Read Manga Mint Manga Dorama TV Libre Book Find Anime Self Manga GroupLe
Гарнитура: Тип 1 Тип 2 Тип 3 Тип 4 Тип 5 Тип 6 Тип 7 Тип 8
Размер: A A A A A A

Онлайн чтение книги «Борьба за души» и другие рассказы
Любовь в Междумурье

В архивных записях в Большой Каниже значится, что в 1580 году пришли какие-то люди с реки Муры, ударили по тамошнему гарнизону турецкому, — ибо Большая Канижа была пашалыком самого султана, — одолели его и перебили.

В записях стоит далее, что многие из людей тех не имели иного оружия, кроме палок с топориками, и что пленных они увели в свои края, где на славу угостили, показали женщинам и отпустили на свободу.

Вслед за тем возносит летописец к богу жалобу, что пленные те турецкие вернулись в город обратно, и не встретив сопротивления, завладели им и головы невинных городских старейшин отправили в Стольный Белград к визирю.

Мне вспомнились эти старинные записи из канижского архива, когда я сиживал вечерами в междумурских степях, на реке Муре, у больших костров. Костры вширь и вдаль освещали степную траву, а я смотрел на людей с Муры, расположившихся вокруг огня, и слушал их рассказы. Да, таковы хлопцы в Междумурье и по сей день! Голыми руками совершить чудеса мужества только для того, чтобы показать своим женщинам пленников…

Во всяком случае это подтверждает история Юро Копальи и заболянской Гедвики.


Село Заболяны славится красивыми девчатами и, выражаясь не совсем изысканно, самыми лучшими лошадьми. В Междумурье эти две вещи всегда фигурируют рядом. Ведь и в песнях, мелодии которых звучат так же тягуче, как ветер, завывающий в заросших травою степях, юноша из Междумурья непременно хочет иметь красивую девушку и красивого коня. А дальше в песне поется, что девушку он посадил бы на коня и поехал с ней по Междумурыо до самой до Дравы.

Там, за Дравой, парень бы коня продал и купил девушке бусы на шею и расшитую золотыми нитками безрукавку. А сделав это… тут поется что-то очень нехорошее. Сделав это, хлопец бы выкрал своего коня обратно, посадил на него свою девушку и возвратился в Междумурье.

Об этом последнем я вел разговор с одним старым межмурянином.

— Нет, какая же это кража, — заключил межмурянин, — конь-то был его! Ну разве можно у самого себя украсть коня? А что продал он его? Так это же в шутку. Не-не, нас, межмурян, никто не проведет!

Межмурян и в самом деле трудно провести. Всего один еврей-торговец обосновался в Блоте. Но и тот уже через полгода, окончательно разорившись, перебрался к венграм в Кермент, чтобы снова стать на ноги. Этот же торговец утверждает, что не видел девчат красивей блотских. Но это неправда.

Пусть себе каждый говорит, что хочет, а все равно самые красивые девчата заболянские! Спросите-ка любого конского барышника, как ему понравилось в Заболянах. Он вам восторженно опишет, каких замечательных там видел коней, а закончит свой рассказ словами: «А когда такого коня выведет деваха из Заболян, да еще на тебя глянет! — тут вдруг так тепло становится на сердце, что и торговаться забудешь».

Так сказал и сам Польгар, старый, умудренный опытом торговец лошадьми из Большого Вараждина. А уж ему-то следует верить, потому что Польгар исходил все села, сколько их есть на той полосе земли, что тянется вдоль Муры, Дравы и Савы до самой венгерской пушты. И нигде не упускал случая заглянуть девчатам в глаза, и всюду раздавал им яркие разноцветные косынки.

Подтвердит он и то, что говорят о заболянских девчатах, будто их расположение не купишь даже ниткой жемчуга; этим, кстати, и кончается та песня, начало которой мы уже слышали.

Дело, видите ли, в том, что когда наш молодец привез ту красавицу обратно в Междумурье и купил ей белые бусы и расшитую золотыми нитками безрукавку, сказала ему неверная возлюбленная, чтобы шел теперь куда глаза глядят, хоть в Полуденную землю к туркам. Послушался добрый малый, — иначе и быть не могло, — завербовался в солдаты и…

В земле чужой, земле турецкой

Горе он зарыл свое…

Нет больше места на земле, где любить было бы так же трудно, как в Междумурье.

Юро Копалья из Заболян вкусил этого сверх всякой меры, и когда ночью плыл на лодке по бурной реке Муре, в равнину, в степь, по правому берегу летел его отчаянный зов: «Гедвика!» — протяжный-протяжный, чтобы передавал тоску. Юро аккуратно делил его на слоги, чтобы подольше произносить это красивое и дорогое имя, и слог за слогом посылал в ночную тишину: «Гед-ви-к-а-а-а».

И звучало в том зове такое отчаяние, так он стлался по реке и лугам межмурянских степей, что слыхали его даже в часе пути отсюда, на перевозе у Малой Мухны. Перевозчик, заслышав невнятный крик, доносящийся в темноте с севера, непременно крестился и уверял, что опять разошлась Буланя. Селяне порассудительней, заходившие к перевозчику на стаканчик вина, приписывали эти звуки не водяной русалке Булане, а затеявшим между собой драку дрофам.

Как-то ночью случилась беда: потерялся Шолая, подпасок крестьянина Григорича. Тогда уж и те порассудительней начали верить, что Буланя снова вышла на охоту за людскими душами. А крестьянин Крумпотич, вернувшись однажды ночью от паромщика, уверял, будто говорил с Буланей прямо на перевозе, что подтвердил и сам паромщик Михайло. В тот раз Крумпотич выпил у него шесть бутылок вина и вышел на улицу. Немного погодя перевозчик услышал, как Крумпотич во дворе говорит:

— Нет, Буланя, не тяни меня в Муру, сжалься над старым грешником. Говоришь, проводишь меня в Заболяны? Проводи меня, Буланя, моя красавица, проводи старого пса. Ведь сколько я грешил на этом свете, вот и табак сею тайком промежду кукурузой, а в молодости и лошадей воровал. Сказать тебе, моя красавица, у кого? Смотри, Буланя: у Мишки безрукого на хорватской стороне двух коней, у Таврича из База двух коней, у Хемеша, мадьяра проклятого, — только одного, у Пало и Дьюлы по три жеребенка. Не губи, Буланя, красавица моя, душу христианскую, душу грешную. Ходили мы и свиней воровать за Драву, и раз пригнали из-за реки целых восемьдесят. Кто его знает, чьи они были. Во всей округе таких не было. Три месяца сало коптили.

Крумпотича после нашли лежащим на дороге к Блоту, по которой ходили заболянские браконьеры, направляясь в королевские леса в Вараждинской жупании.

Старик говорил, что под конец, после длительной беседы, Буланя ударила его оземь.

Посему не удивительно, что именно Крумпотич предостерегал Юро Копалью, чтобы тот не ходил ночью на Муру рыбачить.

— Ничего, дядюшка, — отвечал на это Копалья, — съедят меня сомы на закуску, мне же будет лучше.

Крумпотич был отцом Гедвики и знал о Юрином горе.

— А что Гедвика, еще не передумала? — спросил он.

— Даже слышать обо мне не хочет, — отвечал несчастный юноша. — Скорее пересохнет Мура, чем смягчится ее сердце.

Они разговаривали на открытой галерее перед домом старика Крумпотича, где на длинных жердях сушились стручки зеленого перца. В эту минуту появилась Гедвика. С длинной плетью в руках, в сапогах, она как раз возвращалась с выгона, где паслись их лошади.

— Опять ты здесь! — накинулась девушка на Юро Копалью и опустилась на лавку.

— Да, моя голубица, — нежно сказал Юро.

— Стяни с меня сапоги! — приказывала Гедвика.

С блаженной улыбкой сделал это Юро, но улыбка быстро сошла с его лица, когда девушка на него закричала:

— А теперь убирайся домой!..

Закинет сети Копалья ночью в Муру и время от времени кричит в ночную тишь: «Гед-ви-каа!» Клич его умолкает вдали, а поблизости раздается лишь голос коростеля, что летит над рекой.

Клич этот опять доносится до самого перевоза, и старик Михайло осеняет себя крестным знамением:

— Ох, разошлась Буланя, разошлась. Снова кого-то в воду затянула.

Сидит Копалья в своей утлой лодчонке, на дне плещутся пойманные рыбины, и слышит с берега приглушенный топот копыт.

«Кто это едет ночью?» — думает про себя Юро, и вдруг с берега раздается знакомый голос Гедвики:

— Эй, Юро, плыви к берегу, проводишь меня домой. Я боюсь.

А потом, конечно, все происходило вот как: Юро шел рядом с Гедвикой, которая ехала верхом и рассказывала ему, как отправилась ночью в село Святой Павел разузнать, что поделывают жандармы-пандуры.

— Знаешь, Юро, — говорит Гедвика, — а ведь этот их вахмистр, он очень красивый.

Больше не было сказано ни слова, а Юро, забравшись дома на чердак, зарылся в сено и расплакался, как старая цыганка, когда ее ведут на суд.

И впрямь уж больно много мук принял он на себя с этой любовью. А ведь всего с месяц назад Юро был почти счастлив.

Она тогда была в ночном, развела костер и жарила сало и кукурузу. Юро сидел рядом, и Гедвика его угощала. И вот тогда девушка обронила, что вроде тоже его любит.

То слово «вроде» Юро пропустил мимо ушей, и его счастье продолжалось, пока горел огонь.

От костра осталось только несколько угольков, озарявших тишину, нарушаемую лишь ржанием конского табуна, когда Гедвика повернулась к Копалье и сказала ему своим сладким голосом:

— Знаешь, Юро, все-таки я тебя не люблю, передумала я. Ужасно ты глупый. Ступай-ка домой.

Об этом думал Юро, лежа на сене. А утром встал, оседлал коня и уехал в Вараждин. Там коня продал Польгару и две недели не казал носа в Заболяны. До села дошли вести, что гуляет Юро в вараждинских корчмах, водит за собой цыганскую музыку, и цыгане, оплакивая Юрину печаль, играют ему венгерскую песню «Нем баном, рагам, нем баном — мегхалом» («Не жалею, дорогая, не жалею, что умру»).

Потом пришла весть, что где-то в Орможе бился Юро со словенцами и что бьется в Птуе с итальянцами, которые там работают на стройке железной дороги.

Сталось с ним то, о чем поется в одной межмурянской песне: бросила парня девушка, стройная, как кукурузный стебель. Вскочил юноша на коня и полетел — сабля в зубах — в Полуденную землю.

Вернулся, а сабля вся в зазубринах. И каждая зазубрина — одна душа, что улетела в рай.

В наше время мужчины в Междумурье, конечно, уже не жаждут крови. Некоторые даже считают, что они больше машут кулаками, чем дерутся. Что ж, во всяком случае они лучше своих соседей, венгерских баши-бузуков, которые при встрече с вами просто так, из озорства, пырнут вас ножом и еще при этом приветливо скажут: «Йо сакат!» — «Спокойной ночи!»

Юро Копалья в Орможе и Птуе пускал в ход свои кулаки. Раздавая направо и налево в маленьких закоптелых корчмах кулачные удары, он глушил свое горе. Когда пил вино из жбана, бормотал себе под нос: «Заорамо наше туге» («Погребем свои желанья»). Звучало это весьма поэтично, но Юро с каждым днем все больше дичал. Так он добрался до Корсуца за Птуем. И тут, в рощице, где росла одна рябина да кизил и куда он забрел отоспаться, его вдруг охватила глубокая тоска.

Такое случается со многими после кутежа, особенно когда пересчитываешь свои гроши. Содержимое пояса, в котором Юро хранил капитал, было плачевным. Пересчитывать, собственно, уже было нечего. Тогда он потянулся, расправил свои плечи и решил трубить отступление. Теперь это был не прежний, охочий до драки Юро Копалья, каким он устремился из своих степей на север. Теперь это был вполне воспитанный молодой человек, который, отступая, каждому встречному вполне учтиво кланялся и даже не пошел на обратном пути через Ормож, потому что те самые словенцы более чем дружелюбно ему сказали: «Ничего, обратно тебе идти мимо». Юро предпочел избрать путь через соседнюю жупанию, а оттуда напрямик через Вараждин направился в родные свои чудесные степи, где такой чистый и ясный воздух. Не то, что в тех местах, которые он покидал… При взгляде на пестрые табуны лошадей и неоглядную зелень он воспрял духом.

Юноша зашел к перевозчику Михайле в Малую Мухну, погладил двух прирученных Михайлой волков, которые, играя, радостно на него кидались, и спросил, что нового.

— В Святом Павле новый вахмистр пандурский.

Господина Фетепа перевели в Кермент. Жаль, красивый был человек, а к нам сюда назначили какого-то ворчливого старикашку. Вчера, когда в сельскую корчму пришли из Большого Павла и началась драка, он уже запретил стрелять из пистолета. А ты, говорят, где-то за Дравой утешал свое сердце драками?

Юро Копалья строптиво повернулся и по межам в кукурузе зашагал в Заболяны. Уже второй раз он слышит, что господин Фетеп — красивый человек. Впервые ему об этом сказала Гедвика, которая ездила ночью в Святой Павел, посмотреть, что делают пандуры, а главное, как поживает их вахмистр, этот красавец-вахмистр!

Теперь господин Фетеп далеко, в десяти часах пути отсюда, даже больше чем в десяти, в целых пятнадцати, в далеком Керменте.

«Что-то мне сдается, — сказал сам себе Юро, — как будто ветер меняется». Для него это, разумеется, имело особое значение. Но, к сожалению, ветер не изменился, потому что Гедвика, встретив Юро у колодца, даже на него не посмотрела, а только сказала куда-то в сторону:

— Наконец-то пожаловал, бездельник.

В эту минуту Юро себя почувствовал как побитая собака, и если бы не усталость от долгой ходьбы и пережитого за последние дни, он бы наверное до утра орошал своими слезами сено на чердаке, не давая ему сохнуть.


Когда на третий день Юро встретился с Гедвикой, все было так же, как в тот раз, когда, доставив ему маленькую радость, она тут же лишила его всех надежд. Как тогда, в ночной мгле потрескивал огонь, освещая лошадей, которых стерегла Гедвика; как тогда, некоторые из них подошли к самому огню.

Первые ее слова были, что она хочет видеть Фетепа.

— Кажется, этот парень с пандурскими усами уж больно сильно запал тебе в душу, — заметил Юро, раскуривая от огня трубку.

Жалобно и с тоской звучал голос Гедвики, когда она ответила:

— Я хочу видеть Фетепа!

Так же кричит маленький ребенок: «Я хочу эту куклу!»

Юро молчал, смотрел в огонь и нервными движениями придвигал к пламени мокрую ветку, какими Мура изо дня в день оторачивает свои берега.

— Ладно, значит ты его увидишь, — надумав, твердо сказал Юро. И ушел к своему табуну, сел на коня и растворился во мраке равнины.

На другой день утром в Керменте, в жандармском участке кто-то спрашивал господина Фетепа, вахмистра. Ему ответили, что вахмистр отправился с обходом вдоль речки Залы от Борошхаза по Мюркаль.

Молодой человек вежливо поблагодарил, сел на коня и уехал.

Один жандарм заметил, что, видимо, это скупщик скота, потому что у него была с собой длинная веревка, чтобы связывать буйволов.

В излучине реки под Борошхазом Юро увидел господина Фетепа, удобно растянувшегося на зеленом берегу в тени вербы. Винтовку и саблю с портупеей он положил рядом и, испытывая блаженный покой, глядел на противоположный берег, где расхаживали и пощелкивали клювами два аиста.

— Добрый день, господин вахмистр, — сказал наездник, соскакивая с коня.

— Здорово, Юро, откуда ты взялся в Керменте?

— По одному делу, господин Фетеп, — учтиво ответил Юро Копалья, — будьте любезны, встаньте, пожалуйста!

Вахмистр машинально встал и, не успев спросить, зачем ему это нужно, сразу все понял. Юро хотел его поудобней связать. Он обмотал Фетепа веревкой, как наматывают нитки на катушку, затем перебросил через коня, укрепил перед собой и сам вскочил в седло.

— Мне хочется оказать услугу одной особе, — приветливо пояснил Юро.

Вахмистр ничего не ответил. Он лежал, словно куль с мукой, и видел под собой убегающую степную землю с пожелтевшими от засухи клочьями травы.

Потом степь кончилась, пошли кукурузные поля, потом опять была степь, и закатывалось солнце.

Наступила темнота. Вахмистру стало совсем невмоготу.

— Переверни меня, — сказал он Копалье.

— Вот-вот будем на месте, господин вахмистр, — почтительно успокаивал его Юро. Они услышали гул реки, потом стали удаляться от нее, издали доносилось только ржание коней. Вахмистр не выдержал и потерял сознание.

Очнувшись, он увидел огонь, возле огня удивленную Гедвику Крумпотич; сам он лежал на земле, точно тюк ваты, и слышал, как Юро, обращаясь к Гедвике, говорит:

— Вот, привез тебе…

И Юро пошел в село, забрался дома на сеновал и, довольный, уснул.

Под утро за ним пришли жандармы.

Когда Юро в тюрьме в Залагержеге отбывал третий месяц из восьми, которые получил за то, что, как он уверял на суде, хотел угодить одной особе, ему сказали, что его ожидает какая-то посетительница.

Юро привели к начальнику тюрьмы. И тут к негодованию всех присутствующих на шею ему бросилась какая-то красивая девушка и стала жарко его целовать, восклицая:

— Юро мой, я тебя и вправду люблю!

Когда же она его отпустила, Юро долго не мог прийти в себя от изумления, потому что это была Гедвика.

Потом он ей подал руку и хотел сказать что-то очень хорошее, но не мог найти слов. Прошло какое-то время, прежде чем юноша нашелся и произнес:

— Гедвика, хорошенько смотри за моим гнедым и за черным жеребенком. Ты же знаешь, они мои, как и твои…

Да, вот какова любовь в Междумурье!

Читать далее

Отзывы и Комментарии
комментарий

Комментарии

Добавить комментарий