Read Manga Mint Manga Dorama TV Libre Book Find Anime Self Manga GroupLe
Гарнитура: Тип 1 Тип 2 Тип 3 Тип 4 Тип 5 Тип 6 Тип 7 Тип 8
Размер: A A A A A A

Онлайн чтение книги Ходи невредимым!
ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ВОСЬМАЯ

Копыта чьих только коней не стучали о плиты каменного двора Метехи! Въезжали в главные ворота надменные владетели, торопясь соединиться с царем, дабы встретить на поле брани врага, или спеша к царю на пир, на охоту, или у гроба печалиться, а иногда и радоваться… Въезжали чужестранные послы, тая в себе хитрость или тревогу… Въезжали знатные путешественники в удивительных одеяниях, услаждая царя рассказами о скитаниях по морям и о жизни в чужеземных странах. Въезжали и важные купцы в тюрбанах или остроконечных шапках, раскладывали перед разгоревшимися глазами цариц и княжон драгоценную парчу, бархат, шелка, рассыпая бледно-розовый жемчуг или тонкие изделия. Въезжали атабаги Самцхийский и Лорийский, в блестящих одеяниях, заносчивые и высокомерные, – они хвастали покровительством султана и своей независимостью… Въезжали и суровые монахи, повествуя о чудесах господних… Но никогда не въезжали…

Нет! Нет! Тбилисцы, толпящиеся у наружной стены Метехи, не ошиблись: в главные ворота Метехи въезжали жены и наложницы Исмаил-хана. Верблюды, разукрашенные бусами и пестрыми кисеями, немилосердно звеня колокольчиками и бубенцами, покачивали на горбах нарядные паланкины.

Удивленные конюхи, чубукчи, нукери, стольники и множество других слуг толпились на каменном дворе, непривычно бездействуя, а потому покрикивая, не зная на кого.

Скрытые густым плющом, как зеленым занавесом, царь Симон, Хосро-мирза и Шадиман расположились на резном балкончике, наблюдая за караваном.

Колышется легкий шелк пирханы; чуть приоткрыв чадру, сквозь сетчатую вышивку «джерам-ханум» миндалевидными глазами, над которыми в одну линию свелись соболиные брови, с жадным любопытством рассматривают Метехи. Молодые ханы в парчовых кефсах и при саблях, угрюмые евнухи в темных халатах, карлики в обезьяньих шкурах, вереница стражников с высокими копьями, образующими двигающуюся решетку, сопровождают из Тбилисской крепости в Метехский замок гарем Исмаил-хана.

Отдельной группой, на конях, обвешанных побрякушками, следуют за караваном князья, княгини и княжны, «имевшие – по словам Шадимана – неосторожность несколько лет назад впорхнуть в крепость за царем Симоном». Многие поблекли, как цветок в Аравийской пустыне, многие с тоски состарились, как роза без воды. Совсем молодые оплакивали погибшую под чадрой юность… И сейчас, миновав ворота Метехского замка, они ликовали, сбрасывая ненавистное шелковое покрывало. Как воскресшие, они славят солнце, слегка щурясь от слишком яркого света. Снова увидят они родных, друзей, снова поплывут в картули, притворно уклоняясь от преследующего витязя, снова станут воодушевлять охотников чарующей улыбкой. О господи, как ужасен персидский рай!

– О господи, – недоумевающе пожал плечами Шадиман, – почему женщины отвергают спасительное покрывало? Посмотри, мой царь, бутоны превратились в розы, а розы обратно в бутоны, но уже без лепестков. А вот княгиня Натиа! Совсем осенней тхемали стала; ей бы я посоветовал дразнить воображение мужчин, прикрывшись двумя чадрами.

– Я знал одну, – вздохнул Хосро, – ей годы приносили только победы. Она подобно алмазу: чем дольше шлифуешь, тем больше сверкает.

– Как зовется подобное чудо?

– Княгиня Хорешани, дочь князя Газнели.

– Ты, царевич, хочешь сказать, жена азнаура Кавтарадзе?

– Я бы не отказался от радости забыть эту фамилию.

– Почему? Кажется, азнаур оказал тебе своевременную услугу, пустив стрелу в дикого козла. Такая удаль дала тебе возможность преподнести козла удивленному «льву Ирана». – И Шадиман, будто не замечая неудовольствия Хосро, продолжал язвительно отплачивать царевичу за метехские привидения. – Говорят, мой царевич, после случая с козлом шах удвоил свою благосклонность к тебе.

– Вижу, мой Шадиман, твои лазутчики не страшатся отвесных скал, откуда могут свалиться даже слишком зрячие.

Покоробленный намеком, Шадиман подумал: «Пожалуй, не следовало напоминать мстительному Багратиду неприятное ему». Хорошо, радостный крик пожилой княгини Вачнадзе вовремя оборвал разговор.

– …Смотри, Халаси, царевич Хосро! Благородный Хосро! Любитель пиров и состязаний! Царевич, приветствуем и восхищаемся!

– Узнала! – засмеялся Хосро. – Еще при моем отце блистала. От такой даже каменная стена не укроет. А Халаси – дочь?

– Ради дочери и поскакала в крепость, – воспользовался Шадиман случаем изменить разговор, – думала, царь удостоит внимания.

– Напрасно думала, я с шах-ин-шахом породнюсь, – высокомерно произнес Симон.

Сутолока. Суматоха. Галдящим табором жены и наложницы Исмаил-хана и наложницы молодых ханов подымались по лестницам в приготовленные для них помещения.

Одно радовало Шадимана: Исмаил-хан через пятницу выступает в Телави, откуда уже бежал Теймураз, и забирает с собою свое пестрое стадо… «А княгини?.. Как только явится возможность, разбросаю по замкам… родные соскучились… Метехи следует обновить свежими красками и свежими розами. Гульшари поможет. Необходимо и молодых князей знатных фамилий пригласить в свиту царя – пусть учатся придворному притворству, проискам и преданности царю… вернее, мне, Шадиману».

Двухдневный пир в честь «воскресших» княгинь, или, как говорили княжны, в честь снятия чадры, прошел шумно. В гареме тоже пиршество. Персиянки сияли, позванивая золотыми браслетами на ногах, розовеющих из-под чапчура-швльвар: наконец в Телави у них будет свой эндерун – дворец Теймураза, и они вздохнут свободно, зажив привычной жизнью Исфахана.


Еще Метехи спал, изнемогший после плясок, пения и обильного пиршества, как в покои Шадимана ворвался взволнованный чубукчи. Он имел право тревожить князя в часы сна или раздумья.

– Мой светлый князь! – закричал чубукчи. – Скорей! Тбилиси как смола в котле кипит! Посередине площади майдана в землю вбит шест, а на нем голова минбаши Надира, сына советника шаха Аббаса, отважного из отважных Юсуф-хана!

Шадиман вскочил, схватил перстни и, сбегая по лестнице и нанизывая их на пальцы, чуть не столкнулся с взволнованным Хосро. Царевича разбудил Гассан, теперь испуганно выглядывавший из-за мраморного тура.

Взлетев на коней, Хосро-мирза и Шадиман в сопровождении оруженосцев и телохранителей помчались к майдану.

Кажется, в домах ни одной души не осталось. Площадь, прилегающие к ней улочки, громоздящиеся одна на другую крыши были запружены народом. Неумолчный гул до краев наполнял майдан. Сосед не слышал соседа.

Вдруг толпа шарахнулась и смолкла. Блестящие всадники на всем скаку осадили коней. Хосро с ужасом смотрел на торчащую на шесте голову. Красивый Надир был любимым сыном могущественного Юсуф-хана, которому шах Аббас недавно присвоил звание пятого советника. Как мечтал Юсуф о победах своего наследника над грузинами! Как просил Хосро-мирзу содействовать славе Надира!

– Сыновья сожженного отца! Кто? Кто решился на такое злодейство?! Выдать! Иначе половину Тбилиси за хана перережу! – закричал откуда-то вынырнувший на взмыленном коне Исмаил-хан и плетью обжег стоявшего рядом старого амкара. – Хак-бо-сэр-эт!

Горожане, объятые ужасом, молчали. А майдан уже оцепляли кизилбаши, сверкая саблями.

– Советую, люди, исполнить приказание Исмаил-хана. Нельзя допустить, чтобы из-за одного преступника пострадали тысячи! – Шадиман озабоченно оглядывал помертвевших тбилисцев. – Может, боитесь? Обещаю награду тому, кто укажет!

– Награду? Грязные кьяфыры! Если не скажете, через час весь Тбилиси выкупаю в огне!

Толпа словно окаменела. Слегка приподнялись кизилбашские сабли, готовые взвизгнуть.

Вперед выступил старый чеканщик Ясе. Он спокойно приблизился к Хосро-мирзе, снял шапочку, низко поклонился.

Взволнованный гул пронесся над всколыхнувшейся площадью: «Неужели на себя возьмет?!»

– Светлый царевич Хосро, я твоему отцу, царю Дауду, панцирь выковал. Тогда ты красивым мальчиком был, все говорил: «Ясе, а мне почему панциря не принес?» Я обещал: когда царем будешь, непременно принесу… Высокочтимый князь Шадиман, и к тебе мои слова. Кто из грузин такую беду на себя нагонит? Разве мы не знаем, что не только за хана, а даже за коня хана нас всех перережут…

– Замолчи, проклятый старик! – свирепо выкрикнул Исмаил-хан. – Я знаю ваши хитрости! Бисмиллах, меня воспоминаниями о панцирях не обманешь!

– Мне, хан, поздно обманывать, мне скоро сто лет будет! Я за народ тбилисский говорю… Не виновны мы.

Это не грузины, а наш враг злодейство совершил ради грабежа города, – больше некому…

– Что? И ты, педэр сухтэ, смеешь тень набрасывать на моих сарбазов? Алла! Ялла! Зажечь факелами Тбилиси!

– Постой, хан, – сдвинул брови Хосро, и на его скуластом лице отразилась несгибаемая воля. – Люди, да не уменьшится ваша тень на земле, не подвергайте себя смертельной опасности! Скажите – кто, и…

– Я! – неожиданно выкрикнула Циала и, руками, словно крыльями воздух, рассекая толпу, протиснулась вперед.

Вызывающе разодетая в яркие шелка и парчу, с пылающими радостью глазами, яростно стуча серебряными кастаньетами и невероятно изгибаясь, она в дикой пляске закружилась вокруг шеста.

Сам Шадиман не в силах был скрыть растерянность.

– Я срезала вот этим ханжалом, – она выхватила из-за лифа кривой нож и потрясла им, – башку вашему красивому хану! Мой Паата еще красивее был, но это не остановило вас, проклятых богом персов!.. Мой Паата, слышишь меня? Ты отомщен! Смотри, как я веселюсь!.. – Циала с песней и безудержным хохотом снова понеслась в неистовом танце.

– О дочь шайтана! О собачья слюна! Изловить! – взревел Исмаил-хан. – Тут же у шеста содрать кожу!

Внезапно из толпы выскочила Нуца, со сбившихся волос набок сползал платок. Она неистово заколотила себя в грудь:

– Опомнись, потерявшая ум! Люди, люди, кто поверил больной? Это моя дочь! Горе мне! Горе! Жениха ее на войне убили, теперь днем кричит, ночью, как сатана, покоя не дает, бредит!.. – Нуца метнулась к Шадиману. – Вай ме, светлый князь! Разве возможно, чтобы девушка на такое решилась?! Я сюда прибежала, дверь забыла закрыть, – сумасшедшая сундук открыла, как на праздник нарядилась! – Нуца порывисто обернулась. – Люди, кто знает мою несчастную дочь? Вай ме! Кто знает ее черную болезнь? Разве здоровый возьмет на свою душу страшное дело?!

– Неправда! Я сама смерти ищу. Я… я сладким танцем завлекла его! Пусть окаянные персы видят мою месть!..

– Я знаю твою больную дочь, – амкар Сиуш решительно вышел вперед, – и знаю, чьих рук кровавое дело! Недаром вчера цирюльник, турок Ахмед, грозил: «Такой шахсей-вахсей вам устроим, всех как баранов пострижем!» – говорит, а сам бритву точит. Я внимания не обратил, думал – врет шакал. Разве шах-ин-шах, да живет он вечно, не сказал: «Грузинский народ мне – как сын от любимой жены!» Я сейчас же побежал к цирюльнику, а его дом на запоре, лавка тоже.

– Молчи, верблюжий помет! Как смеешь повторять слова «льва Ирана»!

– Слова самого бога – смеем! – вышел из толпы пожилой амкар Бежан. Он явно загораживал собою Нуцу и Циалу.

И одновременно со всех сторон послышались крики:

– Магомет сказал: «Творите милостыню?»

– Аали сказал: «Не слушайте тех, кто вас не слушает!»

– Святой Хуссейн сказал: «Аллах воспретил убивать невинных!»

Шадиман больше не сомневался: девушка, мстя за жениха, обезглавила хана. Возможно, ей помогали амкары. Но Тбилиси должен быть спасен. Хану голову не приклеишь, а царствовать над развалинами и наслаждаться трупным запахом не пристало избранным. И он нарочито громко, чтобы слышал Исмаил-хан, по-персидски спросил:

– Не думаешь ли ты, мой царевич, что мать девушки говорит правду?

– Я другое думаю. Надир был знатный пехлеван, ни в состязаниях, ни на охоте никем не бывал побежден. И если надменному Юсуф-хану скажут, что его сына, как цыпленка, обезглавила слабая девушка, на месте саблей приколет…

– Караван! Караван! – кричал амкар Беридзе.

– Светлый князь, – подбежал возбужденный сарбаз, – караван пришел! У ворот Дигомских стоит, твоего разрешения ждет в Тбилиси войти! Говорят, парчу, бархат, шелк привез… изделия тоже…

Сдернув с плеч платок, Нуца накинула его на голову Циалы и поволокла ее в гущу амкаров. Толпа вмиг раздвинулась, пропустила женщин и снова крепко сдвинулась в непроходимую стену.

– Говорят, для сарбазов тоже дешевый товар привез!..

Почти на руках дотащила Нуца сопротивлявшуюся Циалу. Втолкнув ее во двор, Нуца быстро закрыла на засов калитку, увлекла девушку в комнату, набросила на дверь большой крючок и, как разъяренная мегера, налетела на Циалу:

– Ты что, подлая гиена, задумала? Или совсем ослепла? Почему свой народ на горе обречь решила? Ты думаешь, тебя спасали? Сдохла бы за это – никто внимания не обратил бы! Думаешь, из-за тебя сыпали ложь, как зерна курам? Тбилиси спасали, жизнь тысячам грузин спасали! Кому ты мстила, помесь лошади и шакала? Думаешь, персам? Они месяц молили аллаха дать им удобный повод, чтобы выпотрошить Тбилиси. Вай ме! Кто видел еще такую ишачью танцовщицу! – И, размахнувшись, со всей силой ударила Циалу по щеке, потом по другой. «Для ровного счета», – решила Нуца и снова принялась осыпать бранью оробевшую Циалу: – Если горе имела, зачем по всему майдану разменяла?! Или святое имя Паата Саакадзе для тебя дешевый платок, что трясешь его перед врагами? Почему не научилась у благородной госпожи Русудан в сердце глубоко прятать дорогую память? Или, дикая кошка, смеешь думать, что тебе Паата дороже? Вай ме, бесчувственная черепаха! Не заметила, сколько внимания оказывала тебе княгиня Хорешани, жалела… А! Лучше бы «барсы» загрызли изменницу своего народа!

– Нуца! Нуца! Что ты говоришь? Клянусь, я не подумала…

– Не подумала? Тогда о чем твоя пустая тыква думала? Персы в благодарность поднос с дастарханом преподнесут? Или…

Нуца осеклась. Упав ничком на тахту, Циала громко, безудержно рыдала.

Одобрительно кивнув головой, Нуца вышла на балкон, поставила на кирпичный пол мангал и принялась раздувать угли: «Кажется, я все же растопила лед… Что теперь будет?! Защити, святая Индиса! Не позволь персам выследить нас!.. Плачет еще… пусть, слезы лучшее лекарство для раненого сердца».

Вернувшись в комнату, Нуца вынула из сундука цветную камку, расстелила на низеньком круглом столике, установленном на тахте, приготовила две чаши, кувшин прохладного вина, тарелки и ложки.

Циала приподнялась, провела по лицу ладонью, увидела свое изображение в итальянском стекле и порывисто стала сбрасывать с себя нарядную одежду. Со звоном летели браслеты, катились кольца, разбивались серьги, рассыпалось ожерелье.

Открыв второй сундук, Нуца достала простое платье своей дочери, ситцевый головной платок и молча протянула Циале, затем собрала в узелок драгоценности, сунула в сундук.

– Вчера майдан вдоль и поперек обегала, ложку перцу не могла найти, – даже засмеялась: раньше мешками навязывали, а теперь, вытаращив глаза, на меня смотрят, будто я золото покупаю. Хорошо, дома нашла, какой без перца чанахи! Кот мой и то отказывается, привык с перцем…

Уронив голову на ладонь, Циала молчала. В простом платье, с ситцевым платком на голове, это уже была обыкновенная крестьянская девушка – обыкновенная и несчастная. Материнские пощечины Нуцы словно сняли колдовство многих лет. Какое-то спокойствие… не испытанное с того страшного дня… охватило ее. Может, отомстив, она уже ничего не желала? Может, выполнив данную себе клятву, она почувствовала себя свободной? Может, долголетний долг, выполненный перед любовью, облегчил ее душу? Но одно стало понятно: больше ей ничего не надо от жизни. Было счастье – ушло, было горе – ушло.

– Попробуй чанахи, девушка. На, выпей вина! Сыру хочешь? Тоже есть. Мой Вардан-джан всегда говорит: «У моей Нуцы даже летом снег можно достать».

– Что делать мне теперь, дорогая Нуца?

– Кушай, сил наберись… Я без тебя думаю об этом… К отцу вернешься?

– Чужая я там. Сколько лет не была! Как-то гостить поехала – сестры прячутся, братья шапки в руках мнут, мать не перестает кланяться и благодарить… Госпожа Русудан в память… сына… обогатила их… Меня счастливой считают – в доме княгини своя.

– Тогда к княгине Хорешани.

– Нет, нет, благодаря тебе сейчас поняла: напрасно столько лет горем своим надоедала.

– Хочешь, у меня поживи!

– Должна Тбилиси покинуть… сюда больше не вернусь. Нуца… великий грех – убить?

– Врага? Совсем не грех! Вот Моурави, да светит ему факел счастья, столько врагов убил, сколько волос нет на моей голове. И чем больше убивает, тем ярче слава. Даже церковь благословляла, потому врагов церкови уничтожал… Нет, о таком не печалься! В монастыре не поживешь ли, пока сердце успокоится?

– Уже успокоилось. Не люблю монастырь. Но куда еще?

– Тогда в монастырь святой Шушаники пойди, – святая тоже пострадала от мусульман. Там игуменья – моя знакомая, буду в гости к тебе ездить.

Стосковавшаяся по материнской ласке Циала повисла на шее Нуцы… и почувствовала, что не одинока, что есть у нее дом, есть мать, с которой о самом сложном можно говорить без обиняков, сердечно… что она снова простая девушка, как много лет назад.

– Свои драгоценности игуменье отдай, для церкви, – хоть святые… все же богатство любят. Почет высшего сорта получишь. Свое право, девушка, не отдавай, зачем? Бессловесных каждый с охотой обижает… Кто? Кто там?!

В ворота настойчиво стучали. Женщины замерли. Стук повторился. Нуца всплеснула руками:

– Вардан-джан! Его стук! – и стремглав бросилась открывать.

Циала сжалась. Купца она хорошо знала – сколько раз к Хорешани приходил. Но не побоится ли теперь оставить ее в доме? Может, Нуца в погребе скроет?

Но лишь Вардан вошел, по его лицу девушка поняла: все знает.

Ростом! Пресвятая дева, в какой одежде! Арчил! Откуда они?.. И, не в силах сдержать тревогу, вскрикнула:

– Что случилось, батоно Ростом?

– Ничего не случилось. А ты думала, в Тбилиси теперь на своем коне безопаснее въехать?

– Хорошо, пешком впустили, – засмеялся Вардан. – Гурген верблюдов в караван-сарай повел. Князь Шадиман особую охрану дал, из грузин, – персам тоже не доверяет… Моурави прав был, князь так обрадовался мне, еле скрывал: «Теперь, Вардан Мудрый, майдан оживет!» – «Как же, – отвечаю, – как узнал, что ты, светлый князь, в Тбилиси, тотчас из Гурии с товаром выехал…»

– Циала, что уставилась? Подай медный таз и кувшин, у азнаура Ростома на лице не меньше пуда сажи…

Нельзя сказать, чтобы Вардану пришлось по душе присутствие Циалы… На майдане амкары рассказали им о минбаши Надире и отважной грузинке. Но куда денется беззащитная? В доме Дато засада, в доме Ростома – тоже. Поэтому, несмотря на запрещение Моурави, пришлось «погонщикам» сюда свернуть – правда, ненадолго, сегодня ночью должны исчезнуть. Гурген, как лисица, проберется к начальнику Ганджинских ворот. Тоже скрывается, но ему есть где.

И виду не подала Нуца, что заметила тревогу мужа. Она хлопотала с едой и командовала, как полководец. И от ее покрикиваний теплее и теплее становилось на сердце Циалы.

После легкой еды Ростом и Арчил ушли в кунацкую отдохнуть – предстояли бессонные ночи.

И Нуца увела Циалу в комнату дочери, уложила на тахту и, достав из ниши гостевое одеяло, прикрыла девушку и перекрестила.

Отдав дань гостеприимству, Нуца трижды поцеловала мужа, и они озабоченно зашептались. «Что делать? В Тбилиси такой шум от Сейдабада до Гаретубани, словно тысячи вьюков перекидывают. Видно, и ночь никого не успокоит. И то правда, ни один грузин, даже враги Вардана не выдадут их. Ради целости Тбилиси… и своей тоже. Разве изменников на месте не убьет народ?» Дойдя до таких выводов, они сразу успокоились, и Нуца стала собирать в хурджини еду и вино.

Когда совсем стемнело, пришел Гурген с дружинником Арчила. Гурген поведал, что в караван-сарае стража. Амкар Сиуш очень легко нашел трех бедняков: обрадовались заработку; завтра в одежду Ростома, Арчила и дружинника переоденутся, за верблюдами присмотрят. В лавку тоже завтра товар перевезут, сразу закипит торговля. Ни тени подозрения не должно быть.

Вскоре, под прикрытием ночи, пришел бывший начальник Ганджинских ворот. Условившись обо всем с Ростомом, он так же быстро исчез. В хурджини, а также в два мешка запрятали кирки, лопаты, лом, молотки, просмоленные факелы и другой инструмент, необходимый для задуманного.

Ждали полночи. Было неспокойно и томительно.

Тихо вошла Циала. Она клялась, что слышала разговор ностевцев случайно, совсем случайно, и молила взять ее с собой; она выносливая, потому и овладела индусским танцем, а землю копать легче.

Никакие уговоры не помогли. Циала заверяла, что, когда выйдут к лесу, она пойдет в монастырь, никого не станет стеснять и беспокоить.

Ростом пристально вглядывался в девушку: Циала уже не восковая и… даже красивая! Раньше Ростом ее не любил: «как мозоль на ноге!» – и всегда, морщась, убеждал беспечного Дато избавить Хорешани от сомнительного удовольствия… А вот подвиг совершила… теперь помочь хочет… Не легко душу человека угадать… И неожиданно согласился.

Переодетые в изодранные одежды амкаров-каменщиков Ростом, Арчил-"верный глаз" и его разведчик, вскинув на плечи мешки и хурджини с едой, сердечно распростились с хозяевами и тихонько выскользнули из калитки. За ними, закутанная в черное покрывало, следовала Циала, неся хурджини с одеждой, туда же сунула Нуца узелок с ее вещами.


Двумя стенами опоясан Тбилиси. Первая и вторая стены обрываются у берега Куры. В каждой башенке разместилась стража.

Трудно, не разрушив монолитную стену, проникнуть врагу, но если удача ему посопутствует и первая стена падет, то за ней возвышается вторая, более широкая. На ее площадках во время нашествий стоят котлы с кипящей смолой, с кипятком, мешки с песком и угольной пылью, за зубцами скрыты груды острых камней.

В обе стены крепко вделаны железные ворота, на ночь закрываемые замками, толстыми засовами и зорко охраняемые.

Шадиман приказал усилить охрану речных башен, идущих вдоль Куры и Цавкисского ручья, ибо вода всегда обманчива, по ней может плыть и роза, и шипы.

У Ганджинских ворот, расположенных возле восточного подножия крепостной горы, стоял, опершись на копье, сонный сарбаз.

Страшное событие дня взбудоражило персиян. Ужас охватил их, особенно сарбазов из тысячи обезглавленного Надира. Исфаханцы любили своего веселого и храброго минбаши. Любили за щедрое обещание обогатить правоверных в Гурджистане. И нет причин сомневаться, он бы добился у царя Симона разрешения пограбить Тбилиси. А теперь? Пусть Мохаммет поможет хоть целыми вернуться в Исфахан!

Караульный сарбаз беспечно мурлыкал песенку о муле, сорвавшемся с узды. «Нет бога кроме бога!» – восхищался сарбаз. О судьба! Он выбрался из Тбилисской крепости и скоро уйдет в Кахети с Исмаил-ханом. В Кахети можно понять смысл жизни! Там он освободит глупых гурджи от лишних для них вещей, а то его походный мешок набит одними мечтами. А в Картли? Не тронь, не грабь жителей… «Сто шайтанов! Тогда кого же?»

Жалобы караульного оборвал подошедший сарбаз. Он как раз из тысячи Надира. Над ними развевалось знамя, а теперь торчит отрубленная голова. Он полон страха – как вернуться в Исфахан, если в сражениях аллах убережет? Видит святой Аали, решил для храбрости выпить: вот этот бурдюк он отнял у разбойников гурджи, но в нем такое вино, что небо розовым кажется!

Сарбаз налил чашу, выпил и причмокнул. Караульный, продолжая опираться на копье, покосился и облизнул губы. А сарбаз шепотом стал рассказывать, как Надир, никого не устрашаясь, осматривал берег Куры. Презренный татарин, сын сожженного отца, наверно суннит! За поимку золотом наградит Исмаил-хан. Если разыщут, на куски разрубят.

Сарбаз снова нацедил вина и с наслаждением выпил. Потом сокрушенно пожалел, что нечем закусить и в карманах ни пол-абасси. Вновь наполнив до краев чашу, сарбаз спохватился: не хочет ли брат для храбрости выпить, чтобы тень Надира не легла между ними, ведь она теперь без тюрбана! Караульный колебался, радужный цвет вина вызывал жажду, и он, как бы с неохотой, медленно осушил чашу, потом – быстрее – другую и залпом третью. Проклиная Гурджистан, он тоже сожалел, что нечем закусить.

– Наверно, есть у сарбаза, что сторожит соседнюю Речную башню. Но вот имени не помню, – посетовал владелец вина.

– Ахмед! – громко крикнул сильно захмелевший караульный. – Ахмед, да приблизит тебя аллах! На помощь! Торопись!

Почти бегом бросился на зов Ахмед, – неотступно преследовало его желание поймать тюрка и получить обещанную награду. Дома невеста ждет. Говорят, красавица. И, едва добежав с обнаженной саблей, он взволнованно выкрикнул:

– Да поможет аллах правоверным, где тюрок?!

Но, узнав, в чем требовалась его помощь, выругался:

– Верблюжьи хвосты! Зубы старого мула! Еще замок для Речной башни не готов, а ведь оттуда начинается подземный ход! Проклятый мастер, только на завтра обещал! Пьяные ослы, как осмелились без большой нужды срывать с опасного места? Разве не полосуют за это плетьми до смерти?

Два сарбаза испугались и засуетились:

– Бисмиллах! Кто узнает? Хотели угостить друга для храбрости… А гурджи обходят стены и башни, – оправдывался один.

– Слава Хуссейну, завтра будет готов замок для башни и не придется так дрожать, что в нее проникнет враг, – изворачивался другой.

Владелец вина наполнил чашу, почти насильно заставил выпить Ахмеда и зашептал:

– Ночь прохладная, и где-то близко бродит безглавая тень Надира. Ширванский черводар видел, как минбаши, подобно известному пурщику, крался со своей головой под мышкой вдоль стены. Не иначе, как в Исфахан хочет вернуться.

Сарбазов обуял такой страх, что они для храбрости не отказались еще выпить.

Под прикрытием ночи, подхваченный быстрым течением, переправлялся плотик на двух бурдюках. Ближе ко второй стене густой кустарник и деревья скрывали последнюю башенку, туда бесшумно и причалил плотик. Первым выпрыгнул Арчил. Подобравшись ползком, они осмотрели ближайшие кусты, и, убедившись в отсутствии засады, Арчил вернулся и помог выгрузить мешки и хурджини. Оттолкнув плотик от берега, все четверо залегли в кустах.

А владелец вина продолжал рассказывать страшное о мертвецах, которые не желают отдавать свои отрубленные головы, шныряют между домами, ища тайник, куда бы их спрятать. Лучшее средство избавить правоверного от мук – это поймать его убийцу.

В зарослях у Речной башни два раза прокричала сова. Передохнув, вскрикнула еще раз и смолкла. Внезапно сверху раздался вопль:

– Алла! Алла! Поймали тюрка! Гуль! Гуль! Помогите! Одежда хана у него!

Три сарбаза рванулись в темноту. Крики и топот ног доносились явственнее. На стене между башенками засуетилась стража, бегом приближалась к Ганджинским воротам. Вот-вот сбегут вниз по внутренним башенным лесенкам:

– Э-э-э-эй! Ловите! Убегает! Э-э-э-эй! Шайтан! Остановись! Стрелы! Стрелы скорей! Са…ар…базы, ловите! Вот, вот он!..

Владелец вина метнулся влево и пустился наутек по запутанным улочкам.

Лишь вбежав в услужливо открывшуюся калитку, бывший начальник Ганджинских ворот, – так как это был он, – поспешно скинул одежду сарбаза, сунул бурдюк и чашу пожилому амкару Бежану и, оставшись в грузинской чохе, снова вышел на улицу и спокойно направился домой.

Пока два сарбаза кидались на крики о помощи то в одну, то в другую сторону, а всполошенная стража металась по стене, Ростом, Арчил, разведчик и Циала ползком между кустами проникли мгновенно в Речную башню и стали спускаться в подземелье.

Зажженный факел тускло освещал довольно высокий коридор. Ростом подумал, что более трех лет, наверно, трудились шадимановские крестьяне, а разрушить нужно за три дня, и так осторожно, чтобы никакого гула от подземных ударов наверху не было слышно.

Как только прошли расстояние не менее четверти агаджа, вынули кирки, лопаты, лом и, подготовляя обвал, принялись осторожно заваливать подземелье: взрыхлялась земля, вываливались камни, подрубались подпорки.

По мере продвижения вперед Циала оттаскивала подальше хурджини, возвращалась обратно и яростно бралась за кирку, не уступая в ловкости Арчилу. Чем дальше они отдалялись от Тбилиси, тем смелее действовали и успешнее шла работа.

Сильная усталость говорила, что день давно начался. Прикрепив к стене факел, Циала расстелила бурку, приготовила еду и, вынув из хурджини бурдючок, разлила вино.

После долгих пререканий согласились, чтобы первой стерегла спящих Циала. Вынув песочные часы, Ростом велел разбудить их лишь после того, как трижды пересыплется песок.

Но Циала разбудила после пятой пересыпки. «Лучше отдохнут», – решила она. Затем, забрав хурджини, ушла далеко вперед. Как только дойдут до нее, она проснется…

Еще через день вдали блеснул мутный просвет. Но лишь к вечеру они приблизились к овальному выходу, заваленному камнями, через который слабо проникал свет.

Разрушив ход и выбравшись в сплошь заросший овраг, Ростом сразу определил: «Волчья лощина». Лучшего места для начала подземного хода нельзя придумать. Лощина пересекала непроходимый Телетский лес… значит, около четырех агаджа от Тбилиси. А из Марабды враги тоже вышли через подземный ход. Но где обрывается он и в какой овраг или лощину надо пройти, чтобы попасть в «Волчью лощину»? Вот что следовало разведать… хотя… да, жаль, Георгий все равно на Марабду не пойдет… Одно радует: через подземный ход враги из Тбилиси не выйдут, ибо он так исковеркан, что даже кошка с трудом проползет. Вход был обозначен едва заметными знаками: пирамидками из мелких камней и темным крестом, вырезанным внизу, на коре граба.

Ростом с помощью остальных рьяно принялся за работу. Нарезанные стволики орешника, кизила и колючей ежевики заложили в глубину подземного хода, потом привалили камни и так засыпали землей, что он совершенно слился с природным склоном. Уничтожив опознавательные знаки и осторожно состругав крест, они пошли вдоль лощины и к вечеру, выбрав подходящее место, вновь сложили там из мелких камней пирамидки, а внизу, на коре граба, Арчил вырезал точно такой же крест.

Несмотря на протесты, проводили Циалу до монастыря. За эти тревожные дни привыкли к девушке, и прощание вышло теплым, родственным. Арчил шепнул ей: «Если когда-нибудь захочешь, обвенчаемся». Циала отвернулась и заплакала.

Купив в соседнем глухом поселении трех коней, всадники со всеми предосторожностями стали пробираться через леса, овраги и ущелья к родным местам.

В горной деревушке, сверив числа, узнали, что минуло около трех недель, как они покинули Носте.

Читать далее

Отзывы и Комментарии
комментарий

Комментарии

Добавить комментарий