люблю, безупречно играет в гольф, и я хочу стать ее достойным. Тут Эгнес ударила меня по спине, чуть хребет не сломала, и сообщила, что догадалась еще в те дни, когда я ходил за ней по пятам и смотрел преданным взглядом. Да-а… Вы бы меня сбили с ног короткой клюшкой.

— Потом она обещала выйти за вас замуж?

— Вот именно. Что я могу поделать?

Я чуть не сказал: «Разорвать помолвку», но вовремя удержался. Женщины делятся на два класса — те, кто в этом случае прольет слезу, и те, кто прогонит вас нибликом через все графство. Эгнес относилась ко второму типу. Порвать с ней мог только Аттила, и то, когда он в форме.

Итак, я не сказал ничего и оставил несчастного.


В чемпионатах клуба обычно мало участников. На сей раз их было четверо. Харольд легко победил Руперта Уотчета; Сидни, вернувшийся вечером, — Джорджа Бантинга. После полудня предстоял финал, Пикеринг против Макмердо.

Утро Эгнес провела с женихом, потом они закусили, потом ей нужно было съездить в город. Напоследок она дала ему совет.

— Главное, — сказала она, когда он провожал ее к машине, — не терять спокойствия. Забудь, что это финал, играй, как обычно, и ты из него сделаешь котлету. Это я гарантирую.

— Ты хорошо знаешь, как он играет?

— Неплохо. Мы играли три раза в день, когда думали пожениться.

— Пожениться?

— Да. Разве я не рассказывала? Мы, можно сказать, уже подошли к алтарю, препятствий в поле зрения не было, но тут он взял клюшку № 3, хотя я велела взять № 4. Ну, я не смолчала. «В жизни, — сказала я, — не выйду за человека, который берет не ту клюшку. Всего хорошего, Сидни». Он заскрежетал зубами, выкатил глаза… Ка-акя посмеюсь, когда сообщу этому верзиле…

— Верзиле?

— Да.

— Он высокий?

— И широкий. Мог бы убить быка одним ударом, но он их очень любит.

— Понятно, — сказал Харольд. — Поня-ятно…

Он впал в задумчивость, но очнулся от зычного крика:

— Эй, Сидни!

Тот, к кому она обращалась, находился сзади. Харольд обернулся и увидел чрезвычайно крупного субъекта, который хмуро глядел на Эгнес Флек.

— Познакомься с мистером Пикерингом, — продолжала она. — Сегодня ты с ним играешь. Мистер Макмердо. Мистер Пикеринг, мой жених. Ну, пока. Спешу.

Она горячо обняла Харольда, машина уехала, а мужчины остались один на один, как в фильме, где единственный закон — сила.

Сидни Макмердо пристально смотрел на Харольда. В глазах его мерцал неприятный огонь. Руки величиной с крупный окорок сжимались и разжимались, словно готовясь к какому-то делу.

— Она сказала «жених»? — хрипло спросил он.

— Да, знаете ли, — отвечал Харольд с беспечностью, которая стоила ему дорого. — Сказала…

— Вы обручились с Эгнес?

— Да как-то, вроде бы…

— Та-ак, — сказал Сидни, глядя еще пристальней.

Харольд задрожал, и мы его не осудим. Издатели — тонкий, чувствительный народ. Взгляните на Голланца. Взгляните на Хэмиша Хамилтона. Взгляните на Чепмена с Холлом, на Хейнемана, на Дженкинса. Даже в веселые минуты Сидни выглядел грозно. Статус его и вид доказывали, что он достоин своих предков-горилл. Слабых и нервных людей обычно предупреждали перед встречей. Харольд подумал, что дядя, который хочет видеть вот это у одра болезни — большой чудак. Однако беседу он продолжал как можно приветливей.

— Какая погода! — заметил он.

— Ы-ыр-р, — отвечал Сидни.

— Вашему дяде лучше?

— При чем тут дядя! Вы сейчас заняты?

— Нет.

— Это хорошо, — сказал Сидни. — Я хочу свернуть вам шею.

Они помолчали. Харольд сделал шаг назад. Сидни сделал шаг вперед. Харольд сделал еще один шаг, равно как и Сидни. Харольд отскочил в сторону. Отскочил и Сидни. Если бы он не издавал звуков, наводящих на мысль о том, что неопытный испанец учится щелкать кастаньетами, можно было бы подумать, что они собираются исполнить красивый старинный танец.

— Или, скорее, — уточнил Сидни, — разорвать вас на части.

— Почему? — спросил Харольд, склонный к дотошности.

— Сами знаете, — отвечал Сидни, двигаясь к востоку, тогда как его визави двигался к западу. — Потому что вы крадете чужих невест, как последняя змея.

Харольд кое-что знал о змеях и мог бы поспорить, но не получил такой возможности. Его собеседник протянул вперед руку, и спасти шею удалось, очень быстро втянув ее в плечи.

— Минуточку, — сказал он.

Я говорил, что издатели нервны. Кроме того, они умны. Ходдер и Стаффтон не нашли бы лучшего хода.

— Вы хотите разорвать меня на части?

— И поплясать на них.

Харольду было нелегко усмехнуться, нижняя челюсть дрожала, но он это сделал.

— Ясно, — сказал он. — Тогда победа вам обеспечена. Играть не надо… Очень хитро, Макмердо, очень хитро. Хотя и не совсем прилично.

Сидни покраснел. Руки его упали. Он растерянно жевал губу.

— Об этом я не подумал, — признался он.

— А люди подумают, — заметил Харольд.

— Понимаю… Значит, отложим?

— Да, как-нибудь выберем время…

— Нет, сразу после матча. Ждать недолго.

Именно в эту минуту я подошел к ним. Тогда я часто бывал судьей в финальном матче.

— Готовы? — спросил я.

— Мягко сказано, — отвечал Сидни. — Рвемся в бой. Харольд промолчал, только облизал губы.


Мои друзья (продолжал Старейшина) по своей доброте говорят иногда, что я бесподобно описываю матч со всеми деталями, от первой лунки до последней, показывая, как фортуна клонится то туда, то сюда, пока не увенчает лаврами потный лоб победителя. Хотелось бы сделать это и сейчас; но, как ни жаль, материал не дает такой возможности. С самого начала схватка была до безнадежности односторонней.

Я сразу подметил, что Харольд — не в лучшей форме, но приписал это естественному волнению. Даже когда он прошляпил две первые лунки, я верил, что он соберется и покажет класс.

Тогда я не знал, какие чувства его терзали. Он рассказал мне об этом спустя несколько лет. Меня удивляло, что он играет с безупречной деликатностью. В подобных ситуациях самые милые люди нет-нет да сорвутся, но он ни на секунду не терял учтивости. Могло показаться, что он заискивает перед Макмердо.

Однако все было напрасно. Три раза мрачный соперник отверг сигарету и без должного пыла принял слова о том, что проиграть самому Сидни — уже большая честь, а смотреть на его игру — истинное наслаждение.

Именно при этом комплименте ушел последний зритель. Когда Макмердо выиграл на десятой лунке, мы были одни, если не считать кэдди. Оплатив их услуги, соперники пошли домой.

Проигрыш, да еще такой, способствует молчанию, и я не ждал от Харольда пространных речей. Однако, взойдя на мостик у одиннадцатой лужайки, он стал воспевать победителя, что показалось мне очень благородным.

— Разрешите сказать, — начал он, — что я потрясен вашей игрой. Это было истинным откровением. Редко встретишь человека, который играет безупречно, делает короткие удары, где бы ни оказался мяч. Не хотел бы показаться льстивым, но, на мой взгляд, у вас есть решительно все.

Казалось бы, слушай это, как музыку, но Сидни мрачно заворчал, словно бульдог, подавившийся бифштексом.

Я заметил, что Харольд несколько разочарован, но, глотнув раза два, он радостно продолжал:

— А вот скажите, вам не приходило в голову описать свой опыт? Методы, советы новичкам, в таком, знаете, легком разговорном стиле. Я бы это охотно издал. Об условиях договоримся. Прямо сейчас и начните.

Сидни Макмердо впервые открыл рот.

— Сперва, — сказал он, — я другое дело сделаю.

— Да?

— Надо распотрошить одну змею.

— Тогда вы должны побыть в одиночестве. Ухожу, ухожу.

— Нет, — возразил Сидни. — Идемте-ка за эти кустики.

Я сразу все понял и остро пожалел Харольда, как оказалось — зря. Пока я жалел, он действовал.

Как вам известно, мы шли через мостик, именно мостик, поскольку тогда нынешнего, стального моста еще не было. Так, перекладина с ненадежными перилами, которым не выдержать тяжести.

Тяжестью Сидни обладал; и когда хитроумный Харольд боднул его головой в живот, перила мгновенно подломились. Раздался треск, потом всплеск, потом — какое-то цоканье, и я увидел, что X. П. скрывается за горизонтом, тогда как С. М., по грудь в воде, выпутывает из волос угря.

Как гласит старинная поговорка, издатель опасен, когда он в опасности. Если вы загоните его в угол, пеняйте на себя.

Сидни мрачно побрел к клубу. Судя по тому, что он сердито бил себя по спине, в него вцепилась какая-то водная тварь.


Кажется, я говорил, что после этого мы с Харольдом долго не виделись. Когда же увиделись, он мне поведал, чем кончилась эта душераздирающая драма.

Поначалу, что вполне понятно, ему хотелось оказаться как можно дальше от Сидни. Он прыгнул в машину, оставленную неподалеку, нажал на акселератор и быстро проехал 70 миль в сторону Шотландии. Там он зашел в кабачок перекусить и обнаружил, что у него есть пять шиллингов с мелочью.

Конечно, можно было найти гостиницу, снять номер, объяснив свои обстоятельства, и послать телеграмму в банк. Однако ему это не пришло в голову. В смятении чувств он решил вернуться домой, взять деньги, вещи, чековую книжку, а потом уже ехать в закат.

Насчет заката он не ошибся, домой он приехал затемно, но в окнах горел свет. Прокравшись к одному из них, он увидел Сидни, который глядел в потолок, явно кого-то ожидая.

Не успел Харольд юркнуть в кусты, чтобы обдумать ситуацию, как гравий затрещал под тяжелыми ногами. Только у Эгнес была такая походка. Вскоре раздался еще один звук, громкий стук в дверь, и на фоне света появился Сидни.

И он, и она молчали. Кроме кратких минут у клуба, разлученные сердца не общались с самого разрыва. Мужчина в пятнадцать стоунов[54]Стоун — 6,35 кг. и женщина — в одиннадцать тоже могут смущаться.

Первой заговорила Эгнес.

— Ты тут? — сказала она.

— Да, — отвечал он. — Жду эту змею.

— И я к нему.

— Да? Все равно от меня не спасешь.

— А кто его хочет спасать?

— Ты.

— Ну, нет. Я пришла расторгнуть помолвку.

— Расторгнуть?

— Вот именно.

— Я думал, ты его любишь.

— Разве можно любить человека, если он блистает и сверкает в простой игре, от которой ничего не зависит, и просто гаснет на матче? А почему ты на него сердишься?

Сидни заскрежетал зубами.

— Потому что он увел тебя.

Если бы Эгнес была на фут короче и фунтов на тридцать легче, мы бы сказали, что она хихикнула. Кончиком объемистой туфли она ворошила гравий.

— Тебе это неприятно? — спросила она со всей доступной ей мягкостью.

— А то! — вскричал Сидни. — Я тебя люблю, старушка, и не разлюблю. Когда я играл с этой змеей, твое лицо, можно сказать, плавало передо мной. И знаешь, ты права. Надо было брать № 4. Что говорить, уже поздно…

Эгнес вывела вензель на гравии носком другой туфли.

— Почему? — довольно тихо спросила она.

— А разве нет?

— Нет.

— Ты что, меня любишь?

— Люблю.

— Чтоб мне лопнуть! А я-то думал…

— Совершенно зря.

— Мы созданы друг для друга! — вскричал Сидни.

Они упали друг другу в объятия, как мастодонты в болото. Когда шум немного улегся, послышался голос:

— Простите…

Харольд подскочил в своих кустах, словно наступил на мину. Он узнал этот голос.

— Простите, — повторила Лу, — здесь живет мистер Пике-ринг?

— Да, — отвечал Сидни.

— Его вроде нет, — сказала Эгнес. — А может, есть. Поищите где-нибудь.

— Спасибо, — отвечала гостья, — поищу.

Она пошла в комнаты. Сидни снова обнял Эгнес.

— Старушка, — сказал он, — давай поженимся, пока ничего не случилось. Во вторник, ладно?

— Не могу. У меня игра. Двое мужчин, две женщины.

— А в среду?

— Небольшой матч.

— В четверг я сам играю в Сквэши Хит. Когда же мы оба свободны? Давай посмотрим…

Они ушли по дорожке. Когда шаги их затихли, Харольд вылез и двинулся к коттеджу. В гостиной сидела Лу, целуя его фотографию. Он удивленно вскрикнул, она обернулась.

— Харольд! — вскричала она, кидаясь к нему на шею.

Он очень удивился, но, как мы знаем, был издателем, а всякий издатель разберется, что делать, если к тебе кинулась прелестная девушка. Я спрашивал двух-трех представителей этой профессии, и они подтвердили мою мысль. Харольд поцеловал Лу шестнадцать раз подряд. Макмиллан или Фейбер и Фейбер поступили бы точно так же.

Потом он сказал:

— Я не совсем понимаю…

— Чего именно?

— Нет, я не против, но почему вы… э… кинулись ко мне?

— Потому что я вас люблю.

— Почему же тогда вы надменно вышли?

— Я не вышла.

— Вышли-вышли. Сам видел.

— Я выбежала. Вы как-то странно дышали, и я решила вызвать врача. Дня через два один знакомый стал объясняться мне в любви, тоже задышал, и я все поняла. У вас на службе мне сказали, где вы живете, и я приехала объясниться в любви вам.

— Значит, вы меня любите?

— Конечно. С самого первого взгляда. Мгновение-другое он ликовал так, словно выпустил «Унесенные ветром». Но вдруг помрачнел и сказал:

— Это невозможно.

— Почему?

— Сегодня я проиграл.

— Со всеми бывает. Он покачал головой.

— Нет, не «бывает». Я вообще такой. Нервы не выдерживают. Я думаю, у меня гандикап так это десять. Вы не можете выйти за посредственного игрока.

— Почему?

— Вы! Дочь двух чемпионов! Правнучка самой матушки Рокет! Сестра Бункера, Ниблика, Кубка…

— Вот именно. Я всегда мечтала об обычном человеке. У меня тоже было бы десять, если бы они не заставляли меня тренироваться по пять часов в день. Я ненавижу тяжкий труд. Какое счастье соскользнуть к десяти! О, Харольд! Только представь, сделали три коротких удара — и все, хватит. Нет, какое блаженство!

— Ты в этом уверена?

— Еще бы!

— И выйдешь за меня?

— Хоть сейчас.

Харольд лишился дара речи, но тут же вспомнил Макмердо. Не очень приятный человек, но словом — владеет.

— Мы созданы друг для друга! — вскричал он.

Читать далее

Добавить комментарий

Нецензурные выражения и дубли удаляются автоматически. Избегайте повторов, наш робот обожает их сжирать. правила

Скрыть