Гарнитура: Тип 1 Тип 2 Тип 3 Тип 4 Тип 5 Тип 6 Тип 7 Тип 8
Размер: A A A A A A

Онлайн чтение книги Островитяния Islandia
Глава 37. ГЛАДИСА

Семь дней — с седьмого по тринадцатое апреля — были самыми беспокойными в моей жизни. На парусно-весельной лодке, нанятой Дорнами, которая везла из столицы товары Севинам и Вентри, я отплыл из Доринга. Хозяин судна согласился продлить маршрут до Мпабы. Хотя устойчивые юго-западные ветры, характерные для этого времени года, запаздывали, никто не сомневался, что мы в четыре дня доберемся до Мпабы, до которой было двести сорок миль. У нас было два дня в запасе, а средняя скорость сорок миль при путешествиях в открытом море считалась черепашьей. Наблюдавший за нашим отплытием Дорн прокричал на прощание, чего именно следует остерегаться.

— Я напишу Перье, чтобы он встретил «Св. Антоний», а если вы попадете в штиль и не успеете добраться до Мпабы, привезу Глэдис на Остров.

Проделав путь без малого в восемьдесят миль, мы за два дня достигли устья Доринга, а на третий — пересекли залив Грейз. С утра десятого апреля подул легкий бриз, который стих через час. К вечеру мы были в заливе Фаннар, десятью милями южнее. На веслах я добрался до берега. Теперь было невозможно успеть в город к пятнадцатому, когда прибывала Глэдис, равно как и сообщить ей, где я нахожусь. Одиннадцатого задул долгожданный крепкий ветер, но возвращаться на судно было уже поздно. Оно ушло. Один из фермеров одолжил мне лошадь, и на заре я, стиснув зубы, выехал в сторону Острова, куда месье Перье должен был доставить Глэдис. К полудню двенадцатого я был на месте, но оказалось, что у Дорна появился новый план. В то же самое утро он, набрав небольшую команду, отплыл, чтобы перехватить «Св. Антоний» в море. Им предстояло пройти сорок миль за сорок восемь часов при сильном, противном ветре и лечь в дрейф возле острова Хесс, у побережья Виндера, рядом с которым обычно проходил по утрам пароход. Если этот план удастся, я увижу Глэдис четырнадцатого или пятнадцатого…

Сам я больше ничего не мог поделать. Мои друзья подняли на ноги всех, чтобы поскорее доставить мне мою невесту. Человеку, ради которого она объехала полсвета, никак не удавалось оказаться в нужное время там, где она рассчитывала его найти. Я боялся, что Глэдис может вообразить, будто я умер или переменил свои намерения, и, зная, что она полностью осталась без средств, переживал, представляя себе ее треволнения, которые, кто знает, могли отразиться и на ее будущем душевном равновесии… И все же то, что она отважилась пуститься в столь дальний путь, доказывало силу ее характера.

Теперь я уповал на Дорна. Именно ему пришло в голову единственное возможное решение, и, если он сможет уговорить капитана «Св. Антония» остановить корабль и пересадить Глэдис на борт его лодки, наша встреча заставит позабыть все былые тревоги.

Некка, безусловно, тоже была другом, хотя порой и докучала мне. Всеми силами стараясь помочь нам, Некка забывала, что она — островитянка, а у американцев совсем иные привычки и обычаи. Для нее Глэдис и я уже были мужем и женой. Как-то она спросила, не хочу ли я что-нибудь изменить в своей комнате. Я объяснил, что, по крайней мере, в глазах Глэдис мы еще не женаты. Некка нахмурилась, потом на лице ее появилась обычная добродушно-насмешливая улыбка. Я сказал, что у нас в Америке свадьба сопровождается обязательной церемонией и требует предварительной договоренности.

— Разве вы еще не объяснились? — спросила Некка.

— Мы сказали друг другу все, что необходимо, чтобы пожениться в будущем, но не сейчас.

— Значит, она может и не захотеть сразу лечь с вами?

— Да, пока не совершится определенный обряд.

— Понимаю, она устала после такой долгой дороги, я велю приготовить ей отдельную комнату, где бы она могла отдохнуть… И все же… Я думала, она захочет оказаться с вами как можно скорее, ведь пока для нее все здесь чужое… И уж не знаю, как вы собираетесь устроить здесь ваш обряд.

— Думаю, она захочет этого, — ответил я. — Тогда мы сможем торжественно произнести слова, выражающие наши чувства.

— Лорд Дорн мог бы придать обряду торжественности, — предположила Некка, — но он в отъезде.

— Свадьба на американский манер — дело не такое уж сложное, а Глэдис обязательно захочет, чтобы все произошло именно так. Я поговорю с лордом.

— Однако, — сказала Некка, — Дорн может вернуться и без нее. Что вы тогда будете делать?

— А как вам кажется — такое может случиться? — спросил я, чувствуя, как болезненно сжимается у меня сердце.

Некка подошла к окну. Юго-западный ветер во всю мощь дул над болотами, и солнце то проглядывало, то скрывалось за клочьями облаков, стремительно гонимых вверх.

Некка пожала плечами:

— Я не «одна из них». Но кажется, задувает сильно. Не завидую Гладисе там, в море… Впрочем, я буду рада сделать для нее все, когда она приедет… если приедет. А она разбирается в морских делах, как здешние?

— Не знаю…

Некка высоко вскинула брови.

— Совершенно естественно, что я не знаю так много про американок, как мог бы знать про островитянку, с которой жил бы здесь.

— Ну, островитянок-то вы должны знать неплохо, — ничуть не смущаясь, заметила Некка.


Двенадцатого и тринадцатого дул очень сильный ветер, и не приходилось сомневаться, что Дорн успеет к тому месту, где он рассчитывал встретить «Св. Антоний», но море могло оказаться таким бурным, что Дорну могло и не удаться пересадить Глэдис в свою лодку. Сидя в башне, я изучал карту островов Виндер. Маршрут судна проходил через такие места, где на море должно было царить относительное затишье. Но капитан мог изменить курс… или не пожелать останавливаться даже там… Причины, способные воспрепятствовать плану Дорна, одна за другой мелькали у меня в голове.

К вечеру тринадцатого ветер стих; приходилось рассматривать новые возможности. Укладываясь спать, я думал о Глэдис в ее каюте на «Св. Антонии», о том, как она переживает и мучается сомнениями, рассчитывая встретиться со мной послезавтра, и о Дорне, чья лодка «Масо» дрейфовала или стояла на якоре у высоких скалистых берегов острова Хесс…

Следующим утром я отправился с удочкой на пристань, несмотря на то что «Масо» могла вернуться и рано. Ветер с суши протянул по темно-синей воде длинные полосы ряби. Волны канала то и дело вспыхивали белыми бурунами. Сосны на острове Ронанов были видны настолько отчетливо, словно из пространства между ними и мной был выкачан воздух. Неустойчивый, крутонравный ветреный день, прозрачный как стекло; в воздухе веяло осенью. Однако солнце светило ярко и пригревало землю, пристань и эллинги, возле которых я примостился со своей удочкой.

Сейчас уже, должно быть, было известно, сумела ли Глэдис перебраться на борт «Масо». И либо она двигалась навстречу мне, либо — к столице, где меня не было.

Утро тянулось медленно. Рыба, похоже, не собиралась клевать, но лучше было сидеть с удилищем, следя за поплавком, чем вообще ничего не делать.

Около полудня в канале показалась лодка, но не «Масо». Она была поменьше, да и шла с востока. Однако, пока она входила в гавань и двигалась вдоль причала, я успел заметить фигуру лорда Дорна, хотя было непонятно, почему он возвращается на Остров из Доринга. Сойдя на берег, лорд Дорн объяснил, что причина его возвращения — Глэдис и я. Прежде чем пройти в дом, он присел рядом и, попросив у меня удочку, закинул ее — попытать счастья. Он был уже наслышан о всех наших неувязках, к тому же получил письмо от своего внучатого племянника и хотел присутствовать на Острове, чтобы в числе прочих встретить Глэдис.

— Ей так долго пришлось быть одной, — сказал он.

Лорд полагал, что «Св. Антоний» сделает остановку по просьбе «Масо» и что перебраться на лодку Глэдис будет не так уж трудно… Я сказал ему, что Глэдис, возможно, захочет совершить обряд бракосочетания. В отличие от Некки, лорд понял меня и согласился оказать всяческую помощь.

— Можете располагать мной в любое время, — ответил он. — Сегодня, завтра или позже, в столице, потому что задерживаться здесь надолго я не могу.

Он посидел еще недолго, но клева не было.

После разговора с лордом ожидание стало менее томительным.

Подошла Некка с ребенком, ковриком и корзиной — очаровательная и изящная несмотря на тяжелую ношу.

— Я подумала, что вы, наверное, не захотите уходить с причала, — сказала она, — и что будете не против, если мы перекусим вместе.

Сев у ослепительно белой в лучах солнца стены эллинга, она стала кормить ребенка грудью. Потом укрыла его, и он уснул, а мы поели то, что она принесла, и выпили вина, холодившего губы, но теплом разливавшегося внутри. Когда ребенок проснулся, Некка тоже попробовала поудить. Я взял на руки малыша — тяжелый, мягкий кокон. Он был прелестен, и так удивительно было ощущать в каждом его движении биение самостоятельной жизни.

Говорить нам было практически не о чем, но присутствие Некки радовало меня.

— Гладисе пришлось проделать неблизкий путь, — сказала Некка. — Наверное, она очень уверена в себе и в вас… Мне трудно даже представить, как это можно так далеко поехать из-за мужчины. Интересно все же, смогла бы я…

Она улыбнулась и задумалась.

— Я все время думала о ней. Хотелось понять, чего ей хочется, чего недостает. Может быть, и ничего… Разумеется, здесь вы ей опора, но и я тоже хотела бы чем-нибудь ей помочь.

— Вы можете помочь ей с платьем, — сказал я.

— Ах да, платье! Конечно, я помогу, если она захочет, но…

Она умолкла и, протянув ко мне руки, взяла ребенка. Я бережно передал его ей, чувствуя, как он бьет ножками. Некка крепко прижала ребенка к груди, внимательно на него глядя.

— Отдавая себя мужчине, женщина становится другой, — медленно произнесла она. — Она заранее это знает и боится этого. Поэтому нас порой так трудно понять. Наверное, Гладиса очень храбрая… — Она нахмурилась, словно хотела сказать совсем не то. — И все же… это лучшее в жизни, и мы это знаем! — продолжала она уже более уверенным тоном. — Но…

И она снова замолчала. Потом поднялась:

— Пойду обратно в дом. Надеюсь, «Масо» прибудет скоро. Удачи вам обоим. Уверена, что вы будете счастливы, но ждать так тяжело… У каждого свои трудности. Но у вас есть то, чего нет у нас.

— Чего же, Некка?

Она задумчиво улыбнулась:

— Вы проделали такой долгий путь, чтобы быть вместе.


Миновал полдень. Снова оказавшись в одиночестве, я подсчитывал примерную скорость «Масо» на обратном пути. Наконец клюнуло, и я вытащил плоскую, как камбала, рыбу…

Было странно и даже похоже на измену то, что в этом месте, где все напоминало о Дорне, где я столько перечувствовал и столько выстрадал, теперь я ждал другую женщину, сгорая от нетерпения, нечувствительный ко всем остальным желаниям, страстно мечтая только о ней одной. Всякий раз мне хотелось, чтобы моя любовь никогда не кончалась, — но почему?

Моя тень упала на воду, далеко протянувшись по ней. Уже давно перевалило за полдень. Я почти успокоился и перестал теряться в догадках…


На западной оконечности острова Ронанов внезапно показались две высокие мачты и окрашенные низко повисшим солнцем в розовое — паруса. Это могло быть судно, следующее в Эрн, но по тому, как разворачивались паруса, я понял, что возвращается «Масо». Я подбежал к краю стены, ограждавшей причал: отсюда был виден разделяющий острова канал. Верхушки парусов плавно парили над сосняком, словно большие розовокрылые птицы. Вот показался нос лодки в обрамлении пенных струй, и сердце мое учащенно забилось.

Еще мгновение — и лодка развернулась, кренясь, нос ее был теперь нацелен на меня, большие паруса раздувались, скрывая находившихся на борту. Приближаясь, «Масо» росла, как снижающаяся птица. Ветер усилился. Я увидел стоящего у леера человека, но это был не Дорн, а кто-то из команды. «Масо» подошла ближе, и на палубе показалась еще одна фигура, стройная, в темном платье и белом развевающемся шарфе, четко видная на фоне неба.

Я закричал и стал размахивать руками, хотя вряд ли меня могли услышать. Мужчина обернулся к девушке и указал ей в мою сторону. Она наклонилась к нему, внимательно вглядываясь, и вдруг, подняв руку, помахала мне…

Глэдис приехала, она в Островитянии! Это была она, живая, наяву, а не смутная греза.

Она стояла прислонясь к мачте, лицо — белое пятно, обращенное к берегу. Глэдис, обворожительная Глэдис, само ликующее совершенство, открытая дверь в страну счастья.

Когда «Масо», пеня волны, вошла в канал, подойдя к тому месту, где я стоял, мы с Глэдис одновременно взглянули друг на друга, и я различил ее черты и выбившиеся из-под шарфа черные волосы.

Дорн стоял у румпеля, в любую минуту готовый повернуть его. Команда держала канаты. Глэдис повернулась и неловко побежала по палубе, я тоже бросился к причалу, чтобы успеть прежде нее.

На дороге, вдали, уже показались лорд Дорн, Некка, Дорна-старшая, Марта с сыном и мужчина, толкавший перед собой двухколесную тележку.

«Масо» по прямой двигалась к причалу; корма ее была мне сейчас не видна. Ее фок на мгновение опал, звучно затрепетав. Лодка чуть развернулась, и я снова увидел Глэдис: она сидела на леере рядом с Дорном. Она помахала мне и что-то сказала Дорну, взволнованная, счастливая, но внешне не утратившая самообладания.

Вместо того чтобы встать на якорь, «Масо» усложнила себе задачу и, приспустив грот, двигалась вдоль стены дока, постепенно замедляя ход, неся Глэдис навстречу мне. Лишь узкая полоска воды разделяла нас.

Мы глядели друг на друга, теперь Глэдис была так близко, что я уже мог различить ее улыбку. На ней был синий облегающий саржевый жакет, пальто и юбка. Неожиданно она показалась чужой — человеком, которого я люблю и боюсь одновременно, чью любовь мне предстоит завоевать вновь.

Стоя возле леера, она приближалась: десять футов, пять, я видел ее вздрагивающие ресницы. Сознавая, что рискую, я, чуть не упав, перепрыгнул на палубу, и вот мы уже стояли лицом к лицу.

Глэдис улыбалась, но веки ее были прищурены, и уголки глаз влажно блестели.

— Здравствуй, — сказала она.

Я поцеловал ее в подставленную щеку.


Команда пришвартовала «Масо» к причалу. Дорн возился с гротом.

Я взял Глэдис за руку. Наконец мы были вместе, но она казалась незнакомой. Ее приезд был скорее началом, чем концом. Она выглядела усталой, бледной, под глазами залегли тени.

— Спустимся на берег, — предложил я.

— Но мои вещи и моя шляпа…

— Их принесут. Как вы чувствуете себя, Глэдис? Все в порядке?

— Все хорошо. А вы, Джон?

— Я снова чувствую себя самим собой. Усадьба на реке Лей ждет нас.

Словно короткий стон вырвался из ее груди, но рука еще крепче сжала мою.

— Так все же давайте сойдем на берег, — повторил я.

Глэдис посмотрела на почти двухфутовой высоты леер и еще более высокий каменный край причала.

— Но у меня такая узкая юбка, — нерешительно сказала она.

— Я помогу вам, — ответил я и, взобравшись на леер, протянул ей руку. Глэдис была в явном замешательстве, лицо ее посерьезнело. Потом она приподняла юбку, ухватилась за мою руку и тоже поднялась наверх. Я увидел ее на мгновение мелькнувшую ногу в черном шелковом чулке со швом и нахмурился, потому что это был первый неловкий момент для нас обоих.

Лорд Дорн и остальные стояли вдоль стены, в нескольких футах чуть выше нас.

— Меня зовут Дорн, — сказал лорд по-английски и протянул Глэдис руку. Озабоченное выражение тут же сменилось улыбкой, и, сделав шаг навстречу лорду, она учтиво поклонилась.

Все окружили ее, называя себя по именам и улыбаясь, сознавая, что языковой барьер еще не преодолен. Глэдис стояла перед ними, прямая, стройная, в платье, столь не похожем на одежду встречавших ее людей.

Помня об американских привычках Глэдис, я представил ей своих друзей:

— Лорд Дорн, а это Хиса Некка, жена Дорна, который встречал вас, Дорна-старшая, Марта и, наконец, самый юный член семейства Дорнов.

Глэдис по очереди протянула всем руку, и каждый без колебания ответил на ее рукопожатие. Она улыбалась и держалась легко, раскованно, и я был горд ею и сгорал от желания сделать ее первые шаги по островитянской земле как можно менее болезненными.

Некка подошла поближе и в упор поглядела на Глэдис.

— Ваша комната готова. Наш дом — ваш дом, — произнесла она на островитянском.

Глэдис внимательно выслушала ее слова.

— Благодарю вас, Хиса, — ответила она. — Благодарю и понимаю, что это значит. Вы очень добры.

Мы двинулись к дому: Некка по одну сторону от Глэдис, я — по другую, а два ее сундучка, чемодан, зонтики, пледы, пальто и шляпу из бобрового меха с полями везли сзади на двухколесной тележке.

Некка беседовала с Глэдис, причем обе старались говорить медленно, отчетливо произнося каждый звук. Глэдис сказала, что «Св. Антоний» опоздал на несколько часов, потому что море сильно штормило, что ей было плохо, но она вполне оправилась на борту «Масо».

Неожиданно она протянула мне руку, я взял ее, и пальцы наши переплелись.

— Голова еще немного кружится, — сказала она мне по-английски, — но я уже в порядке. Не беспокойтесь.

Она тревожно разглядывала все кругом, губы чуть дрожали. Я ласково, но крепко держал ее руку, надеясь, что чувство реальности скоро вернется к ней.

Мы подошли к буковой аллее. Ветер шелестел над нами в кронах деревьев, и в конце, как бы в готической арке, высвеченной янтарными лучами заходящего солнца, показался фасад — отчетливо был виден каждый камень древней кладки, завитки лоз.

— Здешние места ни на что не похожи, — сказала Глэдис, — но я чувствую, что они могли бы стать моим домом.

Подойдя к дверям, мы вошли. Некка повела Глэдис показывать гостье ее комнату, а все сопровождавшие, с вещами, пошли за нами: Марта несла шляпу, а самый юный из Дорнов — пледы и зонты. Денерир, кативший тележку, и я взяли один из довольно тяжелых сундуков, Дорн нес второй. Мы занесли вещи в комнату. Мальчик спросил про зонты — что это такое и зачем они нужны. Глэдис с улыбкой открыла один зонтик и объяснила молодому Дорну, как им пользоваться. Потом поблагодарила добровольных носильщиков, и все, кроме Некки и меня, удалились, не забыв попрощаться.

Глэдис размотала шарф, и я снова увидел красивые очертания ее головы, темные растрепанные волосы были примяты.

— Здесь очень уютно, и все так добры ко мне, — обратилась она к Некке на островитянском.

Голос ее дрожал, она была бледна от усталости и едва стояла, прислонясь к изножью кровати.

— Если я чем-то могу быть вам полезна, если вам что-то понадобится… — начала Некка.

Глэдис умоляюще взглянула на меня, принужденно улыбнулась и потупилась… Некка бесшумно выскользнула из комнаты, прикрыв за собой дверь.

Я взял руки Глэдис, безвольно отяжелевшие, усталые, нежные, поднял их и внезапно остро почувствовал, как она дорога и желанна мне.

Она взглянула на меня и тихо произнесла:

— Ну, вот я и здесь.

Я подвел ее к скамье, и мы сели рядом.

— Со всем своим имуществом, — добавила она, кивая на свои пожитки.

— И ваши краски тоже? — спросил я.

Она указала мне на один из тяжелых сундуков:

— Краски и самые любимые книги.

Я крепко сжал ее руки:

— Я так рад, что вы наконец здесь! — и наклонился, чтобы поцеловать Глэдис, впрочем давая ей возможность избежать поцелуя, но, хотя в ее глазах на мгновение и мелькнула нерешительность, она подставила мне свои податливые губы… Потом откинула голову.

— И все же мы так мало знаем друг друга… — сказала она.

— Я так мечтал о вас, а вы обо мне.

— Еще бы! Целых три долгих месяца, Джон!

— И вот вы здесь, и я люблю вас.

— И я тоже, но никак не могу до конца поверить в вас… Все так зыбко, неопределенно, — ответила Глэдис и взмахнула рукой.

Встав, я поднял ее и подвел к постели, причем она, ни на минуту не отрываясь, глядела мне в глаза.

— Ложитесь, а я пока принесу немного сарки. Это вроде сладкой настойки.

Когда я вернулся, Глэдис лежала, укрыв ноги пледом. Увидев меня, она села и, как ребенок, принимающий лекарство, стала глотками пить горячую ароматную жидкость, растерянно глядя на меня поверх края стакана. Я взял пустой стакан из ее рук, и она снова легла.

— Я люблю вас, — сказал я, — и с того момента, как уехал, ни о чем другом не думал, кроме как о нашей будущей жизни.

— И я, я тоже так люблю вас, — ответила Глэдис, словно извиняясь.

Склонившись над ней, я вглядывался в ее лицо, изучая его. Глэдис глядела на меня уверенно, прямо. Сомнения, тревоги — все это словно смывала набегающая волна, и все живее и реальнее — чудодейственно — проступали непривычные, незнакомые, но все более живые и реальные черты ее лица. Я обнял ее и стал жадно целовать, шепча, что люблю ее, и она покорно, как жертва, отдавалась моему страстному порыву… Потом, со вздохом, обняла меня и сама ответила долгим поцелуем на мой поцелуй. Преграды, разделявшие нас, вмиг рухнули. Мы наконец обрели друг друга.

Успокоившись, я вновь подумал о будущем.

— Когда вы станете моей женой, Глэдис?

— Как только вы захотите.

— Стало быть, сегодня.

Она вопрошающе, удивленно посмотрела на меня, слабо улыбнулась, отчасти испуганно, отчасти с любопытством. Потом согласно кивнула…


— Я так рада, — неожиданно воскликнула она, — рада, что наконец оказалась здесь! Мне так долго пришлось быть одной. Вы не можете, никогда не сможете этого представить!

Я снова взял ее руки в свои.

— Но это было забавно, — продолжала Глэдис, — столько всяких занятных и веселых историй! И все шло прекрасно, хотя и случалось много непредвиденного. В Биакре, где я две недели ждала парохода, я вдруг оказалась в самом настоящем обществе: играла в теннис, ходила на званые ужины. Мадам Констанс Перье была очень со мной мила. Я жила у них, и она от всей души обо мне заботилась… Один человек пытался разубедить меня ехать в Островитянию. Он говорил так серьезно… Ах, милый Джон, разве кто-то или что-то могло остановить меня на пути к вам! И еще один человек, на «Кап Остенд», предложил мне выйти за него замуж.

— Вы принадлежите мне, — сказал я.

— Я знаю, но хотела услышать это от вас еще там, в Нью-Йорке. Иногда вы казались таким далеким, почти чужим. Я без конца перечитывала ваше письмо. И все время носила его здесь. — Она приложила руку к груди. — Конечно, это всего лишь лист бумаги, но как он был мне дорог… Я очень надеялась встретиться в Мпабе, но ничего, теперь все позади. Чем ближе мы подходили, тем хуже становилась погода. Первый помощник капитана объяснил мне, что стоит необычный для этой поры штиль, и что если вы отправились в Мпабу, то вы могли оказаться в еще худшем положении, чем я… Он был очень мил со мной. Мы условились, что я напишу ему после нашей встречи. Вы не против?

— Нет, — ответил я, целуя ее…

— Он говорил, что мы можем встретиться в море… Я уже настроилась не ждать вас в Городе… А потом, сегодня утром! Всю ночь был ужасный шторм, а «Св. Антоний» такой маленький. Мне было очень плохо, и я решила не вставать, чтобы сохранить мало-мальски приличный вид, и ни в коем случае не плакать. К полудню я заметила, что качка стала меньше и моторы заглохли, но мне было еще по-прежнему слишком дурно, и меня это даже не заинтересовало. Потом коридорный — был там такой маленький коридорный-кокни — сказал, что кто-то хочет видеть меня. И снова во мне проснулась надежда… Вдруг крупный мужчина возник в дверях моей каюты, едва умещаясь в них. Это было как во сне… «Я — Дорн, друг Джона», — сказал он. У меня по спине пробежали мурашки. Я спросила, где вы, и он рассказал мне, что вы отправились встречать меня, но поскольку он понимал, что вы не доберетесь до Мпабы, то сам отплыл на лодке, чтобы перехватить меня в море. Потом добавил, что, вероятно, вы уже вернулись домой. Он сказал, чтобы я поторопилась, потому что «Св. Антоний» согласился подождать не больше пятнадцати минут. Он предложил помочь мне собраться. Я спросила, не упакует ли он мой сундук, и он тут же принялся за дело… Я чувствовала ужасную слабость. Одевалась я прямо при нем, о чем бы раньше не могла и помыслить, а он рассказывал мне о вас и ни разу не взглянул в мою сторону. У него такой приятный голос. Он говорил о вас, и ваш образ оживал во мне. И вдруг я поняла, что передо мной — настоящий друг. Я просто без ума от него…

Не успела я оглянуться, как уже оказалась на палубе; ярко светило солнце, и рядом виднелся небольшой островок, но это была уже земля Островитянии! Не знаю, как я спустилась по трапу, — так я была слаба. Ваш друг помог мне. Все улыбались и подбадривали меня. Я была как на иголках и буквально дрожала от волнения. Казалось, меня похищают пираты. Маленькая лодка с гребцами переправила нас на «Масо». «Св. Антоний» салютовал нам залпом!

Дорн поднял меня на борт. На палубе, на свежем воздухе, для меня соорудили нечто вроде койки, укрыли и дали немного вина. Плыть на «Масо» оказалось гораздо легче и приятнее — качка ощущалась там много меньше, чем на «Св. Антонии». Мне сразу стало лучше. Время от времени Дорн приходил посидеть со мной. Я называла его просто по имени. Я вела себя правильно?.. Когда мы вышли из полосы шторма, я уже могла сидеть и даже съела что-то. Край болот оказался в точности таким, как вы его описывали, с далеко разбросанными друг от друга небольшими поселениями. Потом меня предупредили, что мы подходим к Острову, и я встала… Если вспомнить все, начиная с отъезда из Нью-Йорка, — какое невероятное, потрясающее приключение, самое невероятное из всех, какие только могут быть.

— И вас до сих пор не покидает это чувство? — спросил я.

— Нет, — ответила Глэдис. — Наконец я дома.

Мы снова обнялись.


Обостренное ощущение времени, которое поневоле развила во мне островитянская жизнь, подсказало, что близится время ужина. Мы ненадолго расстались, чтобы переодеться. Когда я был готов, то, как мы и условились, зашел в комнату Глэдис. Только тени под глазами выдавали пережитые ею волнения, нервное напряжение и болезнь. Сами же глаза ярко блистали, темные волосы пышно обрамляли лицо.

— Наверное, я выгляжу нелепо? — спросила Глэдис.

На ней было плотно облегающее платье из темно-синего шифона, по корсажу расшитое серебряным бисером — из тех, что надевают к чаю, — модный, непривычный, изящный наряд. В Островитянии никто не видел ничего подобного, это-то и смущало девушку.

— Вы выглядите очаровательно, — сказал я. — Все в порядке. — И, обняв Глэдис, шепнул, что люблю ее.

— Что мне делать с одеждой? — спросила Глэдис. — Я не могу ходить в том, что привезла.

— Некка вам поможет.

— А меня понимают?.. Я читала только на островитянском с тех пор, как получила вашу телеграмму.


Я крепко взял Глэдис за руку и повел вниз, где семья собиралась ужинать. Перед входом в залу ярко пылавший в очаге огонь зажег красными отсветами серебряные бисерины и вспыхнул сине-красными переливами на шифоне платья. Глэдис была ослепительна, цвета платья поражали своей необычностью, и вообще я никогда еще не видел ее такой красивой, юной, с гордо поднятой головой. Она гладко, на островитянский манер зачесала волосы, и лицо ее дышало гордостью и довольством. Присутствующие во все глаза глядели на нее — она должна была показаться им странной в своем мягко ниспадающем платье и серебристых атласных туфлях на высоком каблуке. Островитяне знали только два материала — шерсть и лен. Даже я, помнивший ее ребенком, молоденькой девушкой на каникулах и за работой, а не юной особой, вступающей в свет, — даже я с трудом узнавал ее.

Мы уселись за стол. Глэдис держалась легко и сразу отважно заговорила на чужом языке, лишь изредка в затруднении поглядывая на меня или Дорна и с легкостью объясняясь сама, когда дело касалось простых вещей. Я гордился ею, тем, как непринужденно она держится, и был благодарен ей за то, что она решила выучиться говорить на островитянском еще до приезда. Она была в центре внимания: Исла Дорн, сам Дорн, Парнэл — молодой человек, приглашенный в гости с ночевкой, Файна, Дорна-старшая, Марта и Некка то и дело обращались к ней с каким-нибудь вопросом. Я с удовольствием следил за тем, как внимательно вслушивается она в чужую речь, как тщательно губы выговаривают каждый звук, как складен и правилен каждый ответ. Мысли мои устремлялись к поместью на реке Лей, куда мне не терпелось отвезти Глэдис, и я представлял, как буду проводить ее по нашим землям. Исла Дорн, словно угадывая мои мысли, рассказал о «поместье Ланга», о его истории, обитателях и о том, как он рад, что мы поселимся там. Не забыл он упомянуть и о танридууне, который Глэдис отныне имела на Острове так же, как и я. К тому же он пообещал предоставить нам место, где мы могли бы останавливаться, наезжая в столицу или в Доринг. Он говорил о нас, как если бы мы уже были мужем и женой, и Глэдис глядела на него проницательным ясным взором. Вряд ли кто-либо еще мог с таким тактом и обаянием приветствовать ее на островитянской земле.

Ужин кончился, и мы все, за исключением лорда Дорна, вернулись в залу. Глэдис села на гладко выструганную, без резьбы, деревянную скамью рядом с Файной. Она положила ногу на ногу, так что носок туфельки почти отвесно упирался в пол; мягкие складки платья спускались тоже почти до полу, оставляя открытыми только тонко выточенные лодыжки. Атлас туфли подчеркивал гордый высокий подъем. Сзади была голая каменная стена. С другой стороны сидела Дорна-старшая, тайком изучавшая гостью. На ней самой был коричневый жакет, желто-коричневая блуза и короткая, чуть ниже колен, юбка. На крепких, мускулистых ногах — коричневые шерстяные чулки и сандалии. Как бы просто ни выглядел ее наряд, он в каждой мелочи гармонично сочетался с ее обликом.

С дрожью волнения думал я о том, окажется ли Островитяния страной, о которой мечтала Глэдис. Было что-то романтичное во взоре ее задумчивых карих глаз. Еще недавно она жила пусть слишком пестрой, но полной волнующих удовольствий, театральных вечеров и поездок жизнью. Ее платье не походило на наряд женщины, предпочитающей пестроте и сложности простые вещи. Оно было дорогим, модным, экстравагантным… Как будет она обходиться одними лишь простыми красками? Сможет ли художник в ней подняться до понимания красоты простого, безыскусного, как то случалось с большинством островитянок?.. И, за исключением поездок к родственникам, она совсем мало знала о сельской жизни, которую ей придется вести. Не будет ли тишина так же подавлять ее, как меня в первые дни? Сможет ли она найти удовлетворение там, где придется много работать физически, подолгу находиться в одиночестве и где один долгий, полный простых забот день сменяет другой в неспешной череде?..

Зачем заставил я ее ехать так далеко?.. Она оказалась здесь, чудесным образом перенесясь из Америки, из Нью-Йорка, девушка, наделенная отважной верой и бесстрашной мудростью. Она приехала ко мне, но мог ли я дать ей то, чего она желала? Если я попытаюсь заменить ей собою все, этого окажется недостаточно. У нее должно быть что-то свое, в чем я в лучшем случае смогу выступить как советчик… Было жаль ее, ведь теперь ей некуда было уехать, не было никого, кроме Джона Ланга, упрямо старающегося стать островитянином.

И все же она действительно нуждалась во мне, именно потому, что я — это я; и, глядя на нее рядом с Файной, Дорном, Неккой и остальными, непривычную, хоть и по-прежнему дорогую, я тоже нуждался в ней как никогда раньше — как в существе одного со мной племени, с которым я мог быть близок так, как ни с кем из них… Мудрые слова Стеллины вдруг предстали во всем своем поразительно глубоком смысле. Она поняла мою душевную потребность. Двойная преграда отделяла меня от островитян: первая — культура, усвоенная мной с детства, и вторая — их собственная культура. Первую преграду я почти преодолел, по крайней мере в некотором отношении; вторая была непреодолима. Единственная преграда, стоявшая между мной и Глэдис, умещалась в рамки одной культуры. Островитянский образ жизни давал возможность разрушить ее. И тогда мы воистину поймем друг друга, и любовь к одной алии соединит нас до конца дней; правда, перед этим придется пройти долгий путь, ведь оба мы были чужаками и оба — романтиками, воспитанными в вере в немыслимое совершенство. Ликующая красота чувств, трепещущих в унисон, не должна была скрывать от нее пути, которыми нам предстоит следовать, в одиночестве, хотя и рядом, обретая единство не в нас самих, а в плодах того, что мы творим.

Глэдис взглянула на скамью напротив, где сидел я, и улыбнулась робко, но доверительно. Потом, слегка прищурившись, повернулась к огню, и я вспомнил, что сегодня вечером нам предстояло обвенчаться и отныне стать мужем и женою. Час близился. О чем она сейчас думала, вряд ли кто смог бы угадать.

Какое-то время я разглядывал Глэдис, и желание вновь проснулось во мне, жгучее, но умиротворенное, потому что каждой своей частицей и всем своим существом она была именно тем, о чем мне мечталось, — безупречная, дорогая и такая влекущая, что ощущение счастья и желание уравновесились во мне. Но она только-только приехала, больная от усталости и напряжения, и все было ново и непривычно для нее, даже я. Быть может, она хотела стать моей; быть может, нет, а быть может, единственное, чего ей хотелось, — это повиноваться мне, предпочтя роль ведомой… Этим вечером должен был состояться обряд, ибо так было условлено. Потом я попрошу ее разделить со мной ложе. Если она того не хочет, она может ответить «нет». И так будет всегда.

С бьющимся сердцем я подошел к месту, где она сидела, устроился между ней и Дорной-старшей, но медлил заговорить, потому что, заметив мое движение, все внимательно стали наблюдать за нами. Тогда Дорн задал Парнэлу какой-то вопрос, и общее внимание обратилось к его разговору с двоюродным братом, ненадолго отвлекшись от нас с Глэдис. Ее близость перехватывала дыхание, как глоток крепкого вина; да, я хотел ее, в этом больше не оставалось сомнений. Я повернулся к ней и встретил выжидательный, ласковый, проникающий до самой глубины души взгляд ее темных глаз.

— Пойдемте к лорду Дорну, — обратился я к ней по-английски, — и он обручит нас.

Лицо Глэдис посерьезнело. Она опустила взгляд на лежащие на коленях руки.

— Я привезла белое платье, которое собиралась надеть, — ответила она, и я вдруг вспомнил…

— Глэдис, у меня же нет кольца. Господи, я даже и не подумал! Их здесь не носят, но если вы хотите, я достану.

— Хочу, — коротко ответила она.

— Значит, подождем, пока я не раздобуду кольца?

Глэдис подняла голову, внимательно поглядела на меня:

— А вам бы ждать не хотелось, правда?

Первым моим порывом было — угадать ее мысли, постараться разубедить ее, но она спросила именно о том, о чем я думал сам.

— Нет, — ответил я.

— Тогда и я не желаю ждать, но все же мне хотелось бы когда-нибудь получить от вас в подарок кольцо.

— Вы его получите.

— Могу я надеть белое платье?

— Конечно! Только вы не будете против, если Некка поможет вам?

Глэдис посмотрела на Некку и Дорна и снова перевела взгляд на меня:

— Да, я не против.

— Прямо сейчас, Глэдис?

— Да, Джон.

Наши взгляды встретились, и мы одновременно встали. Глэдис подошла к Некке и заговорила с ней. Я проследовал за ними в соседнюю залу.

— Приходите в башню, когда будете готовы, — сказал я. Женщины вышли, а я вернулся к Дорну. Выйдя из залы, мы пошли к лорду Дорну. Дальнейшее припоминается мне смутно.

Ничего из традиционно необходимого для обряда бракосочетания в Америке в доме не было. Я боялся, что Глэдис будет сожалеть об этом, и клял себя за то, что ни о чем не позаботился заранее. Недоставало не только обручальных колец, но и свадебного пирога, и еще множества, множества вещей. Дорн будет моим свидетелем, Хиса Некка — свидетельницей со стороны невесты.

Мы подложили дров в центральный очаг, чтобы пламя пылало как можно ярче, когда войдет Глэдис. Дрова горели и потрескивали. Темный дым завитками уходил в похожую на воронку трубу. Красный отсвет плясал на стенах, угловые колонны отбрасывали четыре светящиеся тени.

— Дорн, — сказал я, — по нашему обряду я должен надеть невесте на палец кольцо, и я только недавно вспомнил про это. И еще нужны цветы.

— Цветы будут, — ответил Дорн.

— Они обязательно должны быть белые.

— В саду растут астры, но вот кольцо…

— Кольцо? — переспросил лорд Дорн, входя.

— Кольцо надевается на палец, — пояснил Дорн. — Вы могли видеть их на руках у иностранцев. Они служат знаком, что женщина замужем. Джон думает, что Глэдис тоже захочет кольцо, а он позабыл.

— Единственные кольца, которые могут подойти, — это с кольчуги Дорна XVII.

Я вспомнил, что Дорн XVII был адмиралом, который одержал победу над португальцами при Доринге, не устрашившись даже огнестрельного оружия, хотя ни разу до того не видел его и не слышал о нем.

— Они железные, — добавил лорд.

— Глэдис хочет кольцо сейчас, — сказал я.

Дорн с лампой вышел в ночной сад — нарвать букет астр, его дед отправился в оружейную, где хранились доспехи и боевое снаряжение его предков, я же остался в башне, чтобы подождать Глэдис.

Мой друг и лорд Дорн вернулись еще до ее прихода. Лепестки астр, белее самых белых хризантем, были красными у основания, листья влажно блестели. От цветов исходил свежий, душистый запах, какой бывает у цветов полевых. Чтобы вынуть кольцо, в трех местах подточенное временем, пришлось разбить скрепленные с ним. Кроме кольца, лорд Дорн принес также кусок грубого холста и вручил то и другое мне. Сидя с Дорном перед очагом, я принялся полировать кольцо.

Появилась Глэдис, следом за которой шла Некка, и в зале вдруг словно стало светлее, и будто порыв свежего ветра пронесся по нему. Взгляд Глэдис был серьезен и задумчив. Платье из белого шелка — просто и изящно.

Мы встали, и я подошел к Глэдис с букетом. Она улыбнулась, бросив на цветы быстрый благодарный взгляд, но губы ее дрожали.

— Вот кольцо, — сказал я, протягивая его Глэдис. — Оно железное, но зато с кольчуги Дорна XVII.

— Того самого, который прогнал португальцев?

— Да, и того, который не боялся ничего на свете.

— Я буду носить его с любовью.

Лорд Дорн стоял у очага. Мы приблизились и остановились перед ним. Дорн и Некка встали чуть сзади.

— Ланг, чувствуешь ли ты анию к Глэдис? — произнес лорд Дорн на островитянском.

— Да.

— А ты, Глэдис, чувствуешь ли ты анию к Джонлангу?

Глэдис пристально глядела на лорда, стараясь понять каждое слово и не упустить ничего из того, что он говорит.

— Да, — ответила она ясным, высоким голосом, добавив по-английски: — Я люблю его.

Глаза ее ярко блестели.

— Вы согласны жить со мной в усадьбе на реке Лей? — спросил я.

— Да! — воскликнула она.

Я взял руку Глэдис и надел кольцо.

— Итак, теперь мы — муж и жена, — сказал я.

Лицо ее сияло так, что было больно смотреть. Я поцеловал Глэдис, и ее мягкие губы пылко ответили на мой поцелуй.

— И это все? — спросила она недоуменно.

— Что же может быть больше?

Глэдис взглянула на лорда Дорна, который стоял улыбаясь. Дорн подошел к ней и протянул ей руку:

— Все в соответствии с нашими обычаями. Вы с Джоном совершили обряд так, как совершают его у нас.

Глэдис посмотрела на него с благодарностью — он убедил ее, чего не смог сделать я.

— Мы рады, что вы оба собираетесь жить в усадьбе, когда-то принадлежавшей нам, — произнес лорд Дорн. — Мы уверены, что вы продолжите начатое нами.

— Я ничего не понимаю в сельском хозяйстве, — сказала Глэдис, переводя взгляд с лорда на меня, словно пристыженная.

— В этом нет нужды, — ответил старый лорд.

Я взял Глэдис за руку.

— А сейчас мы выпьем за здоровье вас обоих, — неожиданно сказал Дорн и прошел в смежный с залой кабинет. Я подвел Глэдис к стоявшей перед очагом скамье. Она села, по-прежнему держа в руках букет; я занял место рядом.

На лице лорда Дорна изобразилось волнение, он искал нужное слово. Дорн принес бутылку с ярко-красным напитком и, наполнив четыре бокала, дал их нам.

— За здоровье Глэдис и Джона, — сказал он. — Надеюсь, они будут очень счастливы.

Потом, бросив взгляд на деда, он повторил то же на островитянском и поднял свой бокал.

— Глэдис, — сказал лорд Дорн, тоже поднимая свой, — вы будете счастливы здесь. Мы рады, что вы решили остаться среди нас. Мы уже успели вас полюбить, и теперь вы такой же наш друг, как Джон. Думаю, вам еще предстоит снискать любовь и дружбу многих.

Глэдис слегка наклонила голову и подняла бокал.

— Вы все так добры, — сказала она на островитянском. — И я сама не знаю, отчего я… — было видно, что ей никак не вспомнить слово «плачу». Сделав знак дрожащей рукой, она отпила из своего бокала.

— А теперь мы оставим вас, — сказал лорд Дорн.

— Доброй ночи вам обоим, — добавил Дорн.

Когда они вышли, я взял из рук Глэдис бокал и обнял ее:

— Мы любим друг друга, Глэдис, и нам предстоит много счастливых дней. Я знаю это.

— Нет, не то. Все дело в тебе.

Она плакала безудержно, как ребенок. Я прижал ее к себе и целовал мокрые от слез щеки.

— Что ты хочешь сказать? — спросил я. — За меня не бойся.

— Мне все кажется, что тебе нужен кто-то, совсем не похожий на меня.

— Мне нужна только ты. В тебе — вся моя любовь. Скоро мы поедем в нашу усадьбу. Тебе будет там хорошо, спокойно.

— Поедем, как только ты скажешь.

— Ты еще не видела ее. Она тебе понравится.

— Я хочу поскорее увидеть ее.

— Мы будем ездить верхом. У тебя есть платье для верховой езды?

— Да, конечно.

— Мы можем выехать завтра днем и заночевать в Доринге, а твои вещи доставят по реке. Ты будешь счастлива там. Мы с тобой в одинаковом положении. Поместье живет своей жизнью. И что бы нам ни пришлось делать, мы должны будем все делать и решать вместе… А еще там есть комната, где ты можешь устроить свою мастерскую…

— Я буду счастлива.

— Я тоже. Теперь мы вместе. Больше мне ничего не надо.

Глэдис понемногу успокаивалась. Тишина окружила нас. Мы сидели, глядя на колеблющиеся языки пламени, крепко держась за руки.


— Какая необычная, удивительная зала, — наконец сказала Глэдис.

— Это — сердце той Островитянии, которая хочет оставаться единой и неизменной.

— Я рада, что мы поженились здесь… и мне нравится мое кольцо Дорнов.

Глэдис поглядела на стальную полоску на своем пальце, а я — на нее, близкую, желанную.

— Ты пойдешь со мной? — спросил я. — И останешься со мной на эту ночь?

— А ты хочешь этого?

— Хочу. Ты не слишком устала сегодня?

— Нет, — сказала она, слегка покачав головой.

— Мы пойдем в мою комнату?

— Если хочешь.

— Там можно разжечь очаг. Она навсегда моя, а теперь наша — в этом доме.

Мы прошли безлюдными коридорами, от камня которых веяло холодом, в комнату Глэдис.

Я развел огонь, и мы сели на ковер перед очагом. За нашими спинами в комнате царила темнота, только вспыхивали яркие блики на медном кувшине, куда Глэдис поставила астры, на темных полированных створках платяного шкафа. Глэдис завороженно глядела на огонь, высвечивавший ее лицо и бросавший красноватые отсветы на ее белое платье.

— А в нашей усадьбе тоже есть такие очаги? — спросила она.

— Здесь дома отапливаются только так, — ответил я.

— А зимой холодно?

— Холодно. Дни ясные, безветренные, но снегу немного.

— Ты сказал, у меня будет мастерская?

— Да, с окном на юг, а в Америке оно глядело бы на север.

— А время рисовать останется?

— Сколько пожелаешь.

— Расскажи мне о нашем поместье, — сказала Глэдис, протягивая к огню руку. Я стал описывать окружающие усадьбу земли, дом, комнату, которую я приготовил для нее, и все это живо вставало перед моими глазами…

— Поцелуй меня, — сказала Глэдис и, подняв лицо, подставила свои губы. — Мы будем счастливы там.

Ровно горящие дрова шипели и тихо и деловито потрескивали. Запах смолы смешивался с влажным и благоуханным запахом астр. Я поцеловал Глэдис, потом, оторвавшись от ее губ, взглянул на ее лицо и поцеловал снова.

— Ты нужен мне, — сказала она, — и ты должен заботиться обо мне. Когда-то я чувствовала себя вполне самостоятельной, но, пока добиралась сюда, израсходовала весь запас самостоятельности. Поэтому я сегодня и плакала.

— Ты тоже нужна мне, — ответил я, — и мы вместе построим для нас хорошую жизнь.

— Ты все время заглядываешь в будущее, Джон. Я вижу это по твоему лицу. А я довольствуюсь настоящим.

— Все мое счастье в тебе, ежеминутно. Будущее и настоящее для меня едины.

—  Ания и алия,  — тихо проговорила Глэдис. — Я много думала об этом.

В комнате стало темнее. Лицо Глэдис было так прекрасно, поцелуи так сладки, что мне не хотелось отпускать ее ни на мгновение.

— Ты рад, что я — твоя жена? — спросила она.

— Никто другой не мог бы стать ею.

— Даже Дорна? Даже та, другая девушка?

— Нет, — ответил я, — ты — самая родная.

— Мы оба еще американцы. В конце концов, ты не так уж похож на островитянина. И я понимаю Дорна… или, вернее, он понимает меня. Я рада, что у нас такой друг. Есть ли здесь еще столь же замечательные люди?

— Их много, — сказал я, — и среди них — женщины, которых ты полюбишь.

— Я уже люблю Некку. Она станет нашим другом… Она обещала помочь мне с одеждой. Но хватит ли у нее времени, если мы завтра отправимся в усадьбу?

— Не обязательно ехать завтра.

— Но ты же хотел!

— Тогда решим позже.

— Если ты хочешь — едем. С одеждой можно и подождать.

Я посмотрел в ее усталые, возбужденно блестящие глаза. Огонь дотлевал, становилось все прохладнее.

— Пора ложиться, — сказал я.

Медленно, тяжело дыша, Глэдис начала говорить, но осеклась. Я угадал ее мысль — я и сам так думал. Иностранцам в чужой стране нужно было время, чтобы привыкнуть и обустроиться. Заводить ребенка сразу не следовало… Некка говорила об этом с Глэдис.

Робко поглядывая друг на друга, мы тем не менее не чувствовали никакой стесненности и начали расстилать постель так, словно жили вместе уже давным-давно.

Мы легли в темноте, тесно прижавшись, и на какое-то мгновение тело Глэдис показалось мне чужим — ощущение его смешалось с памятью о теле другой женщины. Я обнял и поцеловал ее, стараясь отогнать воспоминания и думать только о ней.

Было уже далеко за полночь. Порывы холодного ветра приносили в открытое окно запах моря и просоленного морским ветром сена. Болота лежали кругом, к востоку простирались равнины Нижнего Доринга, а за ними вздымались высокие горы, которых Глэдис еще никогда не видела. На севере находилось наше поместье; оно представлялось мне сейчас отчетливо, во всех мелочах. Комната, где мы лежали, была нашей — моей и ее, — нашей и всех наших потомков.

Я еще крепче обнял Глэдис, руки мои гладили ее, блуждали по ее телу, познавая его форму, такую живую и близкую; я вдыхал ее сладостный запах; я дышал ею. Дом Дорнов, комната, кровать, мы с Глэдис, тесно прижавшиеся друг к другу, — все плыло сквозь ночную тьму. Вдвоем, мы были одни в целом мире. Мы пробудились от дурного, тревожного сна ожидания, пробудились во тьме, дабы познать совершенство друг друга.

Сердца наши изнывали от счастья, молчание сковало уста.

Движимые желанием, мы соединились. Любовь явила себя в мельчайших частностях и во всей полноте. Каждый отдавал себя другому не таясь. Мы словно стали совершенно иными, коснувшись глубин, изведав упоительную боль и блаженную свободу. Любовь уравняла нас…

Мы лежали неподвижно. Глэдис тихо всхлипывала, дрожа. Руки ее расслабленно обнимали меня, и я чувствовал их тяжесть. Трепет еще раз пробежал по ее телу, и она уснула. Я был темной рекой, струящейся в ночи. Образы поместья на реке Лей мелькали в темноте, яркие, влекущие. Я лежал прижавшись к Глэдис и легко поглаживая ее, пока она не проснулась… Завтра нас ждали дела: хлопоты с одеждой, вещами, лошадьми, но сейчас ничто не имело значения. Я тонул, погружаясь все глубже, ощущая покорную, теплую близость Глэдис, любя ее… Наконец сон поглотил нас и время прервало свое течение.


Комната полнилась свежим, прозрачным воздухом; солнце медленно поднималось над горизонтом. Мы проснулись одновременно, ничуть не удивясь, что лежим рядом, но что-то новое появилось в каждом. Еще полусонные, мы повернулись друг к другу и обнялись…

Потом я встал развести огонь — в комнате было прохладно. Глэдис надела свои красные туфли и красный с синим халат и подошла к окну. Волосы ее свободно рассыпались по плечам.

— Я вижу горы! — воскликнула она. — Какой чудесный день, Джон!

Наконец огонь побежал по поленьям, и, отойдя от очага, я подошел к Глэдис и нежно обнял ее. Она откинула голову мне на грудь. Насытившись, желание уже не тревожило меня, но делало особенно драгоценной близость той, что придавала мне силы и дарила покоем, примиряя раздор между духом и плотью. Гармония была столь же ощутимой и осязаемой, как само наслаждение.

В ясном свете утра горы казались совсем близкими. Они высились словно темно-синий крепостной вал, и розоватый отсвет лежал на изломах вершин. Ровная гладь болот уходила вдаль, начинаясь за лугом под окном, за ивы, к самым подножиям гор, тонущим в зеленой и голубой, как лаванда, дымке…

Глэдис повернулась и поцеловала меня.

— Я уже люблю все это! — воскликнула она… Потом, нахмурясь, приложила ладони к моему лицу. — Только бы мне удалось сделать тебя счастливым!

— Просто будь такой, какая ты есть, — сказал я. — Тогда счастье придет само.

— Ах, мне хочется большего, хочется быть лучше!

— Будь верна себе.

Глэдис изучающе поглядела на меня, потом спросила:

— О чем ты думаешь?

— Собирался подумать о сегодняшнем дне, но особой спешки нет.

— Ты хочешь сказать — поедем ли мы сегодня в поместье?

— Да… но, я смотрю, у тебя совсем замерзли руки. Ляг полежи, пока комната не нагреется.

Глэдис послушно легла.

— А который час? — спросила она. — Я забыла завести часы.

— Не знаю.

— Дай мне твои, я поставлю по ним.

— Мои в поместье. Я их не ношу.

— Но у тебя столько дел. Как же ты узнаешь?..

— Просто чувствую… Скажем, я знаю, что у нас еще уйма времени до завтрака.

— А когда завтрак?

— Вряд ли я смогу назвать точный час.

Глэдис покачала головой:

— Многому же мне предстоит научиться, мой островитянин! Ах, Джон, я так люблю тебя…

Я подошел к ней, нагнулся и поцеловал. Но вскоре глаза ее опять приняли озабоченное выражение.

— Что же мне надеть? — спросила она. — Я так боюсь выбрать не то платье. Все они так не похожи на то, что носят здесь. Что подумают про меня люди, которых мы встретим по дороге?

— Никто не обратит внимания и не будет указывать на тебя пальцем. Я знаю — мне самому приходилось носить европейский костюм.

Глэдис задумалась:

— А в усадьбе найдется для меня островитянское платье? Я немного умею шить и могла бы придумать что-нибудь сама, но мне нужна помощь.

— Посоветуйся с Неккой.

— Тебе ведь хочется поехать сегодня, правда?

Я ответил не сразу: Глэдис уже несколько раз задавала этот вопрос и, возможно, надеялась, что я отвечу «нет». Однако я уже знал, что, если отвечу так, как хочет она, вопрос рикошетом вернется ко мне.

— Да, — сказал я и, крепко обняв ее, поцеловал и заглянул в глаза. — Я хочу поехать сегодня. Я хочу оказаться наконец в нашем собственном доме, хочу, чтобы ты увидела его, хочу любить тебя там и чтобы наша жизнь вместе началась.

— Тогда поедем, — ответила она, опуская ресницы. — С платьем — обойдется… По-твоему, наша совместная жизнь еще не началась?

— Не совсем.

— А мне кажется, да. Я вся — твоя, хотя… — Она запнулась.

— Что «хотя», Глэдис? — сказал я, желая помочь ей.

— Я все думаю: взаправду ли мы муж и жена? Ты сказал — да. А лорд Дорн этого не говорил.

— Тебе чего-то не хватает?

— Немного, хотя Дорн сказал, что здесь так принято.

— Верно. Надо только, чтобы люди объявили о своей любви и о том, что хотят жить вместе. Мы сделали это.

— Да, — сказала Глэдис. — Впрочем, не важно. Я счастлива. Теперь ты — мой… Но тебе, похоже, не хватает усадьбы.

Она поймала мой взгляд.

— Ее не хватает нам обоим. И тебе — первой, — ответил я.

— Кажется, теперь я поняла.

— Никогда не думай, что ты для меня на втором месте! — воскликнул я. — Просто для меня все это — одно целое.

— Не будь таким уж островитянином, — мягко попросила Глэдис, — или я перестану понимать, где нахожусь. Я люблю тебя. Я приехала к тебе и отдала тебе все, что у меня только есть. — Дрожа, она обвила мою шею руками и, не давая мне заговорить, продолжала: — Мы поедем в усадьбу сегодня же.

— Не забывай, что она принадлежит тебе в такой же степени, что и мне, — сказал я. — Ах, Глэдис, я так люблю тебя, что хочу, чтобы наш дом был таким же совершенным, как ты.

— Как хорошо, — шепнула она, — ах, как хорошо, Джон.

— А ты не устанешь так долго ехать верхом?

— Нет, я прекрасно выспалась. — Она тихо рассмеялась: — Теперь я готова ко всему на свете.

— Как насчет платья?

— Не важно.

— Мы посоветуемся с Неккой.

— Да, конечно. Я готова делать все, что ты скажешь.

Я внимательно поглядел на нее, пытаясь понять, не слишком ли это для нее большая уступка.

— Пока, — сказал я, — давай все решать так: я буду что-то предлагать. Ты же помни, что от любого моего предложения можно отказаться или поступить как-то иначе. Если же тебе не захочется того, что предлагаю я, — скажи об этом прямо. Обещай мне.

Теперь уже Глэдис внимательно посмотрела на меня, потом кивнула:

— Что ж, это меня устраивает… Мама говорила, что в браке люди долго приспосабливаются друг к другу. Пусть это будет первый шаг.

— Мы любим друг друга, — сказал я, — и поэтому каждый хочет уступить. Надо быть осторожным, чтобы не попасть в тупик разминувшихся желаний, это может оказаться хуже, чем размолвка.

И я объяснил Глэдис, что все это значит, так же как в свое время объяснили мне.

— Первый урок — как быть островитянкой! — сказала под конец Глэдис. — Но мне все равно приятно исполнять твои желания.

— А мне — быть с тобой.

— Я тоже научусь стоять на своем, не бойся! Но сейчас…

— Сейчас я хочу, чтобы ты была моей.

Глэдис поцеловала меня.

Читать далее

Добавить комментарий

Нецензурные выражения и дубли удаляются автоматически. Избегайте повторов, наш робот обожает их сжирать. правила

Скрыть