Read Manga Mint Manga Dorama TV Libre Book Find Anime Self Manga GroupLe
Гарнитура: Тип 1 Тип 2 Тип 3 Тип 4 Тип 5 Тип 6 Тип 7 Тип 8
Размер: A A A A A A

Онлайн чтение книги «Борьба за души» и другие рассказы
Клятва Михи Гамо

I

Утреннее солнце только-только вышло из тумана, лениво перекатывающегося по равнине, и едва успело позолотить купол нижедомбровского костела, а Миха Гамо, самый богатый хозяин в Мурском округе,[5]Мурский округ (Помурье), по-венгерски Муракёз или Муравидек, территория вдоль реки Муры, населенная венгерскими вендами. На западе граничит со Штирией, на севере с Вашским комитатом, на юге — с Хорватией, где река Драва образует ее естественную границу. (Прим. автора) уже шел узкой дорожкой над крутым берегом стремительной Муры. То и дело Миха останавливался и вперял свой взор в рокочущие, бурно несущиеся под обрывом воды, словно в этой мутной воде, уносящей с собой ил и глину, искал ответ на мучивший его вопрос: «Кому же это вчера вечером в корчме у перевоза он пообещал в жены свою дочь Матешу?» Река Мура ревела монотонную песню вздувшихся вод, а Миха Гамо, в недоумении мотая головой, осторожно ступал по круче и — хотя утренний холодок еще не прошел — уже стирал пот, обильно выступавший у него на лбу от обуревавших беднягу мыслей. Пожалуй, еще ни разу в жизни ему не приходилось шевелить мозгами так, как сейчас, когда он шагал по этой дорожке.

Миха помнит, что позавчера на хорватскую сторону, в Лудбрег, погнал продавать десять лошадей и взял с собой трех своих работников — Крумовика, Растика и Касицу. Удачно расторговавшись, Миха Гамо вчера пополудни вместе с работниками заехал в корчму подле мурского перевоза. Миха хорошо знает, что в трактире было многолюдно. Матео Лучик, корчмарь проклятый, подает вино, несет рыбу, сготовленную с красным перцем, вино приходится по вкусу…

— А не пропить ли нам, хлопцы, жеребенка, что всю дорогу так ржал? — обратился хозяин к работникам.

— Что ж, благослови господи, — молвили хлопцы.


И велит Миха Гамо подать «запитой жбан», который с дырочками по верхнему краю: если его нагнуть, вино, вместо в рот, течет на пол. Не всякий умеет пить из такого жбана. Одно его ухо в виде трубочки, другое — тоже. Одно отверстие нужно заткнуть пальцем, а вино тянуть из второго. Но зато какой смак пить вино из такого глиняного «запитого жбана»! Льется оно быстро, приятно, а тепло по телу разливается медленно. Выпьешь, наполнишь и подашь соседу. Тот выпьет, нальет, — и пьет третий. Глаза начинают блестеть. Вдруг все, кто сидит вокруг «запитого жбана», затягивают песню… А Матео Лучик, корчмарь проклятый, все носит да носит вино, то, которое с холмов за Вараждином.

— Ну, какой я хозяин? — спрашивает Гамо.

— Хороший хозяин, — отвечают Крумовик, Растик и Касица, и пьют за его здоровье. А вместе с ними пьет крестьянин Леков, а также Опатрник, Келин и другие — бог знает, кто там был еще! За столом знакомые лица, пьешь с ними без разбору, но кто это был, не помнишь. Расцелуешься с кем-нибудь, и не знаешь, с кем побратался. Перед глазами все вертится то в одну, то в другую сторону, ноги как-то странно тяжелеют, а ты сидишь и весело мурлычешь себе под нос: «Дой, дой, дой-дум-дой, дум-дум…»

И ведешь странные разговоры… И почему-то божишься, и даешь такую страшную клятву, что Матео Лучик осеняет себя крестным знамением! А ты клянешься, что отдашь единственную дочь Матешу кому-то в жены. Кому-то, с кем ты только что побратался, и о ком, когда проспишься, не знаешь, кто это был, откуда явился, пришел ли с тобой, либо в корчме уже сидел, а может пришел позже или…

Не знаешь, был ли то Крумовик, Растик, а может третий работник — Касица, кривой на один глаз. Не помнишь никого, и только знаешь, что божился, что давал ужасную клятву, бога живого призывал в свидетели, да кажется и крест целовал, и от всех потребовал засвидетельствовать твою страшную клятву…

Дойдя в рассуждениях до этого места, несчастный отец сокрушенно опустился в траву на берегу и стал думать, как быть дальше?

На душе у Гамо было так тяжко, что он едва не заплакал. Но к счастью, вовремя вспомнив про своего патрона святого Миху, горемыка вознес к нему молитву, умоляя вложить добрый совет в его непутевую, глупую и безрассудную голову.

Помолившись, Гамо уставился в желтые воды разлившейся Муры, стал смотреть, как кипят водовороты, как волны подмывают берег и швыряют на него клочья грязной пены.

И тут, когда Миха зажмурился, ему почудилось, будто святой шепчет ему на ухо: «Незаметно порасспроси своих работников, что и как вчера было».

— Спасибо тебе, святой Михо, — набожно произнес крестьянин. — Ежели твой совет окажется хорош, вставлю твой образ в новую раму, а раму отдам позолотить, святой Михо!

Поднялся горемычный и пошел берегом к своей плавучей мельнице, где его работники мололи кукурузу. Но чем ближе подходил к двум баркам, привязанным цепями к берегу, с большим мельничным колесом между барками, чем громче доносился до его ушей мельничный перестук и сиповатое пение работников, тем медленнее переставлял ноги Миха Гамо.

— А вдруг я посулил дочку Крумовику или Растику, либо одноглазому Касице?

Хозяин перешел мостик и с бьющимся сердцем вступил в маленькую мукомольню.

— Добар дан, хлопцы, бог в помощь!

— И тебе добар дан, хозяин!

— Ну как, ребята, не болит после вчерашнего голова?

— Не болит, хозяин. А твое здоровьице?

— Бог ми дал здраве, Крумовик. Пришел посмотреть, как идет помол. Много мучицы из новой кукурузы?

— Сыплется с божьей помощью…

Миха Гамо уселся на мешок и несмело спросил:

— А что, хлопцы, не говорил я часом у Матео Лучика чего негожего?

Работники в смущении замялись.

— Да как тебе сказать, — серьезно начал Растик, самый старший, — что-то не припомним. Вот только Матешу кому-то обещал в жены. Ведь это вино — чертово зелье, как говорит наш священник! — делает чудеса и туманит голову… Но вот кому ты ее посулил, того не знаем. Толкуем тут об этом промеж собой и никак не вспомним. И клятву давал, даже страшно вспомнить какую! Правду я говорю, Касица?

— Хорошо так, по-христиански ты начал божиться, хозяин, — вздохнув, заговорил одноглазый Касица. — «У име отца и сына и светего духа, я, Миха Гамо, клянусь…» А потом нечистым поклялся и алых чертей помянул… совсем как ксендз на проповеди.

— И дикого кабана, — печально добавил Крумовик и перекрестился. — «Пусть, говоришь, дикий кабан своим нечистым рылом выроет мое тело…» Правда, Касица? «И да не будет мне на том свете покоя, пускай молния сожжет мой двор, вода затопит поля, воронье выклюет очи, пусть лишусь одного за другим всех членов, пусть волки отгрызут мои уши, и сгниют мои внутренности. Помереть мне без святого причастия, и пускай черт через навозную кучу протащит мою душу в геенну огненную, где буду гореть во веки веков…»

— «И помогай мне в том бог отец, бог сын и дух святой», — сказал ты… А вот кому ты дал такую клятву, того мы не знаем, все в голове смешалось… — закончил Растик.

II

Печальный воротился Миха Гамо к себе домой. Обед уже на столе, от капусты поднимается пар, вкусно пахнет тушеная баранина, но хозяин ни к чему не притрагивается, только постукивает пальцами по лавке.

— Ох-хо-хо, Матеша, — вздыхает Гамо, — на старости лет твой отец совсем сошел с ума… Вчера вечером в корчме у Лучика неизвестно кому посулил тебя в жены и связал себя страшной клятвою. А теперь даже не знаю, кто этот человек и откуда пришел. Так-то бывает с пьяницами. Схожу-ка вечером к Матео Лучику, может он будет знать…

— Ну, и что из этого, — через силу улыбнулась Матеша, — ешь, тушеная баранина быстро стынет…

III

Встретить в Помурье некрасивую девушку не так-то просто. Ведь недаром, хоть это и не очень изысканно, на хорватской стороне говорится: «В Помурье купи коня и девушку себе сосватай».

А самые красивые девчата во всем Помурье, говорят, в селе Нижний Домбров. Какой же тогда должна была быть Матеша Гамо, коли о ней шла молва, будто она в Нижнем Домброве — первая красавица?

И хлопцы в Помурье красивые, сильные, статные. «Конь из Междумурья хорошо ходит в упряжке, а помурянский хлопец в драке стоит троих!» — утверждают, опять же, на хорватской стороне.

А самым красивым парнем в Нижнем Домброве был Власий Сочибабик. По вечерам, когда деревенские хлопцы сиживали с девчатами у ворот под шелковицами, Власий ходил взад и вперед по деревне и не смотрел ни на одну лавочку. Только на ту, где сидела Матеша Гамо.

А когда вечерами парни с песнями гуляли по селу, Матеша Гамо не слышала никого. Только звонкий голос Сочибабика. Но если со своей сестрой Драгункой Власий уже поделился тем, что любит Матешу, то до сих пор еще ничего не сказал об этом самой Матеше, хотя, правда, от Драгунки ей уже было обо всем известно.

Потому-то и кручинилась Матеша, что Сочибабик до сих пор не пришел к ним и не сказал Михе Гамо, что любит его дочь, которая знала, что отец принес бы вина, угостил Сочибабика, а потом позвал бы Матешу и объявил:

— Вот что, Матеша, пришел Сочибабик и, как велит честной обычай, просит тебя в жены. И я, твой отец, тебя спрашиваю: хочешь выйти за Сочибабика?

— Хочу, — ответила бы Матеша.

Потом бы все поцеловали крест и за счастливый исход сватовства поставили в церкви свечку.

А через неделю пришел бы отец Власия сосед Филипп с дядей Стражбой.

— Кум мой и сосед, — начал бы Филипп, — идем мы к тебе выпить чарку и по-хорошему спросить: не передумал ли ты, часом, выдать свою дочь Матешу за моего сына?

— Не передумал, — сказал бы Гамо, — добро пожаловать! Выпьем по чарке и съедим белую курочку…

Матеша бы изжарила белую курицу, съела ее сердце — чтобы быть счастливой в замужестве, — и теперь настал бы черед старого Сочибабика и дядьки Стражбы поставить в церкви большую свечку, на которой свечник из города красиво напишет: «Матеша Гамо, Власий Сочибабик — бог дай здоровье!» Свечи будут гореть с утра до вечера целую неделю, а когда догорят, священник позовет Матешу и Власия к себе в дом, где их уже будут ждать Миха Гамо с отцом жениха Филиппом, дядюшка Стражба и нотариус Палим Врашень. Будут составлять свадебный контракт и сговариваться, какие поля и сколько голов скота даст отец Сочибабику на обзаведение, а Миха Гамо дочери в приданое.

Подпишут контракт, выпьют на радостях доброго вина и тут же заплатят священнику за «оповьедение», оглашение свадьбы.

— Мда… — скажет ксендз, — не грех бы, соседи, немного и накинуть…

Прибавят достойному отцу. Потом первое, второе, третье оглашение, а там и свадьба недалеко…

От таких мыслей Матеша не выдержала и заплакала. Ах, какой глупый Сочибабик! Все ходит да ходит вечерами, слова не скажет, только многозначительно улыбается, когда проходит мимо…


Пополудни Матеша Гамо отправилась на перевоз к Матео Лучику.

— Матео Лучик, милый крестный, сослужи мне большую службу…

Матео уже старик, а сердце все равно взыграет, когда рядом красивая дивчина…

— Чего же ты хочешь, голубица Матеша?

— Матео, милый, батюшка вчера выпивал у тебя. А кто тут был с ним еще?

— Ваши работники, Матеша. Потом крестьяне Леков, Опатрник, Келин и другие, и все были пьяные. Еще сидел…

— А Сочибабика не было, милый Лучик?

— Не было, голубица. Сидели Леков, Опатрник, Келин…

— Ах, Матео, Матео, век буду бога за тебя молить! Только скажи вечером батюшке, что был здесь Власий Сочибабик, и ему он обещал меня в жены. И скрепил свое слово клятвой!

— Хорошо, голубица Матеша, сделаю, как велишь, только поцелуй старика Матео… Так, голубица. Иди и не терзайся боле, Матео Лучик всегда держит слово.

Бежит голубица Матеша по проселку, спешит домой, с легким сердцем глядит на людей, собирающих крупные кукурузные початки, и весело напевает…

IV

Вечером Миха Гамо сел на лавку перед корчмой у перевоза, раскурил трубку, прихлопнул у себя на носу пару назойливых комаров и повел с Матео Лучиком такой разговор:

— Так что, Матео, доволен вчерашним?

— Доволен, Михо. А ты?

— А я, Матео, недоволен. Согрешил я. — Гамо вздохнул и продолжал: — Пьешь и не знаешь, что говоришь…

— Зато Сочибабик будет доволен, Михо!

— Причем тут Сочибабик, с чего ты его приплел, Матео? Ведь я толкую о том, что вчера нагрешил и что все мы грешники окаянные…

— Эх, Михо, Михо, да разве ты не помнишь, как поклялся Сочибабику, что отдашь ему Матешу?

Гамо встал и крепко обнял корчмаря:

— Тяжелое бремя свалилось с моей души! Сочибабик — добрый хлопец, а его отец Филипп — мой добрый сосед, с ним мы уже не раз братались. Никто не помнил, кому я клятвенно обещал свою Матешу. Касица, Растик, Крумовик, Леков, Опатрник, Келин — все впали в грех и упились, чисто нехристи. И я вместе с ними… Я уж совсем было подумал: а не затесался ли промеж нас нечистый, и ему, черту проклятому с черной кровью, посулил ты, Михо, отдать Матешу?.. Разве не слыхать в Междумурье, что нечистая сила нет-нет да и объявится среди крещеных? Помню, покойница мать когда-то сказывала, как ее отец — царство ему небесное — раз поехал в Вараждин покупать коровенок. Купил и вечером идет восвояси. Да, а накупил-то одних черных. Гонит их себе по дороге и вдруг где-то за Лудбрегом чует — в воздухе запахло серой. Ни зги не видно, а коровы нежданно-негаданно начинают светиться. Шерсть блестит, махнут хвостом — молнии сыплются, словом, обратились коровки в леших — Матео перекрестился, — превратились в страшных чертей, в злых духов, сплясали чардаш вокруг бедняги и сгинули в дубняке. Дед до смерти перепугался и пошел домой без коровенок. Только всю дорогу слышал в лесу голоса: «Мачада, мачада, мачада». Говорят, больше всего чертей родится в трясинах вдоль Муры и Дравы… А вот люди почему-то болтали, что-де старый проиграл их в карты. Живешь и не знаешь, не доведется ли встретить беса либо злого духа… Это меня и мучило! А ну, Матео, неси бутылку вина, смоем страх и выпьем за здоровье Сочибабика…

И попивает Миха Гамо с Лучиком. Он уже развеселился и обещает корчмарю, что на свадьбе его Матеши будут пить только Лучиково вино, то, которое с холмов за Вараждином. А пустые бутылки гость разбивает об дерево… На счастье! Миха швыряет бутылку, а что приносят осколки? Осколки приносят счастье, предвещают, что будущее будет добрым и счастливым…

Прокричав об этом во мрак ночи, Миха в темноте отправляется домой. Но сбивается с дороги. Вместо в поля, подается тропкой вдоль Муры. Тропа узкая, а Миха на ней чардаш пляшет. Вспугивает дроф, что спят в камыше на болоте, и те с криками пробуждаются.

Большая птица дрофа пролетает поблизости и задевает Миху крылом. Луна не светит, дорога погружена в темноту, ни воды не видно, ни островерхих камышей. Дурная примета…

Миха выходит из камышовых зарослей и идет по крутому берегу. Внизу отбивают такт воды Муры, и Миха все танцует и танцует чардаш: «Эй-гоп-гоп, гоп-гоп-гоп!» Вот он лихо топнул над самым обрывом… — берег обрывается, и затягивает Мура богатого хозяина, тонет Миха, в ушах гул, в мозгу последняя мысль, что нечистая сила завлекла его… Так Матео Лучик чуть-чуть не стал самым последним, кто еще видел Миху Гамо в живых.

V

В Вараждине, в одной из тюремных камер при тамошнем суде, лежат пятеро юных бродяг, пятеро вечных скитальцев, которых похватали в Вараждинской жупании жандармы пандуры и сельские стражники.

Близится вечер. Молодые бродяги лежат на нарах и рассказывают друг другу про свои странствия.

— Тяжело приходится нашему брату в Хорватии, — говорит один. — За Загребом крестьянам самим нечего есть. А из Загреба идешь через горы, там и крестьян-то нету. Одни скалы, вот как эти стены голые. Еле-еле перебиваешься…

— То ли дело в Далмации, — заметил второй, — туда нужно путь держать. В погребах повсюду вино. Далматинцы тебя угостят, итальянцы напоят пьяным. Или иди в Крайну. В Крайне тоже добрый народ. Накормят дорожного человека и денег дадут.

— У Постойны хорошо просить милостыню, — сказал малорослый оборванец, — стоишь себе, люди подходят и уже знают, что идешь по белу свету, и подают…

— Эх, ребятки, — тихо заговорил старый бродяга, который до сих пор не проронил ни слова, — и чего вас только по чужим дальним краям носит? За Муру отправляйтесь, в Междумурье. Вот где дорожных людей встречают!.. Иду я раз, а там перевоз через Муру, при нем корчма. Вхожу. Подносят мне вина, пью с крестьянами из «запитого жбана», будто я им ровня. И тут ко мне подходит один богатый хозяин, в летах уже, звать Михой, обнимает и обещает, что отдаст мне в жены свою дочку. А свое обещание скрепляет клятвой, такою страшной клятвой, что у меня от ужаса волосы встали дыбом. Побожился богородицей, отцом, сыном и святым духом… Так-то, ребята, вот до чего славно на тамошних дорогах!

— Чего ж ты там, старый, не остался?

— При крещении выпал я у крестного из рук, и с тех пор на меня валится несчастье за несчастьем. Утром выхожу из корчмы, а навстречу жандарм. «Пошли-ка вместе, веселей будет», — говорит проклятый, чтоб отца его с матерью убило!.. И ведет меня в город, из города гонят по этапу через Драву, а из Лудбрега сюда в жупанию, в Вараждин… А в Междумурье непременно ступайте, ребята. Угостят вас на славу, посулят дочерей в жены и поклянутся страшной клятвою.

VI

Матеша Гамо в тревоге мечется по двору, места себе найти не может. Поздний вечер, а отец все нейдет. «Упаси бог, задержался батюшка, и пошел выпивши вдоль Муры, — думает она в крайнем беспокойстве. — Берег крутой, обрывистый, того и гляди обвалится — батюшка тяжелый…»

— Эй, Растик, — кричит девушка, — возьми два фонаря, пойдем встречать батюшку, нашего хозяина!

Сонный Растик, ворча, зажигает фонари, и оба выходят в ночь.

— Скажи мне, Растик, — просит Матеша, — ты когда-нибудь слыхал про разбойников-водяных?

— Слыхал еще в малолетстве. Начнет, бывало, бабка вечером рассказывать, а мы, несмышленыши, давай реветь. Как эти водяные, страшные разбойники, схоронившись под берегом, людей подстерегают. Идешь по берегу, а эта нечисть, охрани нас богородица, тихонько пересвистывается… Кто тот свист услышит, пускай прочтет задом наперед «Верую». Потому, если не помолишься, быть тебе добычей этой злой разбойничьей силы… Когда они свищут, берег ходуном ходит и обваливается. И не заметишь, как подведут тебя к самому краю, а там свалишься в воду, прямо в омут. А омут, он тоже живая злая сила. Это крутятся в воде души грешные, души утопленников. Схватит тебя такая грешная душа, а коли и сам грешен, вытрясет из тебя река душу, и утонешь. А кто в жизни не согрешит? Мало таких, что бог смилуется и пошлет им ангела-хранителя. Да и то пока прилетит ангел, надо самому одолеть дьявола, задержать водоворот… а тем временем сорвется с языка непотребное слово, и господь от тебя отвратится, не поможет… Правда, бывают в воде невинные души детей малых, которые утонут. Если повезет и проглотишь с водой такую детскую душеньку, то божий младенец замолвит за тебя словечко. Хуже, ежели с водой проглотишь душу самоубийцы. Самоубийце нет покою, душа его в тебе мечется, швырнет тебя на берег, оглушит, увязнешь в водяных травах и пропадешь, совсем пропадешь, не выберешься…

— А что водяники, Растик?

— Те у нас не водятся, Матеша. Быстрина водяникам не впрок. В быстрой воде они тощают и теряют силу. Если водяник народится из кала самоубийцы, «самомора», то на Муре обратится в чайку и улетит на болота в Полуденную землю. А то на Балатон…

— Подай мне один фонарь, Растик, мы уже подле мельницы, сяду в лодку, поплыву вдоль берега, может быть батюшка, наш хозяин, вздумал ворочаться над Мурой, честь ей и хвала… А ты, Растик, иди через кукурузное поле, может статься, хозяин пошел той дорогой. Поплыву на перевоз, к Матео Лучику. Коли батюшка там, встретимся у Лучика.

Матеша отвязала лодку, укрепила на носу фонарь, с плеском опустились в воду весла, и пошла лодка по Муре — честь ей и хвала, как сказала Матеша. Ибо это очень плохо — прогневить реку…

И вот плывет Матеша в ночь, плывет в темноту, лишь на несколько метров освещаемую фонарем. Лучи света, бормотание воды, плеск весел тревожат сон береговых ласточек, которые, испуганно выпархивая из гнезд на высоком берегу, своим писком разрывают ночную тишину.

Матеша гребет подле самого берега, сворачивает за излучину реки и вдруг видит…

Видит фонарь на носу другой лодки, слышит, как по воде ударяют весла.

Неужели кто из домбровских выехал на рыбалку?

Матеша подплывает ближе, уже видит лодку, слышит чьи-то вздохи… Лодки уже почти повстречались. И тут в тишине реки со встречной лодки раздается:

— Дай бог здоровья, Матеша!

— И тебе тоже, Сочибабик! — отвечает Матеша.

Оказывается, это Сочибабик вздыхает в лодке, Власий Сочибабик, добрый хлопец, сын соседа Филиппа…

— Куда так поздно, Матеша?

— Батюшка пошел под вечер к Матео Лучику, а мне вдруг стало страшно — где он? Места не могу себе найти. Растик пошел ему навстречу через поле, а я поплыла к перевозу вдоль берега.

Лодки уже плывут рядом.

— А ты куда собрался на ночь глядя? Может рыбачить? Что-то я сети не вижу…

— Эх, пропащая моя жизнь, — вздыхает Сочибабик. — Вот ведь и сон уже дома не идет. Все лежу, думаю-думаю, а потом вышел, отвязал лодку и поплыл, куда понесло течением. Нету мне счастья, Матеша! Так, значит, твой батюшка, слыхать по деревне, вчера У Лучика тебя просватал? И сам не знает, кому. Говорят, даже клятву дал…

Лодка Сочибабика скользнула вперед.

— Обожди, не греби! — кричит Матеша. — Я тебя плохо слышу.

Лодки поплыли рядом.

— Отчего ты, говоришь, такой несчастный, Сочибабик?

Сочибабик горько вздохнул и в раздумье заговорил:

— Девчат у нас полно, и красивых. Но ты, Матеша, самая красивая! Эх, лучше бы мне утопиться!

— Опять ты меня обогнал. Почему тебе лучше утопиться?

— Посулил тебя батюшка кому-то в жены…

Сочибабик взмахнул веслами, и Матеше пришлось приналечь, чтобы догнать беднягу.

— А ты не думай об этом — да не греби ты так — не думай об этом… да не греби, тебе говорят! Это в корчме только так, языки чесали. Доволен теперь, Сочибабик?..

Сочибабик вздохнул и едва слышно спросил:

— А за меня тебя отдадут? — И опять уплыл далеко вперед.

— Да обождешь ты меня или нет?! — кричит Матеша. — Перестань грести, дай ответить!

Опять лодки поравнялись. Сочибабик побледнел, сидит, не говорит ни слова, ждет ответа.

— Так что, Матеша, станешь моей женой?

— Стану с помощью божьей, Сочибабик… Ой, перевернешь лодку! Нагнись самую малость, и я нагнусь, Власий… когда хочешь поцеловаться.

С тихими всплесками весла загребают воду, и плывет в двух лодках счастливая пара — Матеша и Власий. Течение несет их, а они говорят о том, как любят друг дружку… Но что это за звуки вдруг доносятся откуда-то с берега? Уханье, притопывание… «Эй-гоп-гоп, гоп-гоп-гоп!» Вроде, кто-то пляшет чардаш.

Все ближе и ближе звуки.

— Батюшка идет! — восклицает Матеша. — Бог его от всякого зла охрани, святой Миха заступись!

— Эй-гоп-гоп, гоп-гоп-гоп! — И вдруг слышно, как обрывается берег, что-то тяжелое в ночной тишине грузно рухнуло в воду…

Быстрее ветра летят к тому месту обе лодки. И вот уже видно: в воде барахтается Миха Гамо, мечется, точно проглотил душу самоубийцы. Закрутило его в том самом месте, где роятся души грешных утопленников, завертел Миху омут, но Сочибабик своей сильной рукой уже вытаскивает его из воды. И что же видит Матеша, догнав Сочибабикову лодку? Батюшка весь мокрый лежит в лодке, и Власий его откачивает.

Лодки бесшумно плывут к перевозу… На зов выбегает Матео Лучик, безжизненного Миху выносят на берег, с берега несут в горницу. За ними идет Матеша, заламывает руки и причитает. В горнице Миху опускают на пол, на грудь кладут крест, потом приносят святую воду, окропляют ему виски, в рот вливают глоток водки. И… оживает Миха, медленно раскрывает веки. Тогда крест, положенный на грудь, придвигают ближе к горлу. И Миха слабым голосом спрашивает: «Где я?» Теперь прикладывают крест ко лбу, чтобы в голове у несчастного пришли в порядок мысли… Вот уже Миха приподнимается, обводит окружающих взглядом. Увидел Лучика, глянул на Матешу, заметил Сочибабика и в слезы: «Ах, я остолоп окаянный, пьяница треклятый, оставил бы Матешу без отца, а Сочибабика без тестя…» Матеша крепко держит Власия за руку и шепчет:

— Слышишь, Власий?

Плачет Миха, и сквозь всхлипывания спрашивает, не видали ли, мол, на реке голубой огонек, чертово знамение, иль не слыхали таинственных голосов: «Мачада, мачада, мачада?»

— Не слыхали.

— Хвала святому Михе, — возрадовался Гамо, — ушел я все же от нечистой силы.

А вот и Растик подошел, вынырнул из темноты.

Услышал, что тут приключилось, и тоже в слезы. Плачет и рассказывает, что в поле, по дороге сюда, у него внезапно погас фонарь — а ведь ветерка ни-ни, даже самого слабого. И с вышины раздалось: «Джву-у-у джву-у-у».

Ишь, как расходились злые духи!

А Матео божится, что когда после ухода Михи он спустил с цепи пса, тот трижды тяжело и протяжно взвыл в сторону реки…

Страшно выходить в такую жуткую ночь, и все остаются у Лучика ночевать. Кому же хочется угодить к злым духам на расправу? Матеша уже уснула в каморке, а мужики еще сидят в горнице и толкуют. Заходит речь о клятве. Дивится Сочибабик, когда Миха рассказывает, что-де ему, Власию, он дал клятву. Но Матео Лучик подтверждает, да и Растик припоминает, что именно Сочибабику Миха обещал Матешу. Крестится Власий: ведь в тот вечер он сидел на берегу и удил рыбу. А коли был на берегу, значит не мог быть здесь…

Чудны дела твои, о господи! Ужель Междумурье избрали таинственные силы своим игрищем? Но все же к ним, к этим таинственным силам, вознес Власий Сочибабик краткую благодарственную молитву, когда с мыслью о Матеше засыпал на столе в корчме у Матео Лучика…

VII

По случаю своего избавления от посягательств нечистой силы Миха Гамо отслужил благодарственный молебен.

«Сущие язычники», — молвил про себя приходский священник, пряча в ларец полученные за молебен деньги и улыбаясь, как, пожалуй, улыбается всякий достойный и честной отец в Междумурье в предвкушении свадьбы в семье богатого мужика. Уже догорела толстая свеча с именами Матеши и Сочибабика, уже было первое «оповьедение»: священник объявил о предстоящей свадьбе, а нотариус Палим Врашень дал свидетелям подписать свадебный контракт, начинающийся словами: «Во Христе-боге верный Гамо…»

Целую четверть часа понадобилось Михе, чтобы поставить свою подпись. Сознавая всю важность вершимого, он решил особо постараться, но растерялся и букву х вообще не смог вспомнить ни за что на свете, потом еле-еле вывел м малое, которому прибавил пару лишних ножек, а напоследок, желая все это исправить и смущенный тем, что на него глядит столько народу, так надавил на перо, что чернила растеклись по всему контракту и, вместо имени и фамилии, Миха намалевал небольшое озерцо.

Наконец Миха поставил три крестика, и свидетели — дядюшка Стражба и другие — последовали его примеру, призывая все время святого духа, дабы тот помог им в этом непомерно тяжком и важном деле. И святой дух внял их мольбам. Аккуратные ровные крестики, означающие по порядку подписи Стражбы, Лекова, Опатрника, а также Власиева отца Филиппа, выстроились в ряд под контрактом. И нотариус Палим Врашень, как лицо официальное и верный друг, засвидетельствовал их своей рукой внизу под документом.

До самой смерти Миха останется главою рода, а после его кончины все унаследует Матеша. До самой Михиной смерти молодые будут жить в доме Сочибабиков, а с Гамова хозяйства получать проценты, установленные раз и навсегда, независимо от того, сколько уродится, больше ли хлеба будет ссыпано в закрома или скота выращено, чем летось. Сочибабиков отец тоже до самой смерти будет старейшиной своего рода и свою «кущу» уступает Власию лишь из отцовской любви, а не то что отказываясь от старшинства в роду. Как помрет старый Сочибабик, главою семьи станет Власий, и увековечит светлую память родителя, воздвигнув на дороге из Нижнего Домброва в Верхний часовенку во имя святого Филиппа Иерейского — исповедника, который, будучи рожден во Флоренции, восьми лет отроду вместе с ослом провалился в подвал и божьим промыслом спасен от увечья и смерти…

А после Гамовой кончины Матеша соорудит часовенку во имя отцова патрона святого Михи, архангела, ангела второго чина; и стоять той часовенке на дороге к перевозу. А коли сына родит Матеша, да будет ему имя Миха…

— Ты меня послушай, — сказал Миха своему соседу Филиппу, когда тот перед составлением контракта изъявил желание, чтобы ребенка нарекли Филиппом, — святому Филиппу честь и хвала, но святой Миха посильнее святитель: самого черта вытурил из рая…

Второй раз огласил священник свадьбу, огласил и в третий. И вот уже идут жених и невеста к нотариусу, где их запишут в книгу браков Венгерского Королевства, а нотариус сочетает по гражданскому обряду…[6]Несколько лет назад в Венгрии был принят закон о гражданских браках; поэтому каждый обязан сначала зарегистрироваться у нотариуса, и лишь потом, если пожелает, может венчаться в церкви. (Прим. автора) .

После гражданского бракосочетания идут в костел, пригоршнями разбрасывая по дороге горох.

У нотариуса Миха Гамо выпил два литра вина и теперь плачет от умиления. Сестра Сочибабика Драгунка ведет невесту. А та, в сапожках, набитых листьями подорожника — чтобы быть в семейной жизни согласию, — медленно ступает по дороге и все оглядывается назад, на Сочибабика. Веселого и радостного, его по старому доброму обычаю ведут в костел за руки дружки…

Глянь-ка, там, напротив, играется пестрый, в три цвета котенок, мух ловит. Добрый, очень добрый знак!

— Славный котенок, — всхлипывает дядюшка Стражба, не менее растроганный, чем счастливый отец Миха, — мышонка бы ему кинуть…

Учитель Вовик ожидает с музыкантами на хорах. Свадебный кортеж входит в костел. Зазвучал орган, загудел контрабас, заплакала скрипка, раскатился дробью барабан… нескладная получается музыка, — кто в лес, кто по дрова, — но хватает за душу, как положено в церкви.

Миху так и подмывает бежать на хоры, обнять учителя Вовика. Да понимает, что не гоже, что надо обождать, пока не завершатся обряды.

Достойный отец поднимается на кафедру и читает евангелие: «Ибо так возлюбил Бог мир, что отдал Сына своего единородного, дабы всякий, верующий в Него, не погиб, но имел жизнь вечную».

— Бог отдал сына своего единородного, — восклицает священник, — и ты, Михо, отдаешь единственное дитя свое и прощаешься с ним!

Миха, растроганный сравнением, льет слезы и громко плачет, а тем временем ксендз продолжает говорить, что очень счастлив должен быть Миха, ибо его дочь выходит за доброго парня, за славного парня, за Власия Сочибабика.

Гладко говорит священник, хоть порой и умолкает на мгновение. Верно вспоминает про пятьдесят гульденов, что блестят у него в ларце, пятьдесят гульденов за свадебные обряды. А может, умолкая, предвкушает в думах, какие блюда будут подавать на свадьбе и какое вино.

Истекло полчаса, и священник кончает тем, с чего начал: «Ибо так возлюбил Бог мир, что отдал Сына своего единородного, дабы всякий, верующий в Него, не погиб, но имел жизнь вечную».

На хорах, учуяв аромат свадебного пиршества, музыканты играют что есть мочи.

Святая месса. Прислуживающие не поспевают за преподобным отцом, глотают слова, и вместо «vobiscum»[7]Pax vobiscum — мир вам (лат.) звучит только «кум», потом уже «ум», а под конец и вовсе одно «м».

«Ite, missa est!»[8]Изыдите, служба окончена! (лат.) — то была единственная фраза, которую духовный отец — да простит ему бог прегрешения — произнес целиком. Прислужники вместо «Deo gracias!»[9]Благодарим господа! (лат.) нетерпеливо отвечают резким «драс», и на них обрушивается грозный взгляд священника.

Глаза всех присутствующих — а церковь набита битком — устремлены на Сочибабика и Матешу, преклонивших колени перед алтарем. Вовик тем временем перекидывается несколькими словами с работником Растиком и таинственным голосом сообщает музыкантам, что на столе сегодня будет даже олений окорок!

И уже раздается в безмолвной тишине Матешино «да», звучное и ясное. А из толпы гостей, собравшихся на свадьбу, вырывается глубокий голос растроганного Михи: «Да, да, да!»

На хорах весело играют музыканты, из костела повалили любопытные, свадебные гости поспешают…

Власий ведет Матешу, за ними музыканты, а перед костелом их встречает новая музыка. Сам папаша Бурга, старый цыган, ждет со своими цимбалистами свадебный кортеж. Цыгане заступают дорогу и играют песни. А там, у сельского правления, пять хлопцев на конях, в одной руке старые сабли, в другой — полыхающие факелы. Скачут галопом, саблями размахивают, выкрикивают что-то непонятное…

Требуют с жениха выкуп — в память о турецком владычестве, когда в десяти часах пути отсюда, в Большой Каниже, сто лет назад развевалось зеленое знамя и сверкал полумесяц канижского пашалыка, когда орды турецкие рыскали по всему краю, по всему Мурскому округу и налагали на свадебных гостей контрибуцию.

Жених платит парням по золотому. Подходят стрелки во главе с «жупаном» и просят денег на порох. И они получают положенное.

А вот уже идет навстречу старуха Григориха, повивальная бабка, и в плясе трижды обходит вокруг новобрачных, чтобы у них были дети. В это время молодые стрелки — аж уши закладывает — палят из пистолетов и ружей, чтобы дети были сильными, статными и удалыми, никого и ничего не боялись.

Цыгане и другие музыканты играют, свадебный кортеж прибавляет шагу и сворачивает за деревню. Разве пиршество будет не в селе? Нет, не в селе. У Матео Лучика справляют свадьбу, там Миха дал клятву, что выдаст Матешу за Сочибабика. А коли старый Гамо не преступил клятвы, то там же быть и веселью.

Половина деревни идет пировать. Матео Лучик встречает гостей на полпути. Сам он тоже привел с хорватской стороны цыган-музыкантов.

Теперь играют три музыки, дорога проходит незаметно, и вот уже гости у Матео, и только теперь видят, как хитроумно трактирщик все устроил.

Ряд длинных, под белыми скатертями столов стоит на зеленой лужайке, в тени деревьев помурянского леса.

Под большими противнями виднеется огонь, припасен сырой хворост, чтобы вечером, когда налетят комары, отогнать их едким дымом…

VIII

Такого свадебного пира давно не помнил никто в Междумурье!

Две зажаренные целиком воловьи туши ждут, когда их разрежут, кур съедено целыми десятками, четыре оленьих окорока пришлись по вкусу гостям и музыкантам. Шницели из дрофьего мяса, мягкие кукурузные лепешки с абрикосовым повидлом. Все, что можно изжарить, испечь, потушить…

И красное вараждинское вино пьют гости. Прольешь литр, никто и не заметит — вино течет рекой…

Раздается пение, гремит музыка, трава истоптана, гости отплясывают чардаш.

Миха притопывает, плачет, смеется. Стражба притопывает и плачет.

А что Келин, Опатрник, Леков, Касица, Растик, Крумовик и другие? А приходский священник, учитель Вовик и нотариус Палим Врашень? Все пьют, едят, ремешки отпускают, разговаривают. Все друг другу ровня.

А Матео Лучик, тот в это время толкует у перевоза с четырьмя молодыми бродягами.

— В Вараждине, в аресте, — говорит один из них, их глава и предводитель, — рассказал нам старый бродяга, будто в Междумурье хорошо встречают нашего брата. Даже дочерей обещают в жены, как ему посулил однажды некий Миха. Но старик занемог в тюрьме. «Вижу, братцы, — сказал он нам, — что помру и Муры не увижу. Ступайте в Междумурье, разыщите Миху и передайту ему поклон от старого бродяжки, с которым он пил из „запитого“ жбана и ему же обещал свою дочку. В чем и поклялся».

Матео Лучик покачал головой и заговорил так:

— Эхе-хе-хе, ребятушки, не дело Михе про то поминать, выпил он тогда лишнего и согрешил. Лучше помалкивайте, ребята. А вот пришли вы в добрый час: как раз свадьбу играем. Закусите с нами, чем бог послал, выпьете, про пути-дороги расскажите. Но про то, коли крещеные, — ни слова!..

Так и не передали ребята слова старого бродяги… Пили, ели, объелись, упились со всеми прочими, кроме Матеши, Сочибабика, ксендза и нотариуса Палима.

А когда ночью Сочибабик вел в родительский дом свою Матешу, один-единственный пьяненький цыган увязался за ними и пиликал всю дорогу. Остальных порастеряли, посеяли… Которых сон свалил на меже, которых в лесу помурянском. А то скатились под столы, где оленьи, дрофьи, куриные, воловьи кости. Где лужи вина, понемногу впитываясь в землю, окрашивали ее в кровавый цвет, словно тут было великое побоище, которого, вопреки всем традициям, слава богу не случилось…

IX

На другой день утром Матео Лучик сидит у перевоза и считает, сколько доходу принесла ему клятва Михи Гамо. Считает-считает и блаженно улыбается, потому что мало-помалу исполнится его заветная мечта: сколотить небольшой капиталец и уехать в родные места над Которской бухтой. Ибо Матео далматинец.

Купит он себе усадебку, будет хозяйствовать, поглядывать на скалы и море в бухте Которской, вспоминать годы, прожитые на берегу Муры в корчме у перевоза, посмеиваться над силой нечистою и чувствовать на щеке единственный поцелуй красавицы Матеши, при воспоминании о котором его дедовское сердце так и взыграет…

Читать далее

Отзывы и Комментарии
комментарий

Комментарии

Добавить комментарий