Read Manga Mint Manga Dorama TV Libre Book Find Anime Self Manga GroupLe
Гарнитура: Тип 1 Тип 2 Тип 3 Тип 4 Тип 5 Тип 6 Тип 7 Тип 8 Размер: A A A A A A

Онлайн чтение книги Отныне и вовек From Here to Eternity
12

Март еще не успел перевалить за середину, как уже было получено согласие на перевод повара из форта Камехамеха, хотя Хомс заставил Тербера отослать официальный запрос всего полторы недели назад. Обычно оформление перевода, тем более из одного рода войск в другой, тянется долго, но на этот раз все решилось с неслыханной быстротой.

Когда Маззиоли принес из штаба полка письмо о переводе, Милт Тербер сидел в канцелярии и озадаченно рассматривал фотографию, лежавшую перед ним на столе поверх деловых бумаг. Фотографию ему подарила Карен Хомс, и Тербер, подперев щеку здоровенным кулаком, разглядывал снимок с недоумением мальчишки, который попал на фильм для взрослых и мало что понимает.

Она дала ему эту фотографию перед их «лунным купанием», как он теперь иронически называл про себя тот вечер на пляже. Он не просил, она сама протянула ему фотографию, едва он сел к ней в машину. Как будто считала, что так положено, подумал он.

Она заехала за ним в центр города — снова вспоминал он все по порядку, — к кинотеатру на Кау-Кау Корнер, куда съезжаются туристы на взятых напрокат машинах и где, как они решили, им безопаснее всего встретиться. Она не знала дороги, и он хотел сам повести машину к Тоннелю, к маленькому потайному пляжу, который он так часто видел из грузовика, проезжая мимо, и думал, вот куда хорошо бы привести женщину, а один раз не выдержал и спустился по скалам вниз. Но она побоялась доверить ему машину мужа. Он подсказывал ей, как ехать, но она все равно дважды не туда повернула и очень нервничала, пока они выбирались через Каймуки на авеню Вайалайе, которое затем переходило в шоссе Каланианаоле, ведущее к Тоннелю. Может быть, именно поэтому все с самого начала пошло кувырком и получилось совсем не так, как он себе представлял. Тогда, у нее дома, он видел ее в двух совершенно разных ипостасях, а сейчас перед ним была третья, нисколько не похожая на прежние. Они оставили машину возле Тоннеля на маленькой площадке у бетонного столбика с табличкой, на которой было написано, что в ясную погоду отсюда можно увидеть Молокаи, и начали спускаться вниз. Явно делая над собой усилие, она торопливо сказала: «Я так довольна, так счастлива!» Все было на месте: полная луна, невысокие мягкие волны прибоя в белых барашках, мерцающий в лунном свете бледный песок крохотного пляжа среди скал, тихий ветер, проскальзывающий сквозь ветви киав на шоссе, была бутылка, которую он прихватил с собой, были бутерброды и термос с кофе, были даже одеяла. Да, все было на месте и как надо, думал он, все, как он себе представлял. Когда они спускались со скал, она поскользнулась и ободрала руку, а потом, уже внизу, зацепилась за сук и порвала платье, одно из ее лучших, сказала она. Они взялись за руки и голышом побежали в воду — в лунном свете отличная была картинка, вспоминал он, — волны, откатываясь от берега, словно ползли в гору и тяжелым дыханием обдавали им колени. Она скоро замерзла, вернулась на песок и закуталась в одеяло. Тогда-то он и поставил крест на всей этой затее, решив, что с самого начала это была великая глупость, и прежде всего с его стороны. Но он вместе с ней вылез из воды, и, хотя было до смерти обидно, что он такой дурак, желание у него не прошло, он сгорал от этого желания и совсем не чувствовал холода, до того хотел ее, но какое тут, к черту, удовольствие, если все время следишь, чтобы не сползло одеяло, потому что иначе она снова замерзнет. И вот тогда он стал уговаривать ее выпить, до этого он не настаивал, хотя не понимал, почему она не пьет. Но она отказалась наотрез, улыбаясь скорбной улыбкой христианской мученицы, великодушно прощающей римлян, она сказала, что во всем виновата сама, что с ней всегда так, вечно она все портит, она, наверное, просто «комнатная женщина», хотя в тот первый день, в спальне в Скофилде, когда они говорили об этой поездке, ей действительно казалось, что будет чудесно. А сейчас она ему искренне советует найти себе для таких вылазок другую женщину, она ничуть не обидится. Когда они уже возвращались в город, она сказала, что надо быть честными до конца, и спросила, не хочет ли он вернуть ей фотографию, она действительно не обидится. Он почувствовал себя виноватым, потому что не просил у нее эту фотографию и потому что видел теперь, что с самого начала вся затея была глупостью, и сказал, что очень хочет оставить фотографию себе, а сказав так, неожиданно понял, что это правда. И тогда же, непонятно зачем, сам того не ожидая, он договорился с ней о следующем свидании, после его получки, потому что она сказала, что Хомс дает ей мало денег, да и те приходится из него вытягивать со скандалом. И он тогда снова нерешительно попытался уговорить ее выпить хоть глоток, виновато надеясь, что, если он напоит ее, дело можно будет исправить, они снимут номер в мотеле или найдут другое место, еще не все потеряно. Но она пить отказалась и сказала, что не может остаться с ним на всю ночь, так как не позаботилась заранее о надежном алиби, а заниматься любовью в машине не будет ни за что, это унизительно.

Прощаясь, она робко напомнила ему о следующем свидании. А он отправился в бар «У-Фа» на Хоутел-стрит, в самом сердце «веселого» квартала, здорово накачался, а потом, как застоявшийся жеребец, рванул к девочкам миссис Кипфер в «Нью-Конгресс» и, получив там все тридцать три удовольствия, твердо решил, что никаких свиданий с Карен Хомс не будет, что бы он ей ни наговорил, ему это не нужно. И сейчас, когда в коридоре уже слышались шаги Маззиоли, он все еще недоуменно рассматривал снимок и пытался сообразить, что же случилось и почему вообще это случилось, а самое главное, почему он никак не может ничего понять. Он в полной растерянности положил фотографию в бумажник, спрятав ее под пропуском в гарнизон. Каждый раз, когда нужно было показать пропуск на проходной или открыть бумажник в канцелярии при Динамите, он ощущал себя дерзким, хитро законспирированным заговорщиком. Что ж, по крайней мере это ощущение было ему понятно.

Вид у Маззиоли был очень самодовольный, и, кладя перед Тербером кипу бумаг, в которую он запрятал письмо о переводе повара, писарь еле сдерживал смех. Он стоял у стола, усмехался и ждал, когда грянет взрыв, а Тербер нетерпеливо листал толстую пачку служебных записок, приказов по части и циркуляров военного министерства, надеясь набрести на какую-нибудь бумажку, которая случайно может оказаться важной.

Письмо выглядело очень внушительно. Оно прошло через все инстанции в оба конца, и каждая инстанция оставила на нем свой след в виде положительной резолюции. Обнаружив наконец письмо, Тербер, все эти дни истово моливший бога, чтобы в какой-нибудь инстанции сочли, что перевод создаст избыток или, наоборот, недостаток личного состава в той или другой части, поднял глаза и глубокомысленно посмотрел на Маззиоли.

— Ну? — прорычал он. — Чего стоишь как столб? У тебя работы нет, да?

— А что я сделал? — запротестовал писарь. — Тебе бы только придраться, честное слово! Нельзя, что ли, человеку просто постоять?

— Просто постоять? Нет. Нельзя. Терпеть не могу, когда люди просто стоят. Это у меня причуда такая. А если ты без работы, — угрожающе сказал он, — могу тебе ее найти.

— Мне нужно вернуться в штаб, — возразил Маззиоли. — Прямо сейчас. О'Бэннон сказал, чтобы я сразу же возвращался.

— Тогда катись. Нечего здесь стоять и ковырять пальцем в носу! — грозно рявкнул Тербер, но в душе обрадовался, что катастрофа, разразившаяся из-за перевода повара, помогла ему на секунду выбраться из пугающей бездны, куда его ввергли Карен Хомс и их неудачное «лунное купание», и ступить пусть на голую, зато твердую и знакомую почву. — Почему ты вообще не переведешься к О'Бэннону, а, Маззиоли?

— Я бы хоть сейчас, — обиженно сказал писарь, разочарованный тем, что взрыва не последовало. — Только и мечтаю! А что ты скажешь насчет этого перевода, старшой? — спросил он, надеясь спровоцировать взрыв. Тербер ничего не ответил. — Хороши дела, а? — сочувственно добавил он, меняя тактику и все еще надеясь. — Подполковник настрочил письмецо, и все в два счета провернули, верно?

Но Тербер молчал и лишь пристально смотрел на него, смотрел до тех пор, пока разочарованный Маззиоли не удалился, полностью капитулировав. А Милт Тербер снова ожесточенно накинулся на работу, утешаясь скудными крупицами безобидного удовольствия оттого, что раскусил хитрость Маззиоли. Если бы так же легко раскусить Карен Хомс, думал он, если бы так же легко понять, что повлечет за собой перевод повара.

Порой Милту Терберу казалось, что он зря выбил себе свое нынешнее звание. Не стоило оно того. В их профессии халтура и разгильдяйство — норма, и потому во всех сержантских клубах первый сержант — белая ворона. Чтобы получить это звание, Милт Тербер сделал то, на что никогда не согласился бы ни один другой сержант: пошел старшиной в роту, известную своей расхлябанностью на весь полк, и принял эту роту от печально знаменитого солдафонской грубостью первого сержанта, который наконец-то оттрубил долгие тридцать лет, выслужил себе пенсию и теперь мог послать все к чертовой матери. Неужто это звание было тебе так уж нужно, болван?

Он положил письмо о переводе себе на стол, чтобы сделать необходимые выписки, и, чувствуя, как в душе радостна закипает привычная ярость, спасительная ярость, неизменно приходящая на выручку, презрительно швырнул остальные документы — толстую пачку, беременную заведомо мертвыми бумажками, — на стол Маззиоли.

Может, когда-то он был неплохой человек, этот старил, мой предшественник, но за тридцать лет из него вытравили все хорошее: так нож, если его постоянно точить, истончается, делается хрупким, тонким, как игла, и никто не знает, иуда девалась прежняя отличная сталь. Старик, который в молодые годы, еще в Китае, был шумным, задиристым парнем, последние пять лет висел на волоске и из кожи вон лез, только бы дослужить до этой несчастной пенсии; молил бога, чтобы инспекционные комиссии не нашли у него никаких недочетов, и прикрывал свой страх дешевыми приемами, работая под бывалого сурового служаку, каких плодит на экране Голливуд. Нет, это не для меня. Когда подойдет мое время, я перед ними хвостом вилять не стану, пусть они эту пенсию засунут себе в задницу.

А может быть, подумал он, все это просто от старости. Все старики, все прежние крепкие орешки, похоже, кончают точно так же. Джонс изображает Джонса, Смит изображает Смита — каждый из них играет себя, каким он был когда-то. И так не только в армии.

По-моему, тебе нужно выпить, сказал он себе и подошел к картотеке достать спрятанную бутылку виски. Тебе нужен сейчас хороший глоток спиртного, чтобы ты завелся еще больше, потому что тебе угрожает серьезная опасность: ты можешь превратиться в Тербера, который только изображает Тербера, настоящего Тербера, тебя.

Я думаю, нам пора передохнуть и подровнять наши усики, мы же хотим нравиться женщинам, да, дорогой? — сказал он себе, взял со стола Хомса большие ножницы, вошел в кладовку и встал перед зеркалом. Ему было слышно, как в казарму возвращаются с мороки солдаты, как Поп Карелсен, подымаясь по лестнице, что-то говорит своим мягким, на редкость интеллигентным голосом.

Кажется, тебе надо выпить еще, подумал он, ты пока что-то слабо завелся. Кажется, на этот раз одной порцией виски не обойтись. Я лично думаю, и две порции не помогут. Я лично думаю, это случай серьезный, из тех, когда для разрядки требуется отмолотить боксерскую грушу потяжелее. Да, конечно, тот самый случай, окончательно решил он, медленно проводя языком по верхней губе. Убедившись, что усы подстрижены достаточно коротко и щекотать не будут, он удовлетворенно отступил от зеркала, поднял руку, швырнул ножницы через плечо жестом богача, кидающего доллар бродяге, и с наслаждением услышал, как они, лязгнув, упали на пол. В ротном фонде полно денег, пусть купят новые. Пусть Динамит сам позаботится о новых ножницах, на это у него расторопности хватит. Он поднял ножницы, один конец которых обломился не меньше чем на дюйм, положил их на стол Хомса поверх письма о переводе в плоский ящичек с надписью «Срочное» и отправился наверх срывать злость на Карелсене, который служил ему боксерской грушей и делил с ним комнату на втором этаже, за галереей. Поп Карелсен был идеальной боксерской грушей, потому что входил в тот же кружок интеллектуалов, что и Маззиоли, но был умнее писаря. Маззиоли годился только для разминки, до тяжелой груши, на которой вырабатывают настоящий мощный удар, он не дотягивал, веса не хватало.

— Пит! — заорал Тербер, врываясь в дверь и своим воплем разнося в клочья уютную тишину дождливого дня, окутавшую маленькую комнату. — С меня хватит! Я им в морду кину свои сержантские нашивки! Такой дерьмовой вонючей роты я еще не видел! Этот раздолбай Динамит только позорит офицерскую форму! И он и этот щенок Колпеппер!

Поп Карелсен раздевался, сидя на койке, стоять ему было больно, его мучил артрит, к которому он, правда, настолько привык, что считал почти своим другом; он только что снял полевую шляпу и рубашку и сейчас вынимал изо рта вставные зубы, обе челюсти. Недовольный, что ему помешали, он неопределенно поглядел на Тербера, боясь, что этот псих опять сорвался с цепи; Карелсен надеялся, что очередного приступа буйства не последует, но все же ему не хотелось ни во что встревать, пока он не узнает, в чем дело.

— В старой армии офицер был офицером, а не вешалкой для мундира, — проникновенно, но осторожно сказал он и, надеясь, что все обойдется, опустил зубы в стакан с водой на тумбочке.

— Да какая, на хрен, старая армия?! — радостно взорвался Тербер, придираясь к банальности. — Меня воротит от этих ваших басен про старую армию. Не было никакой старой армии! Оболтусы, воевавшие в Гражданскую, долдонили про старую армию ребятам, которые шли бить индейцев. Точно так же, как вояки революции втирали очки парням в восемьсот двенадцатом году! Все просто стараются чем-нибудь прикрыть собственное раздолбайство. В армии никто никогда ни хрена не делал. Только и умеют, что плевать в морду тем, кто чином ниже. Вот и придумывают сказки, чтобы как-то оправдаться!

— Ну, я вижу, ты сам все знаешь, — сказал Карелсен, не сумев подавить раздражение, хотя уже окончательно понял, что Милту снова попала вожжа под хвост, а Карелсен по собственному опыту знал, что в такие минуты с Милтом можно справиться, только сохраняя полную невозмутимость. — Ты же служил еще при Брэддоке[17] Брэддок Эдвард (1695—1755) — британский генерал, воевавший в Америке с индейцами., верно? — Беда была в том, что невозмутимости ему каждый раз не хватало.

— Я отслужил достаточно и понимаю, что к чему. Нечего пудрить мне мозги всей этой лабудой про старую армию! — заорал на него Тербер. — Я тебе не первогодок!

Карелсен только крякнул в ответ и, стараясь сохранять невозмутимость, нагнулся расшнуровать грязные полевые ботинки.

Тербер плюхнулся к себе на койку и с силой шарахнул кулаком по чугунной спинке кровати.

— Пит! — строго рявкнул он на Карелсена. — Не мне рассказывать тебе про эту роту. Ты не молокосос. Ты же знаешь, я гожусь на большее, а здесь только зря трачу себя на этих скотов. Они меня убивают! Медленно, но верно. Спортсмены! Любимчики из Блисса! А теперь еще один!

Лицо Пита смягчилось тщеславной самодовольной улыбкой, которая означала, что он придумал очередной остроумный афоризм.

— Наша армия стала епархией спортсменов с тех самых пор, как Туни[18] Туни Джеймс Джозеф (род. в 1897 г.) — американский боксер, чемпион мира в тяжелом весе в 1926—1928 гг. первый раз выступил во Франции за морскую пехоту, — изрек он, вновь обретя невозмутимость. — И так, наверное, останется навсегда. — Малыш Маззиоли пришел бы в восторг, гордо подумал Пит. — Что значит «еще один»? — спросил он, невозмутимо подкидывая этот вопрос напоследок, как сенатор, вносящий поправку к бесспорному законопроекту. — Неужели утвердили перевод этого повара из Кама?

— А я тебе о чем? — сердито крикнул Тербер. — Повар! У меня поваров уже девать некуда! А Динамит вытребовал еще этого Старка!

— Да? Черт знает что, — снисходительно утешил он Тербера. — Кстати, — в его голосе зазвучала вкрадчивость сплетника, — а зачем вдруг так понадобился этот Старк? Шеф хочет сделать его начальником столовки? А куда он денет Прима?

— Захочу — могу перевестись хоть завтра! — с наслаждением бушевал Тербер. — С сохранением звания, понял? С сохранением звания, и в любую роту полка, а их полно! На хрена мне рвать пуп здесь? Никто не помогает, никто не ценит!

— Перевестись — это пожалуйста, — сумел вставить Пит, вновь теряя невозмутимость. — Перевестись ты можешь. Я вот тоже мог бы стать начальником штаба, только друзей жалко здесь бросать. Короче, чего ты бесишься?

— Нашли дурака! — орал Тербер. — Я в этом гнилом полку лучший солдат, и они сами это знают. Нет, Пит, спорю я свои нашивки и кину им в морду, я тебе серьезно говорю. Уж лучше быть занюханным рядовым и делать, что тебе приказывают. Знал бы, что так будет, остался бы в первой роте штаб-сержантом.

— Всем известно, что ты незаменим, — ядовито сказал Пит.

— Я гожусь на большее, а здесь только мечу бисер перед свиньями! — закричал на него Тербер, нарочно взвинчивая себя, и разразился гневной, очищающей душу тирадой, обрушив ее на Пита, точно мощную струю брандспойта. Почему, спрашивается, первым взводом заправляет обезьяна Галович? Почему все сержанты в роте обязательно из спортсменов? Почему этот фон-барон Джим О'Хэйер числится сержантом по снабжению? И откуда, интересно, у Динамита столько денег, которые он почем зря просаживает в клубе за покером? Офицеры! — презрительно фыркнул он. — Джентльмены из Вест-Пойнта! Уж их там учат: поло, покер, бридж! Какой вилкой чего жрать, чтобы в обществе не опозорились! Чтобы нашли себе жену с деньгами. Такую, чтобы гостей умела развлекать. И местных косоглазых девок чтобы вышколила, как английских горничных! А муженек будет корчить из себя офицера британских колониальных войск. Профессиональный солдат с личными средствами! Лорд Фигель-Мигель!.. Думаешь, как Хомс нашел себе жену? Через одну брачную контору в Вашингтоне — вот вам, пожалуйста, списочек всех перспективных девиц. Из Балтимора не угодно? Хорошая семья, отец конгрессмен, приличное состояние. Только Динамит просчитался. Ее родители разорились. Он и ободрать-то их толком не успел — подумаешь, четыре пони для поло и пара вшивых серебряных шпор!

Как человек, попавший в зону мертвого штиля в центре урагана, он в разгар своей пламенной речи вдруг заметил в глазах Пита огоньки любопытства, тотчас хладнокровно сменил курс, обошел жену Хомса стороной и, вернувшись в безопасные воды, начал громить сержанта Хендерсона, который за два года ни разу не вышел на строевую, потому что нянчит хомсовских лошадок во вьючном обозе.

— Господи боже мой! — наконец не выдержав, закричал Пит и зажал уши пальцами. Мощный словесный поток погреб под собой всю его невозмутимость, а самого его довел до полуобморочного состояния. — Заткнись! Отстань от меня! Хватит! Если тебе здесь так противно и ты можешь перевестись с сохранением звания, почему же, черт тебя возьми, ты здесь торчишь? Почему ты не переведешься и не дашь мне жить спокойно?

— Почему? — негодующе прорычал Тербер. — Ты спрашиваешь, почему? Да потому, что у меня, на мое горе, слишком мягкое сердце, вот почему! Если я отсюда уйду, эта рота через пять минут развалится.

— Странно, что тебя до сих пор не взяли в генштаб! — завопил Пит, сознавая, что, к несчастью, почти все, что говорит Тербер, правда; если бы он просто психовал, эти приступы было бы легче переносить.

— Потому что они там все тоже дураки набитые, вот почему, — неожиданно успокоившись, сказал Тербер вполне обычным голосом. — Дай-ка закурить.

— От твоих нашивок скоро лохмотья останутся! — кричал на него Пит. — То он их спарывает, то пришивает! Да что ты за человек такой, не понимаю!

— Не нервничай, — сказал Тербер. — Я и сам этого иногда не понимаю. Дай закурить, просят же тебя.

— А я и не нервничаю! Ты армию все равно не переделаешь, — вдруг сообразив, что Тербер уже не орет, Пит сумел посреди фразы перейти с крика на нормальный тон, — так что можешь отдохнуть.

Он бросил мятую, отсыревшую пачку усмехающемуся Терберу. За открытым окном стучали капли, тишина, внезапно наступившая в маленькой комнате, оглушила Пита.

— А у тебя, кроме этой мокрой трухи, ничего нет? — брезгливо спросил Тербер. — Они даже не загорятся.

— Не нравится?! — закричал Пит. — Может, тебе с золотым мундштуком подавай?

— Конечно, — ухмыльнулся Тербер. — Как минимум.

Он развалился на койке — очистительная клизма подействовала успешно, — с довольным видом закинул руки за голову и скрестил ноги.

— Армию ты все равно не переделаешь, — повторил Пит, встал на пол в носках и, повернувшись за полотенцем, выставил на обозрение Терберу свой голый зад в красных точках уколов от сифилиса: он уже год каждые две недели ходил на уколы. Узкие плечи и широкие бедра делали его похожим на куклу-неваляшку.

Пит молчал, и Тербер чувствовал, что сейчас родится новый афоризм.

— Эта рота ничуть не хуже любой другой. А армия всегда была такая, — изрек Пит, непостижимым образом вновь обретший невозмутимость. — И началось это, еще когда Бенедикт Арнолд[19] Арнолд Бенедикт (1741—1801) — генерал, участвовавший в американской революции и совершивший предательство. зазвонил в колокол в Пойнте, а его за все его старания вздернули.

— А кто такой Бенедикт Арнолд?

— Иди к черту! К чертовой матери!

— Ай-я-яй, Пит. Успокойся, — сказал Тербер. — Не надо волноваться. Где твоя хваленая невозмутимость?

— Думаешь, я не понимаю?! — закричал Пит. — Нашел себе громоотвод! Думаешь, ты тут самый умный?! Думаешь, если ты старшина, так я буду все терпеть? Нет, не буду! Уйду я из этой комнаты, ей-богу! Уйду хоть в общую спальню, с рядовыми!

Тербер, не поворачивая головы, взглянул на Пита почти с изумлением, и на лице у него отразилась неподдельная обида.

— Если ты такой всесильный, — продолжал кричать Пит, — почему ты не перевел Пруита в мой взвод? Я ведь тебя просил. Взял бы и перевел.

— Мне он нужен там, где он сейчас, у Галовича.

— Он бы просто украсил собой взвод оружия.

— Ничего, пусть украшает взвод Галовича.

— Добьешься, что он гарнизонную тюрьму будет украшать. Парень знает пулеметы как свои пять пальцев. Его хоть сейчас можно ставить командиром отделения. Как только у меня освободится место, я дам ему отделение.

— А может, я пока не хочу его повышать. Может, я сначала решил его подучить.

— Небось просто не можешь уговорить Динамита подписать парню РПК. Даже его перевод ко мне и то небось пробить не можешь.

— Может, у меня насчет него другие планы.

— Какие, например?

— А например, хочу записать его на заочные курсы, чтобы потом рекомендовать в офицеры запаса, — ехидно проговорил Тербер.

— Тогда уж пошли его прямо в военный колледж.

— А это мысль! Пожалуй, так и сделаю. Как ты догадался о моих благородных намерениях?

— Ишь ты, добрый дядя! Сказать, что я о тебе думаю? Ты — псих. Самый натуральный сумасшедший. Шизик чистой воды. Вот что я о тебе думаю! Ты же сам не понимаешь, чего хочешь. А уж как быть с Пруитом или с этим новым поваром, и подавно не знаешь!

А что, может, он и прав, подумал Тербер. Еще как прав. Потому что, кто теперь вообще знает, чего он хочет и как ему поступать? Такое нынче время — заранее не угадаешь, как что повернется. Задумал одно, получается совсем другое, как у меня сейчас.

— Вот что я о тебе думаю, — опять повторил Пит.

Но Тербер молчал и ласково смотрел на него с хитрой усмешкой. Пит полез в тумбочку за мылом и бритвой, пытаясь сдержать себя: невозмутимость, которая только что вернулась к нему, снова была готова его покинуть, подстрекаемая усмешкой Тербера. Тело Пита источало тяжелый затхлый запах, так пахнет от стариков, которые пьют, а их организм уже не в состоянии усваивать алкоголь, как когда-то в юности.

А все-таки он соображает, старая бестия! Неужели Милта Тербера ждет такая же старость? И он, чтобы не потерять свое лицо, в конце концов станет, как сутенер, предлагать клиентам Старую Армию, шлюху, которой никогда не существовало? Впрочем, Пит уже давно потерял свое лицо, подумал Милт: без зубов, с проваленными щеками, все в морщинах, как у плачущей обезьяны, как некогда крепкое наливное яблоко, про которое забыли, и оно все двадцать два года службы пролежало в темной кладовке, его терпкая сочная свежесть давным-давно испарилась, и от румяного плода осталась только тень с тяжелым затхлым запахом, дряблая, коричневая тень, еще целая, потому что к ней не прикасаются, но готовая рассыпаться в прах, едва ее попробуют снять с полки.

В роте ходила про Пита одна легенда, которую он всячески поддерживал своими интеллектуальными изысками; рассказывали, будто он родом из Миннесоты, из богатой семьи, и в первую мировую записался добровольцем, желая спасти мир, а потом во Франции подхватил триппер от медсестры и остался в армии, чтобы долечиться бесплатно, потому что в то время от триппера мало где лечили и лечение стоило дорого, а также потому, что родители выгнали его взашей. Самому Питу эта история нравилась, так что, скорее всего, она не соответствовала истине. В армии многие гордятся, что их жизнь пошла наперекосяк, многие бунтуют только ради того, чтобы прослыть бунтарями, — этакая сентиментальность наоборот, романтика шиворот-навыворот. За тобой этот грешок тоже водится. А разве есть выбор? Офицерские погоны? Что лучше: поддельный успех или суррогат неудачи, поддельный бог или суррогат дьявола? Если бы история Пита была правдой, она бы не казалась романтичной ни самому Питу, ни остальным. Но кое-что в ней наверняка правда, подумал он, например насчет триппера, и не важно, подхватил его Пит от медсестры в госпитале, или от парижской проститутки, или от случайной бабы в Чикаго. Да, насчет триппера сомневаться не приходится, и артрит Пита лучшее тому подтверждение: у некоторых эта зараза въедается в кости и так там и остается.

Но в то же время, когда вставные челюсти возвращались из стаканчика в рот и размытое обвисшее лицо приобретало четкие очертания, вдруг, как тень забытого обещания, проступала твердая интеллигентная линия подбородка, глаза выныривали из морщин, умные ясные глаза человека, который отлично разбирается в пулеметах и сам это знает, и это сознание — единственное утешение для него, старика, чьи развлечения сводятся теперь к коллекционированию порнографических открыток.

— Куда это вы, лорд Тень? — спросил Милт, когда замотанный в полотенце Пит, стуча деревянными подошвами сандалий, похожих на японские гэта, прошел через комнату к двери.

— Куда, куда — в душ! Если, конечно, господин первый сержант не возражают. А ты думал, я в таком виде в кино собрался?

Тербер сел на койке и энергично потер руками лицо, будто хотел стереть и забыть все: Карен, переведенного повара, Пруита, Пита, себя.

— Очень жаль, — сказал он. — А я как раз думал закинуться к Цою и хватить пивка. Думал, и ты со мной пойдешь.

— Я на бобах. У меня ни гроша.

— Я угощаю.

— Нет уж, спасибо. Хочешь пивом меня купить? Полдня меня мордовал, а теперь поставишь пару пива и думаешь, я все сразу забуду? Нет уж, спасибо. Да если бы мне сказали, что я до смерти больше пива не выпью, и то бы от тебя не принял!

Тербер хлопнул его по заду и ухмыльнулся.

— Даже если бы сказали, что это последняя кружка в твоей жизни?

Пит изо всех сил старался не показывать, как ему хочется пива.

— Ну, может, если самая последняя. Но это уж не дай бог.

Милт Тербер обаятельно улыбнулся, и теплота в глубине его глаз мигом растопила все обиды Карелсена.

— Пойдем к Цою, надеремся вусмерть и разнесем его забегаловку ко всем чертям!

Пит невольно улыбнулся, но сразу сдаваться был не намерен.

— Только платить за все будешь ты, — сказал он.

— Заплачу. Все беру на себя. И так уже взял черт-те сколько. Иди мойся. Я подожду. Через пару дней увидим, что за птица этот Старк.

Но им не пришлось ждать так долго: Старк прибыл на следующий день вместе с казарменным вещмешком и прочим своим багажом.

Был один из первых безоблачных дней, предвещавших скорый конец дождливой поры. Дождь лил все утро, но в полдень небо неожиданно очистилось, и свежевымытый воздух был мягким, без намека на пыль, контуры предметов, словно преломившись в прозрачных гранях темного кристалла, стали резкими и четкими. Мир сиял чистотой, благоухал чистотой, во всем ощущалась праздничность, как всегда бывает перед наступлением ясной погоды. Работать в такой день было кощунством, но Терберу пришлось сидеть в канцелярии, чтобы быть на месте, если приедет Старк, и принять новенького.

В тот день очень кстати, как считал Тербер, на ужин были стандартные в меню Прима консервированные сосиски с жареными консервированными бобами. Солдаты когда-то прозвали это блюдо «звезды и полосы», но так как Прим кормил их «звездами и полосами» теперь почти каждый день, все чаще стало фигурировать новое название: «дерьмо крысиное и дерьмо собачье».

Увидев такси с надписью «Хикемский аэропорт», которое медленно и неуверенно, как не знающий адреса приезжий, ползло по улице вокруг казарм, Тербер вздохнул и мысленно посетовал на беспомощность человека в руках судьбы. Такси остановилось перед корпусом их роты, из машины вылез солдат и, окунувшись в темный чистый и почти осязаемый, как вода, воздух, вытащил багаж на еще мокрую траву. Тербер, наблюдавший за развитием событий из канцелярии, вышел во двор познакомиться со своим новым врагом. По крайней мере, отказываясь принять оборонительный бой в канцелярии, он хоть может замахнуться кулаком на судьбу, подумал он, готовый ко всему.

— Плевал я, что он тоже служил, — сказал новенький, глядя вслед отъехавшему такси. — Нельзя драть такие деньги.

— А может, у него жена из местных и ему надо кормить десяток косоглазых ублюдков, — сказал Тербер.

— Я тут ни при чем. За переезд переводников должно платить правительство.

— Оно и платит. Но не за тех, которые переводятся по собственному желанию.

— А должно платить за всех, — упрямо сказал Старк, прекрасно понимая, что это камешек в его огород.

— Оно будет платить за всех. Только сначала сколотит из призывников крепкую армию и влезет в войну.

— Когда дойдет до войны, переводы по собственному желанию кончатся, — сказал Старк, и они неожиданно посмотрели друг на друга понимающими глазами, зная то, о чем не догадался бы Пит Карелсен, и Тербер, хотя и подготовил себя к любой неожиданности, удивился этому пониманию. Наблюдательный двойник, который жил в его мозгу самостоятельной жизнью и ни во что не вмешивался, тотчас взял это на заметку.

— За офицеров-то платят, — сказал Старк все с той же неторопливой настырностью. — А солдата любой может поиметь как хочет. Даже бывший солдат. — Он потянул за торчащую из кармана рубашки петельку шнурка, вытащил кисет «Голден Грейн» и достал папиросную бумагу. — Куда мне нести мое барахло?

— В комнату поваров.

— А к шефу сейчас идти? Или потом?

— Динамита сейчас нет на месте, — усмехнулся Тербер. — Может, еще зайдет сегодня, а может, и нет. Но он хотел с тобой поговорить.

Зажав в зубах шнурок кисета, Старк свернул самокрутку и исподлобья спокойно посмотрел на Тербера:

— А что, он не знал, что я приеду?

— Знал, конечно. — Тербер, усмехаясь, подхватил самый пузатый мешок и небольшой холщовый ранец. — Но у него возникло одно важное дело. В клубе.

— Он все такой же, — заметил Старк, взвалил на спину два оставшихся вещмешка, согнулся под их тяжестью и, ловко балансируя, пошел следом за Тербером через галерею и пустую столовую, погруженную сейчас в призрачный полумрак, потому что свет там был выключен. Тербер провел его в крохотную комнатку поваров неподалеку от двери во двор, почти напротив комнаты отдыха.

— Можешь устраиваться. Если придет Динамит, я тебя позову.

Старк тяжело уронил мешки на пол, выпрямился и оглядел свой новый дом — тесную каморку, которую ему предстояло делить с остальными поварами.

— Ладно, побуду пока тут, — сказал он. — Денег на переезд не было, пришлось в Каме одолжить под двадцать процентов у тамошних «акул». — Он сунул большой палец за пояс и привычным движением поддернул брюки. — Когда я уезжал, там лило, как у коровы из-под хвоста.

— Завтра здесь тоже будет дождь, — сказал Тербер, направляясь к двери.

— Старшой, надо бы тут койки в два яруса поставить, — заметил Старк. — Посвободнее будет.

— Здесь хозяйство Прима, — уже с порога отозвался Тербер. — Я не вмешиваюсь.

— Старина Прим? Мы с ним в Блиссе служили. Как он?

— Он — отлично, — сказал Тербер. — У него все отлично. И именно поэтому я в его хозяйство не лезу.

— Он, видать, тоже не очень-то изменился. — Старк развязал вещмешок и достал оттуда конверт: — Вот мои бумаги, старшой.

Вернувшись в канцелярию, Тербер внимательно просмотрел эти бумаги. Он узнал, что Мейлону Старку двадцать четыре года, отслужил два контрактных срока, сейчас служит третий, в военной тюрьме ни разу не сидел. Вот и все, не разгуляешься.

А ведь странно, подумал он, удобно откинувшись в кресле, положив ноги на стол и с удовольствием расслабив широкие плечи и мощные бицепсы, странно, что в армии как-то совсем не ощущается возраст людей. У себя дома, в своем родном городке, Старк в его двадцать четыре года был бы из другого поколения, из новой поросли, взошедшей после поколения Милта, которому сейчас тридцать четыре; но здесь, в армии, они оба — ровесники сорокалетнего Никколо Ливы и Пруита, которому всего двадцать один. Здесь они все одинаковы, все чем-то друг на друга похожи, все прошли одну общую школу, и в их лицах, в приглушенных полутонах их голосов тоже прочно засело что-то неуловимо общее. Но, конечно, они не ровесники Маджио, и Маззиоли, и Сэла Кларка — те совсем еще зеленые юнцы. И не ровесники таких, как Уилсон, Хендерсон, Терп Торнхил, О'Хэйер. Что-то не ко времени ты ударился в романтику, подумал он. Но даже если отбросить романтику, они действительно чем-то похожи между собой и отличаются от других, в них есть нечто, присущее людям одного поколения. Это сразу чувствуется. Вот и в Вожде Чоуте оно есть. И даже в Пите Карелсене иногда проскальзывает, но не часто, только когда он по-настоящему разбушуется. Или напьется. Да, когда Пит напьется, в нем появляется это нечто. Его чувствуешь, но подобрать ему название невозможно, нет такого слова. Он все еще раздумывал над своим открытием, тщетно пытаясь найти название тому, что их объединяло, когда в канцелярию вошел капитан Хомс.

Пока продолжалась предварительная беседа, которую Хомс непременно проводил с каждым новеньким, в мозгу Тербера, в том самом никогда не дремлющем его участке, сложился ясный план, как действовать с поварами.

Войдя в канцелярию, Хомс пожал Старку руку и расплылся в довольной улыбке. В течение всей лекции капитана Мейлон Старк стоял, непринужденно держа шляпу в сложенных за спиной руках, и задумчиво разглядывал Хомса. В начале беседы он довольно небрежно поблагодарил капитана, а все остальное время молчал. Когда Хомс закончил лекцию, Старк, все так же задумчиво разглядывая своего нового командира, четким движением отдал честь и тотчас ушел.

Мейлон Старк был среднего роста и крепкого телосложения. Слово «крепкий» вообще подходило к нему лучше всего. И лицо, и свернутый на сторону расплющенный нос, и голос — все у него было крепкое. Голова крепко сидела на шее, и он крепко поджимал подбородок, как это часто входит в привычку у боксеров. В нем чувствовалась крепкая хватка — такой уж, если вцепится, будет держаться обеими руками. И в то же время казалось, что Мейлон Старк напрягает все силы, только бы земля не ушла у него из-под ног. Складка, проходившая справа от расплющенного носа к уголку рта, была в три раза глубже такой же складки слева, и, хотя рот у него нисколько не кривился, из-за этой глубокой складки возникало впечатление, что Старк сейчас или язвительно усмехнется, или устало заплачет, или враждебно оскалится — угадать было невозможно. Потому что Старк никогда не усмехался, не плакал и не скалился.

— Он хороший солдат, — словно что-то доказывая, сказал Хомс Терберу, когда Старк ушел. На лице Хомса застыло озадаченное и не совсем довольное выражение. — Я хорошего солдата сразу вижу. Из Старка выйдет отличный повар.

— Так точно, сэр, — сказал Тербер. — Я тоже так думаю.

— Серьезно? — удивился Хомс. — Ну что ж, я всегда говорю: хорошие солдаты на дороге не валяются, их найти не просто.

Тербер оставил этот афоризм без ответа. Когда Динамит произвел в сержанты Айка Галовича, он сказал то же самое, только тогда Хомс не был так озадачен.

Хомс откашлялся, напустил на себя деловой вид и начал диктовать Маззиоли расписание строевых занятий на следующую неделю. Писарь пришел в канцелярию в середине лекции Хомса и занялся картотекой, но сейчас ему пришлось отложить карточки и сесть за пишущую машинку. Капитан, сложив руки за спиной и задумчиво откинув голову, расхаживал по канцелярии и диктовал медленно, чтобы Маззиоли успевал печатать.

Маззиоли печатал с отвращением, он знал, что все равно потом Цербер достанет свои справочники и перекроит расписание так, что надо будет все печатать заново. А Динамит подпишет и даже не заметит разницы.

Как только Хомс ушел, Тербер бросил свои бумаги и отправился в комнату поваров. Его бесило, что Динамит каждый раз мусолит в расписании одни и те же мелочи, и сейчас Милт, будто вырвавшись из герметически закупоренной бутылки, радостно дышал всей грудью. Что будет с Хомсом, если он когда-нибудь поймет свою никчемность, которую прикрывает всей этой суетой? А что ты волнуешься за Хомса? — подумал он. Хомс никогда ничего не поймет, это бы его убило. Он надеялся, что пока Хомс изощрялся в словоблудии, повара еще не успели вернуться с кухни и он застанет Старка одного.

Старк и в самом деле был в комнате один. Он задумчиво разглядывал выношенные кремовые бриджи старого образца, пригодиться ему они уже никак не могли, но выбросить их было выше его сил.

— Пойдем ко мне наверх, — сказал Тербер. — У меня есть к тебе разговор, с глазу на глаз. Да и ни к чему, чтобы повара видели нас вместе.

— Так точно, старшой. — Старк почувствовал настойчивость в голосе Тербера и встал с койки, по-прежнему держа бриджи в руках. — Знаешь, сколько лет этим штанам? У меня в тот год сестренка замуж вышла.

— Выкинь их, — решил за него Тербер. — Начнется война, мы отсюда выедем, тебе негде будет и самое необходимое держать.

— Это верно. — Старк без колебаний бросил бриджи на растущую кучу старья у двери, оглядел комнатенку и остановил взгляд на трех вещмешках, в которых было собрано все, что скопилось у него за семь лет солдатской жизни.

— Что, не густо? — спросил Тербер.

— По-моему, хватает.

— В тумбочку все воспоминания не запихнешь, — сказал Тербер. — А в вещмешок тем более. Я даже когда-то дневник вел, кому сказать — не поверят. До сих пор не знаю, куда он делся.

Старк вынул из ранца фотографию в кожаной рамке — молодая женщина с тремя мальчишками — и поставил на полку своего стенного шкафчика.

— Ну вот, — сказал он. — Теперь я дома.

— Да, это важно, — кивнул Тербер. — Пошли.

— Иду, старшой, — откликнулся Старк, подбирая с пола старый хлам и бриджи. — Все руки не доходят разобрать. Когда переезжаешь, сразу видишь, сколько всего ненужного набралось, — виновато сказал он.

На галерее он, не сбавляя шага, выкинул все в мусорный ящик и следом за Тербером стал подниматься по лестнице, но на площадке обернулся и посмотрел вниз — из мусорного ящика свисала штанина бриджей с толстыми солдатскими шнурками, металлические кончики на которых давно оторвались.

— Садись. — Тербер показал ему на койку Пита.

Старк молча сел. Тербер сел на свою койку напротив и закурил сигарету. Старк свернул себе самокрутку.

— Хочешь настоящую?

— Я свои больше люблю. Всегда курю «Голден Грейн», — задумчиво глядя на него со спокойным ожиданием, сказал Старк. — Если, конечно, они есть. А если нет, тогда «Кантри джентльмен». И то лучше, чем эти фабричные.

Тербер поставил на пол между ними обшарпанную пепельницу.

— Я, Старк, всегда играю в открытую. Все карты сразу на стол.

— Это я люблю.

— Насколько я понимаю, тебя сюда так быстро перевели не за красивые глаза. А потому что ты служил с Динамитом в Блиссе.

— Я уж догадался.

— Ты из Техаса?

— Точно. Из Суитуотера. Там и родился.

— А чего ты вдруг решил перевестись из Кама?

— Мне там не нравилось.

— Не нравилось, — ласково повторил Тербер, подошел к шкафчику, пошарил рукой за жестяной коробкой с иголками и нитками и достал бутылку «Лорда Калверта». — Мою комнату по субботам не проверяют, — сказал он. — Пить будешь?

— Вопрос! Глоточек можно.

Старк взял бутылку, внимательно рассмотрел длинноволосого красавчика на этикетке, как игрок рассматривает «закрытую карту», когда деньги не позволяют ему играть по-крупному, потом поднес горлышко к губам.

— Старк, а ты когда-нибудь заведовал столовкой?

Кадык у Старка дернулся и замер.

— Конечно, — ответил он, не отрываясь от бутылки. — В Каме, например.

— А если серьезно?

— Я же тебе говорю — конечно. У меня была всего одна нашивка, но я замещал сержанта. Хотя приказом это мне никто не оформил.

— И меню сам составлял, и закупал все?

— Конечно. Все было на мне. — Он неохотно вернул бутылку. — Отличная штука.

— Какое у тебя там было звание, говоришь? — Тербер взял бутылку, но пить пока не собирался.

— РПК. Обещали дать «специалиста шестого класса», так и не дали. По штатному расписанию числился вторым поваром, только без оклада. И столовкой заведовал за так. Меня даже временно не оформили. Обязанностей хоть отбавляй, а ни денег, ни звания.

— И тебе это не нравилось, — снова повторил Тербер, еле сдерживая смех.

Старк задумчиво глядел на Тербера, и, как всегда, по лицу его было не понять: засмеется он сейчас, заплачет или зло оскалится.

— Да, условия не нравились, — сказал он. — А работа нравилась. Я эту работу люблю.

— Отлично, — прищурился Тербер и отпил из бутылки. — Мне в столовке нужен дельный, человек. Такой, на которого я могу положиться. И со званием. Как тебе для начала РПК и спец четвертого класса?

Старк задумчиво посмотрел на него.

— Звучит неплохо, — сказал он. — Если, конечно, мне все это дадут. А что дальше?

— А дальше звание и должность. Те, что сейчас у Прима.

Старк внимательно поглядел на свою самокрутку, точно советуясь с ней.

— Я, старшой, тебя не знаю, — сказал он, — но играть с тобой интересно и я «пас» не скажу.

— Значит, договорились. В этой роте, кроме тебя, из Блисса еще четверо. И все — сержанты. Так что с этой стороны у тебя будет все спокойно.

Старк кивнул:

— Это я и сам понимаю.

— А остальное просто. Главное, чтобы ты не вляпался ни в какую историю и доказал, что работаешь лучше Прима. Можешь считать, что с сегодняшнего дня ты — первый повар с нашивками РПК и спеца четвертого класса. От тебя требуется только одно: не жди, чтоб тебе приказывали, а действуй и, когда Прим сачкует, а сачкует он чуть не каждый день, командуй столовкой сам.

— Я здесь человек новый. Повара — это особая порода, они новенького так просто к себе не подпустят. К тому же у Прима и должность, и звание.

— Насчет повышения не суетись. Пока обойдешься. Я сам этим займусь. Возникнут на кухне осложнения, приходи ко мне. Первое время повара, конечно, будут тебе хамить, особенно этот жирный боров Уиллард. Он первый повар и метит на место Прима. Но Динамит Уилларда не жалует. Так вот, они будут хамить и задираться, но ты с ними не связывайся. Помалкивай, а чуть что — ко мне. Все будет по-твоему.

— Круто ты завернул. Старику Приму не позавидуешь. — Старк взял бутылку, снова протянутую ему Тербером.

— А ты его уже видел?

— Нет. Мы с Блисса не виделись. — Старк неохотно вернул бутылку. — Отличная штука.

— Мне тоже нравится. — Тербер вытер рот рукой. — И Приму. Только у Прима это любовь на всю жизнь. Странный он какой-то, то ли блаженный, то ли пыльным мешком по голове стукнутый.

— Когда я с ним в Блиссе служил, он был такой тихий, вечно сам по себе. Мог взять и в одиночку напиться.

— Он и сейчас такой же. Только теперь ему бы надо разок в одиночку протрезветь.

— Такие тихони — самое гиблое дело. Те, которые в одиночку пьют. Они все плохо кончают.

— Ты так думаешь? — неожиданно насторожился Тербер. Радар в его мозгу снова включился, запеленговал проскользнувшую в разговоре расхожую истину и напомнил ему, что не бывает дыма без огня и расхожих истин без вранья. — Не все.

Старк пожал плечами.

— Только давай сразу договоримся, старшой. Если ты отдаешь мне кухню, я распоряжаюсь там, как хочу. Без всяких яких. И если кухня — моя, то чтоб из канцелярии меня никто за веревочку не дергал. Иначе мы с тобой каши не сварим.

— Насчет этого не сомневайся. Будешь работать правильно, и ты там — царь и бог.

— Ты же меня не слушаешь, — упрямо сказал Старк. — Я в кухне царь и бог, а уж как я работаю — мое дело. И канцелярия мне не указ. Иначе я не возьмусь.

Тербер хитро улыбнулся, брови коварного тролля затрепетали. Неужто Старк и в самом деле такой дурак?

— Идет, — сказал он.

Почему ты хоть раз в жизни не можешь быть честным до конца, подумал он, не можешь хоть раз в жизни пообещать что-то без тысячи условий и оговорок?

— Ну ладно, — сказал Старк, заканчивая разговор. — Может, еще по глотку?

Тербер передал ему бутылку. Игра была сыграна, крупье уже собирал карты. Напряжение спало, и разговор легко потек сам собой.

— Я только одного не понимаю, — оживленно говорил Старк. — Тебе-то вся эта затея что дает?

— Мне — ничего. — Тербер усмехнулся. — Знаешь, что такое некоронованный король? Это я. Хомсу только кажется, что это он командует ротой.

Бутылка сновала между ними, как челнок, вплетая в однотонную словесную основу разговора яркие блестящие нити.

— Сколько сейчас в роте ребят из Блисса?

— С тобой будет пять. Первым взводом командует наш чемпион Уилсон. — Тербер сделал упор на слове «чемпион», будто воткнул в пряжу неподвижную ткацкую шпильку. — Прим заведует столовкой. А Хендерсон и Айк Галович — помощники командиров взводов.

— Айк Галович? Господи помилуй! У нас в Блиссе он был дежурным истопником. По-английски двух слов связать не мог.

— Точно, он самый. Он и до сих пор двух слов связать не может. Зато теперь он у Динамита главный спец по строевой.

— Ну и дела! — Старк был откровенно поражен.

— Теперь понимаешь, каково мне тут? — широко ухмыльнулся Тербер, следя глазами за бутылкой, которая легким поблескивающим челноком порхала между ними и все ткала и плела призрачную паутину разговора, уютно обволакивавшего их обоих.

— …но ты свой парень. Ты служил в Блиссе, поэтому тебе здесь зеленая улица.

— Повара все равно будут недовольны.

— Пошли они куда подальше. Пока я доволен, можешь не волноваться.

— О'кей, старшой. Ты тогда и дирижируй…

— Я и дирижирую, не сомневайся…

— …они все между собой завязаны. Хомс и наш подполковник Делберт — одна шайка, понял? Они…

— …мне же придется…

— На двоих ребят всегда можешь положиться?..

— …и то же самое в роте. Все только для спортсменов, понял? Доум получил штаб-сержанта, потому что тренирует команду Динамита, но выше ему уже не прыгнуть и…

Для солдата самое милое дело — потрепаться в своей компании, думал он, прислушиваясь к собственному голосу; а если есть еще и бутылка, тогда это самое большое удовольствие и лучшее убежище от всех бед. Это неофициальный, бытовой ритуал, первоклассный суррогат, заменяющий солдатам женщин и те извечные разговоры с ними, когда мужчина объясняет свои принципы, рассказывает о своих мечтах и планах на жизнь, а женщина внимательно слушает, кивает и восхищается. Но солдаты — это мужчины без женщин, думал он, солдат не прижмет другого солдата к теплой груди, не погладит по голове. И все-таки мужской полупьяный треп помогает забыться, напомнил ему тот, второй Милт Тербер, который прятался в его сознании и всегда был начеку.

Вырваться бы из-под власти этого внутреннего двойника или хотя бы ненадолго забыть о нем и жить как Старк, не думать о женщинах и о мужчинах, обо всех хитросплетениях и сложностях.

— Дай еще выпить, — сказал Старк. — А его высокая блондиночка все при нем?

— Какая блондиночка?

— Его жена. Как же ее?.. Карен. Он с ней еще не развелся?

— А-а, ты про нее.

Наверно, оно и к лучшему, что ты не можешь своей волей отвлечь внимание этого второго Милта. Хотя так тебе, естественно, больнее. Но в конечном счете, может, и лучше. При условии, что ты это выдержишь. Храбрость храбрости рознь, подумал он.

— Нет, — сказал он вслух. — Пока не развелись. Она иногда сюда наведывается. А что это ты вдруг?

— Да просто интересно. — Старк размяк, и его тянуло философствовать. — Я думал, Хомс ее уже бросил. В Блиссе она удержу не знала, спала со всеми подряд. Просто кошка, только еще и злющая, сама к мужикам лезла, а делала вид, что они ей противны. Говорили, она в Блиссе полгарнизона обслужила.

— Полгарнизона?

— Точно. Я слышал, она там даже триппер подхватила. Была бы не замужем, вообще бы, наверное, проституткой заделалась.

— А так, значит, у нее это просто хобби?

Старк закинул голову и расхохотался.

— Факт!

— Честно говоря, я не очень доверяю всякой такой болтовне, — нарочито небрежно сказал Тербер. — Послушать солдат, так все офицерские жены — шлюхи. А по-моему, ребята просто сочиняют.

— Сочиняют? Как же! — возмутился Старк. — Про нее и сочинять не надо. Я в Блиссе сам с ней спал. Так что никакой это не треп.

— Вообще-то здесь про нее тоже много болтают, — заметил Тербер. Как же она тогда сказала? В тот день, у нее дома, когда дождь мягко стучал за открытым окном? Вспомнил! «Неужели и ты меня не хочешь?»

— Про нее-то не зря болтают, — сказал поглупевший от виски Старк. — Потому что на ней пробы ставить негде. Одинокая женщина пусть себе делает что угодно, даже замужняя может гульнуть налево, но, когда баба, и тем более замужняя, спит со всеми подряд, этого я уже не понимаю. Проститутки — те другое дело, они себе на жизнь зарабатывают. Но когда баба делает это из удовольствия, а потом ей же самой противно, у нее точно не все в порядке.

— Ты так думаешь? — спросил Тербер. — Ты ведь это про жену Хомса?

— А про кого же еще? Чего ради она спала со мной? Кто я был в Блиссе? Вшивый рядовой, седьмые штаны в десятом ряду. У меня и денег-то не было, ни угостить ее не мог, ни в кино сводить.

Тербер пожал плечами.

— Черт его знает. Мне-то что? Может, когда-нибудь и сам с ней попробую.

— Не будь дураком, не связывайся. Она сука высшего класса. Холодная, ничем ее не проймешь. Проститутки, и те лучше. — Лицо Старка дышало непреклонной убежденностью.

— На, выпей еще, — сказал Тербер. — Было бы из-за чего расстраиваться.

Старк не глядя взял бутылку.

— Я этих богатых дамочек уже напробовался. Хуже не бывает.

— Это точно.

Если у нее действительно было так много мужчин… И Лива говорил, что стерва… думал он, слушая голос Старка, рассказывавшего уже о чем-то другом, и свой собственный голос, что-то ему отвечавший. И ведь оба они умные мужики, подумал он, оба знают, что к чему, не молокососы.

Но Лива только пересказывает сплетни, у него самого ничего с ней не было. А Старк… пять лет назад что он понимал в свои девятнадцать лет? Он был еще совсем мальчишка, когда у него с ней получилось. Но, видно, здорово это на него подействовало, видно, запомнилось навсегда, если сейчас, через пять лет, так о ней говорит. Не забывай, он же был в то время зеленым юнцом, горячим жеребенком, только что попавшим в армию.

Но та женщина, с которой он ездил на «лунное купание», неужели она могла пойти на такое? Неужели могла переспать с половиной гарнизона в Блиссе? Что ты скажешь? Не знаю. Да, ты не знаешь, но есть двое мужчин, которые знают. А вдруг они ошибаются? Нет, ты не можешь принять на веру то, что им известно, а тебе — нет. Какой же выход?

Ему хотелось взять бутылку, размахнуться и треснуть по этому бормочущему, дрыгающему подбородком черепу, расколотить его вдребезги, чтобы на полу осталась каша, чтобы подбородок отлетел в сторону и перестал дрыгаться. И не потому, что Старк рассказал ему, не потому, что Старк спал с женщиной, с которой он сам спал (ты ведь не решаешься назвать все своими словами, верно?), нет, совсем не потому; как ни странно, он чувствовал, что Старк теперь ему гораздо ближе, словно они стали приятелями и чистят зубы одной щеткой. А где ты слышал, чтобы приятели чистили зубы одной щеткой? Нет, просто этот дрыгающийся череп случайно оказался под рукой, а у него ни с того ни с сего возникло дурацкое желание что-нибудь расколошматить вот этой самой бутылкой. Да какое он имеет право злиться на Старка за то, что она с ним переспала? Не злиться же заодно на весь гарнизон в Блиссе.

— …и я думаю, дело пойдет, — говорил Старк. — Все козыри у нас в руках.

— Верно. — Тербер перехватил челнок на полпути и водворил его на место, в шкафчик. — Мы, Мейлон, будем с тобой не часто видеться, — сказал он. Чего тут такого, можешь звать его просто по имени, он же теперь тебе все равно что брат, и, похоже, таких братьев у тебя навалом. — Если что будет не ладиться, приходи в канцелярию. — Он внимательно прислушивался к интонациям собственного голоса. — А поводов у тебя будет много. Но вечером чтоб ко мне не совался: для всех ты меня знаешь не больше, чем любого другого сержанта в роте.

Старк кивнул, соглашаясь с мудрым решением.

— Понял, старшой.

— А сейчас иди-ка лучше к себе и разбери свое барахло, — сказал Тербер, удивляясь и даже гордясь, что его голос звучит так спокойно.

— Черт, я и забыл, — подымаясь, сказал Старк.

Тербер усмехнулся — будто лицо расколола трещина — и подождал, пока Старк уйдет. Потом лег на койку и закинул руки за голову. И вместе со вторым Милтом, который вырвался на волю, который всегда вырывался на волю, стоило Терберу остаться одному, он начал думать о том, что сейчас услышал, нарочно мучая себя, как человек, который все время щупает больной зуб, но к врачу не идет.

Он представлял себе, как все это было, как Старк обнимал ее, как она лежала на кровати, такая же, какой он видел ее сам, открывшая всю себя, сбросившая покровы со всех своих тайн; прерывистое дыхание, как у бегуна-марафонца, глаза закрыты и веки чуть вздрагивают в тот миг, когда ты, вырвавшись из плена собственного тела, ничего не понимаешь и в то же время понимаешь все, паришь в далекой вышине, и только тонкая серебристая лонжа соединяет тебя с твоим прежним «я», оставшимся там, внизу. Может, со Старком ей в постели было лучше, чем с тобой, думал он, надавливая на больной зуб и корчась от муки; может, все другие тоже были лучше, чем ты; может, даже Хомс доставлял ей больше наслаждения. Ведь она спала с Хомсом. Раньше он об этом не задумывался, а сейчас не мог отвязаться от этой мысли. Может, она и сейчас продолжает спать с Хомсом?

А тебе-то что? Какое тебе дело? Ты же ее не любишь. Тебе наплевать, с кем она спит. Ты даже не собираешься с ней больше встречаться. Ты все решил, еще в тот вечер на пляже, так ведь?

Нет, он все-таки встретится с ней еще раз, как договорились. Какой смысл платить три доллара у миссис Кипфер, если то же самое можно получить бесплатно? Ну и кроме того, хочется разгадать эту загадку до конца, ему просто интересно, так сказать, чисто интеллектуальное любопытство.

А я думаю, неожиданно подал голос второй Милт, я думаю, тебе хочется с ней встретиться, и о свидании ты договаривался всерьез.

Может быть, и так, признал он. Но я же сумел переиграть перевод Старка в свою пользу. А ведь мог и прошляпить. Теперь, если нам повезет, все должно получиться, как ты думаешь?

Я тебе про одно, ты мне — про другое, так не пойдет, настаивал его двойник. Я лично думаю, ты с самого начала знал, что придешь на второе свидание, знал еще в ту ночь, когда от обиды напился в «У-Фа».

Ну хорошо, хорошо, сказал он, отстань. Неужели тебе и меня надо постоянно дергать, как всех остальных? Мы с тобой одна плоть и кровь, неужели ты даже мне не доверяешь?

Уж ты-то должен знать цену родству, презрительно сказал тот, второй. Кому-кому, а тебе я должен доверять меньше всех.

Послушай, сказал он, у меня полно работы. Операция с поварами — штука тонкая, рискованная, и придется держать ухо востро, но, думаю, если нам повезет, мы все провернем как надо. Так что не лезь ко мне со своими теоретическими рассуждениями. Это дело сугубо практическое. И, не дав тому, второму, ничего ответить, Тербер быстро встал с койки и пошел в канцелярию готовить приказ о повышении Старка.

Им повезло. В тот же вечер Хомс по дороге в клуб заглянул в канцелярию, увидел у себя на столе отпечатанный приказ и подписал его. Старк назначался первым поваром, получал РПК и «специалиста четвертого класса», Уиллард снова становился вторым поваром с нашивками РПК и специалиста шестого класса, а рядовой первого класса Симс терял нашивки спеца шестого класса и вылетал с кухни на строевую. Хомс именно так все и намечал, только не собирался оставлять Симсу его РПК и был очень удивлен, обнаружив составленный Тербером приказ: он-то ждал, что Тербер начнет скандалить из-за этих перемещений. Ерунда, конечно, Тербер вечно артачится, как малый ребенок, но сейчас, подписав приказ, Хомс был доволен, что споров не будет, потому что терпеть не мог давить на подчиненных своей властью, даже когда того требовали интересы роты.

А дальше все было совсем просто. До смешного просто, даже не верилось. Как и следовало ожидать, у Старка возникли трения с поварами. Они сплоченно восстали против самозванца, взявшего на себя командование кухней. Почувствовав, что ветер переменился и что его звезда вот-вот закатится, жирный Уиллард возглавил бунт. Он искусно подстрекал поваров и мастерски жаловался начальству, пока наконец Старк не взял его за шкирку и не отделал так, что Уиллард потом боялся даже пикнуть. Когда же начали ставить палки в колеса остальные повара, Старк передал дело на суд в канцелярию. Тербер вынес решение в пользу Старка, с чем Старк и удалился. К концу недели капитан Хомс был полностью убежден, что отыскал для ротной кухни гениального шефа, и в разговоре с Тербером отметил исключительную важность правильной подготовки новобранцев с самого первого дня.

Старк полюбил свою кухню — он уже считал ее своей — с той самозабвенной страстью, о которой женщины приучены мечтать и которую они ждут и требуют от мужчин, но при этом всячески ее поносят, когда она проявляется в чем-то, кроме любви. Старк навьючивал на себя столько же работы, сколько на поваров и на кухонный наряд, может, даже больше. Ротный фонд перестал быть мертвым капиталом: Старк закупил новые столовые приборы и рекомендовал приобрести для кухни новое оборудование. На столах стали даже появляться живые цветы, чего раньше в седьмой роте не было и в помине. Вести себя за столом по-свински теперь категорически запрещалось, и Старк с жестокостью тирана следил за выполнением введенного им закона. Солдат, позволивший себе случайно залить кетчупом клеенку, неожиданно в середине обеда оказывался за дверью столовой. Получившие наряд на кухню проходили через все круги ада, но в задумчивых глазах и на грустном-язвительном смеющемся лице Старка никогда не бывало злобы, и ни одному солдату при всем желании не удавалось его возненавидеть. Солдаты видели, что Старк сам вкалывает не хуже их, и тихонько посмеивались, глядя, как он гоняет поваров в хвост и в гриву. Теперь работать приходилось даже жирному Уилларду.

Прошло всего две недели и март еще не успел кончиться, как высокий мертвенно-бледный сержант Прим был разжалован в рядовые. Когда нужно, капитан Хомс умел быть жестким и суровым. Он вызвал Прима и высказал ему все без обиняков, по-военному. В конце концов Прим сам виноват, Хомс столько ему прощал. И если другой солдат зарекомендовал себя лучшим работником, то должность по праву переходит к нему. Он предложил Приму на выбор либо перевестись в другую роту их полка, либо в другой полк, потому что он не может оставить в своей роте бывшего сержанта, занимавшего ответственный пост, это пагубно отразится на дисциплине.

Прим, который в последнее время вставал не раньше полудня и, распространяя вокруг себя присущий пожилым пьяницам тяжелый запах затхлости, в тупом изумлении бродил по кухне, где теперь все кипело и блестело и где он был лишним, выбрал перевод в другой полк, потому что ему было стыдно. Он ничего не сказал Хомсу. Что он мог сказать? Его списали, и он это знал. Его золотые денечки остались позади. Он выслушал приговор молча, лицо его выражало одновременно и удивление, и безразличие. Конченый он был человек.

— Капитан, как вы хотите, чтоб я составил приказ? — спросил Тербер, когда Прим ушел. — Разжалован за несоответствие занимаемой должности?

— Конечно. А как это иначе назвать?

— Я просто подумал, может, напишем «за нарушение дисциплины»? На дисциплине так или иначе горят все. Кого ни разу не выгоняли за дисциплину, тот, можно сказать, и не солдат. А если в документах стоит «за несоответствие», считай, пропал человек.

— Вы правы, сержант. Пусть будет «за нарушение дисциплины», — сказал Хомс. — Ведь вряд ли кто-нибудь докопается. Приму надо помочь, но так, чтобы это не задело интересы роты. Как-никак он служил со мной в Блиссе.

— Так точно, сэр.

Тербер составил приказ по-новому, но он понимал, что этот красивый жест ничего не изменит. Едва в новой части заметят, что Прим ходит как пыльным мешком ударенный, все сразу станет яснее ясного.

В тот вечер Старк по традиции купил несколько коробок сигар и за ужином раздал сигары солдатам. Все были довольны новой жратвой, новым порядком в столовой и новыми назначениями. Рядовой Прим, уже напрочь забытый, ел за одним из последних столов, и никто не обращал на него внимания; на рукавах у него темнели следы от споротых нашивок — самая грустная метина солдатской службы.

Старк, Тербер, Лива, Чоут и Поп Карелсен отпраздновали великое событие и обмыли три нашивки Старка за отдельным столиком в шумной, сизой от дыма пивной Цоя. В тот вечер там было четыре драки. Вождя Чоута пришлось доставлять домой испытанным способом. Лива сходил за большой двухколесной пулеметной тележкой, натужно пыхтя, они погрузили туда огромного обмякшего индейца и вчетвером отвезли в казарму.

Старк всю пирушку просидел молча, его глаза светились, как горящая нефть на дне двух глубоких скважин. Он один платил за все пиво, которое их компания умудрилась выдуть в тот вечер с семи до одиннадцати, причем сам он тоже выпил немало, хотя деньги ему пришлось одолжить у «акул» под двадцать процентов. Среди общего веселья он задумчиво наблюдал за происходящим, и на лице у него было его обычное странное выражение: то ли он сейчас засмеется, то ли заплачет, то ли злобно оскалится.

Пруит в тот вечер тоже заглянул к Цою, как и многие другие солдаты седьмой роты. Старк по заведенному обычаю каждому ставил по кружке пива: новоиспеченный сержант угощает всех. И в том, чтобы зайти за причитавшимся тебе пивом, не было ничего зазорного. Но когда в зал вошел Пруит, захмелевший Тербер встретил его ехидной улыбочкой.

— В чем дело, мальчик? — пьяно мотая головой, осведомился он. Волосы падали ему на глаза. — Обнищал? Бедный мальчик, совсем обнищал. Ни пива, ни денег… ни хрена! Бедный мальчик… Я тебе целый ящик куплю. Смотрю на тебя, и сердце кровью обливается. За подачкой пришел! А ведь мальчик гордый. Позор-то какой! Все равно что побираться. Эй, Цой! Принеси-ка моему другу ящик «Пабста». Запишешь на меня. — И он зычно расхохотался.

Старк задумчиво посмотрел на Тербера, потом перевел изучающий взгляд на Пруита, и в его глазах шевельнулось понимание. Когда Пруит допил пиво, Старк предложил ему еще. Но Пруит, отказавшись, ушел, и Старк задумчиво кивнул головой.

Читать далее

Комментарии:
комментарий

Комментарии

Добавить комментарий