Гарнитура: Тип 1 Тип 2 Тип 3 Тип 4 Тип 5 Тип 6 Тип 7 Тип 8
Размер: A A A A A A

Онлайн чтение книги Ходи невредимым!
ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ПЯТАЯ

Если бы солнце, уподобившись дракону, вдруг вздумало забросать Тбилиси зелеными шарами, или небо, разнежась, обернулось голубым ангелом, – пожалуй, Метехи меньше был бы потрясен.

Когда жалкий кма подошел к воротам замка, стража в гневе хотела оттолкнуть его: и как только осмелился стучаться в главные ворота! Но… что? что?.. Двор замка словно вздыбился, зашумел. Прибежал гостеприимец.

– О Сакум! Первый советник владетеля мелик-атабага Лорийского! Лучше бы я ослеп, чем… А может, нарочно так пожаловал, для тайного разговора? В стороне шептались слуги:

– Еще недавно как надменно въезжал этот самый советник в Метехи! Сколько кораллов, позолоты, чеканных украшений сверкало на берберийском скакуне!

– А одежда из атласа, а обувь из сафьяна… Разве не уравнивали советника с самим владетелем!

– А пять телохранителей, точно высеченных из камня, пять воинов, точно с картины страшного суда, разве не охраняли подарки царю, Хосро-мирзе, Иса-хану и князю Шадиману?

– Два оруженосца, словно патриарха в собор, вели советника под руки по лестнице, спешно устланной ковром. Один оруженосец в вытянутой руке нес, как крест святой Нины, его золотую шашку, осыпанную эмалевыми цветами. На низкие поклоны не отвечал советник Сакум…

И вот, жалкий, ободранный, украшенный липкой грязью, еле живой предстал советник Сакум перед Хосро-мирзой, боясь сесть, чтобы не запачкать арабский табурет.

Порывисто войдя, Шадиман так изумился, что чуть не вскрикнул: «Что за шутовство? Неужели влиятельный советник только под видом нищего мог пробраться ради тайного дела?» И, обернувшись к чубукчи, приказал:

– Для гостя бархатное кресло из моего покоя!

Несясь по сводчатому коридору, чубукчи недоумевал: никому, даже знатному Липариту, не предлагал князь любимое кресло, в котором отдыхал, услаждаясь холодным вином, фруктами и своими мыслями…

– А разговор! Помнишь, Гульшари, разговор?! – бегая по комнате, Андукапар сбросил пояс, потом скинул куладжу.

– Может, князь, совсем разденешься? – насмешливо пропела Гульшари. – Сами виноваты: каждого ворона за орла принимаете!

Но Андукапар, ничего не слушая, продолжал метаться:

– Помнишь? Помнишь? Какой гордый, заносчивый был Сакум? Еще бы, он и его владетель уже стянули петлю вокруг бычьей шеи Саакадзе. Клялся: в Лоре отборная тысяча тебризцев, озверелых, как янычары… Все, решительно все было готово, чтобы оборвать последний вздох хищника…

– Почему же не оборвали? – Гульшари деловито подула на рубин кольца и потерла бархаткой.

– Почему? – Андукапар ощутил непреодолимое желание выбросить бархатку за окно. – И твоему рубину должно быть ясно, что для охлаждения пыла соседних турецких пашей необходимо было участие сарбазов… Иначе, – опасался атабаг Лорийский, – Турция не только за морем: может вмешаться. Стамбульский вор умеет подстерегать плохо спрятанное.

Гульшари разразилась уничтожающим смехом:

– И сейчас без улыбки не могу вспомнить: три дня торговались, даже от меня скрыли! Может, теперь скажешь, правоверный, на чем договорились?

– Теперь эта тайна вот для того паршивого воробья, который другого места не нашел, как на твоем подоконнике оставить свой навоз…

– А где Сакум оставил свой навоз после двухдневного пира в его честь?

– Клянусь, у Шадимана в голове, – ибо, по змеиному замыслу, должен был прискакать рыжебородый гонец с ответом о согласии мелик-атабага на тысячу сарбазов с лучшим минбаши. Перед тем зазнавшийся владетель требовал прислать ему на помощь не меньше двух тысяч…


С креслом в руках чубукчи застыл на пороге.

– Кто? Турки?

– Нет, Саакадзе!

«Странно, – подумал Шадиман, – словно даже стены покраснели, никогда раньше такое за ними не замечал», – и гневно прикрикнул на чубукчи:

– Сюда! – Опустившись в поданное кресло, сверкнул глазами и прошипел: – Вот какую радостную весть ты притащил нам, прыгая по болотам и ползая по оврагам?!

Маленькие плутоватые глазки Сакума вспыхнули злобой. Он тоже вспомнил свой недавний въезд в Метехи и как-то весь подался вперед, сжал кулаки и прохрипел:

– Пыль и грязь – не фамильная ценность, серная баня смоет. Я – советник, раньше надо выслушать…

– Как, к серной бане гнал тебя Саакадзе?!

– До меня дошло, что однажды возвращался с неудачной охоты на барса один родовитый князь, обильно поливаемый мутным соусом из дождевых капель, ибо небесный повар принял его за пережаренного фазана. А когда родовитый долетел до своего гнезда, то и птенчика там не оказалось…

– Да поможет тебе аллах просветить смиренного Хосро. Что еще дошло до советника, пока он из жирного барана превращался в общипанного петуха?

– Еще дошло, царевич из царевичей, что первое посещение одного высокорожденного Георгием Саакадзе пришлось как раз в то утро, когда у богоравного из конюшни последний слуга вывел на продажу последнего коня… Раньше надо выслушать…

– Если до тебя больше ничего не дошло, то думай о настоящем, ибо сказано: дешевле верблюжьей слюны стоит заносчивость, исходящая из опустошенного бурдюка… Говори! И не стой! Ибо если табурет нельзя будет отмыть в серной бане, то сатана не воспретит подарить его слуге.

Как пойманный в капкан, озирался Сакум: неужели это с ним так обращаются? Не эти ли лисицы лебезили перед ним, распустив льстивые слова, как пушистые хвосты? Разве не они хвалили его за советы и действия, обогатившие владетеля Лоре? А как перед Сакумом, знатным и могущественным, трепетали пригнутые им к земле подданные владетеля Лоре! Каким богатством сверкал его дом!.. Сакум опустился на подставленный чубукчи табурет и внезапно ощутил, что его былой блеск безвозвратно потерян, он лишь жалкий проситель… И потянулись слова его нудной, серой нитью.

– Сначала рыжебородому лазутчику во всем сопутствовала удача. Притворившись больным, – так Сакума уверил рыжебородый, – он стал следить за берлогой хищника. Все высмотрел верный лазутчик: в замке двести дружинников, почти половина без коней. Стены хотя и высокие, но что для владетеля Лоре недоступно?! Сам Саакадзе куда-то скрылся со своей сворой, очевидно готовится к осаде Тбилиси: как хвастал младший сын Саакадзе. И вдруг не на Тбилиси, а на Лоре бросил сатана своих головорезов, и не двести, а две тысячи. Но Лорийская крепость, окованная железом, как ястребиное гнездо, нависла над лесистыми, а частью безлесными высотами. Можно еще прорваться на замкнутую поляну, примыкающую к подножию крепостной горы, но никак не вырваться: поляна пристреляна, и там царствует смерть. Владетель смеялся: пусть десять дней попрыгают, пусть повоюют у моего порога, охрипнут, а за это время Хосро-мирза минбаши с пушками пришлет. От воя и визга «барсов», от ударов в сатанинское дапи жители в ужасе затыкали уши и метались по улицам, не зная, кого молить о помощи… Уже ночь побледнела, когда, наконец, – как тогда условились в Метехи, – у южных ворот громко пять раз прокричала кукушка. И сразу по ту сторону стены раздались вопли: «Назад! Спасайтесь! Персы! Пушки везут! Пушки!» И такой конский топот, такое ржание потрясло воздух, что владетель не только уши – глаза зажал. Наверно, поэтому и крикнул неосмотрительно: «Открой, Сакум, скорей ворота. Пожаловал сам Иса-хан с грозными тысячами. Еще бы! Он лично хочет изловить ностевского зверя с его хвостовой свитой. Не следует и нам фазанить. Немедля отправь в погоню за „барсами“ наше войско, ибо шах Аббас за поимку хищника одарит и меня и тебя!» Но лишь только по моему приказу открылись ворота, в них лавиной хлынули проклятые саакадзевцы… Едва я успел кинуться к владетелю, как следом ворвался сам «барс». Раздумывать было не время. Через тайный ход я и владетель Лоре, отважный мелик-атабаг, бежали к горным расселинам. О, горе нам! Саакадзе пленил жену и детей владетеля! Город Лоре разграблен и разрушен. «Сундук пошлин», наполненный золотом и серебром, тоже захвачен разбойниками. Особенно свирепствовали оборванные ополченцы. Откуда он их столько взял?! И мой дом дотла разграблен! На моих же коней взвалили сундуки, ковры, посуду, шелковые одеяла. Тащили все, что под руку попадалось. Кричали: «Трофеи! Трофеи! Все берите!» Унесли даже алый бархатный нагрудник, который я сам отнял у шемахинского караван-баши. Подбитый ватой, этот нагрудник для большей крепости был обит золочеными гвоздиками и предохранял не только грудь, но и затылок. Я счел недостойным прикрывать эту часть головы и спасался скачками. О разорении Лоре рассказал позднее, не скрывая истины, догнавший меня у ворот Тбилиси тот самый рыжебородый лазутчик, который удостоился получить от вас пояс с тайным запором. Да будет над тобой благожелательное небо, Хосро-мирза, окажи помощь нам, вырви из лап «барса» семью владетеля! Ты храбр, как лев, тебе сопутствует удача!

– Не пой соловьем! Храбрость тут ни при чем! – оборвал Хосро льстивую речь. – Ты уверен в своем рыжем шайтане?

– Я?! Да станет мне свидетелем мой ангел, я и сейчас доверяю ему свою жизнь! Пояс он передал мне целым.

– А не потерял ты и пояс, как и нагрудник?

– Нет, доблестный Хосро-мирза, я сохранил его, как и твое распоряжение… Позволь продолжить о рыжем шайтане: дом его тоже чуть не растащили, и только потому уцелел, что жена догадалась крикнуть: «Эй, рыжий сатана! Почему из ада не вызовешь свое войско?» Тут веселый «барс» расхохотался и говорит другим: «Оставим этот дом в покое, он достоин нашего снисхождения, а его жена, наверно, кудиани, если нас не испугалась. Э… э!.. Красавица, передай рыжему сатане, пусть меньше шляется около азнаурских владений, иначе остаться ему без хвоста, а заодно и без рогов!» Бедный мой лазутчик, трясясь от страха, вынужден был выслушать все насмешки, спрятавшись в стенной нише, а когда, слава богу, снова настала ночь, выскользнул через собачью лазейку из Лоре и сломя голову, не замечая Шулавери, кинулся в Тбилиси.

Сакум продолжал униженно вымаливать помощь владетелю Лоре, пострадавшему из-за верности шах-ин-шаху.

Но не до того было Хосро-мирзе, все мрачнее становились его мысли. И Шадиман торопился отделаться от назойливого просителя. Снова вызвав чубукчи, он приказал проводить советника в дом азнаура Дато Кавтарадзе.

Хосро передернулся: «Бисмиллах, в дом прекрасной Хорешани! Может, там остались ее любимые сосуды для цветов? Может, мантилья небрежно брошена на тахту?..» И Хосро холодно оборвал:

– Дом азнаура Дато мною занят.

Шадиман хотел возразить, но, взглянув на упрямые скулы царевича Багратида, промолчал.

– Может, светлый князь, – чубукчи низко поклонился, – проводить советника в дом ностевца Даутбека: тоже просторный, с длинноносым драчуном занимал.

Но мысли Шадимана уже были далеко: всеми мерами надо отвлечь тбилисцев от опасных разговоров.

А Сакум все тянул просьбу – помочь владетелю Лоре вернуть семью.

Оценив в советнике свойство породистого мула – лягаться, даже будучи взнузданным, Хосро-мирза приказал чубукчи приготовить Сакуму одежду, коня и марчили и посоветовал ему отдохнуть, обещая подумать о помощи…


Кто первый оповестил? Кто обронил, словно искру, слово, упавшее в самую гущу майдана? Неизвестно. Но тотчас восторженные возгласы: «Ваша! Ваша победителям!» громом ударили в стены Метехи.

– Всеми мерами! – кричал Шадиман.

– Где? Где рыжий сатана?! Пусть повторит весть о победе азнауров над Лоре! – злорадно потирал руки амкар Сиуш.

И рыжего сатану хватали, тащили в духан, угощали, одаривали, заставляя без конца излагать подробности разгрома Лоре.

Приверженцы Шадимана, Хосро и царя Симона держались отдельно, нащупывая на поясах кинжалы. Им преувеличенно вежливо кланялись приверженцы Саакадзе, похлопывая по кинжалам, висящим на поясах.

Внезапно глашатай огорошил майдан новостью о празднике для горожан на аспарези. Будет джигитовка!

– Бежан, выпьем!

– Выпьем!

– Роин, выпьем!

– Выпьем!

– Будет состязание в лело, будут для женщин танцы!

– О!.. О Эсабер, выпьем! Чей праздник – того вино!

Внезапно на площадь майдана ворвалась группа с зурначами. Образовали круг, и два марабдинца, оголенные по пояс, схватились в отчаянной борьбе.

Гогот. Шум. Подзадоривающие крики:

– Э-э! За живот хватай! Ого-го!.. Бросай, бросай Сакума!

– Хо-хо-хо!.. Владетеля тоже бросай!

– Вай ме!.. Кто внизу ляжет?

– Владетель Лоре!

– Хо-хо-хо!.. А сверху кто?

– Победитель!

Озлобленные марабдинцы предпочли исчезнуть с майдана. И тотчас снова заиграла зурна. Какие-то гуляки, с бурдючками под мышкой, горланя и распевая хвалу царю Симону, угощали всех красным вином.

– Пейте, люди! За царя царей!

– Эго-го!

– Ваша, ваша победителям! – хватая чаши, орали развеселившиеся подмастерья.

– Ваша! Ваша Хосро-мирзе! – провозглашали приверженцы Метехи.

– Победа! Победа Георгию… – увидав начальника гзири, Сиуш закончил: – …Победоносцу!

И с хохотом подхватили молодые амкары:

– Победа – победоносцу!.. О-о, Бакар, выпьем!.. Э-э, Сумбат, выпьем! Вы-пь-е-м!

– За кого, ишачий сын, пьешь?! – заорал начальник гзири.

– Непременно за победителя, батоно гзири!

– За какого победителя, ишачий хвост?!

– Как за какого? Разве в Картли нет победителей?

– Ваша! Ваша, батоно гзири!

– Чтоб длинный черт подавился таким весельем! – угодливо крикнул приверженец Шадимана.

– Как ты сказал?! – начальник гзири угрожающе придвинул коня.

– Хорошо Реваз сказал, – подхватил приверженец Хосро-мирзы: – Слезы в чашу сами падают…

– Уксусом в горле вино свертывается! – выкрикнул третий, подымая пенящуюся чашу.

И наперебой группа гуляк разразилась криками:

– Правду! Правду сказал Сумбат!

– Черту на ужин победителей!

– Ваша! Ваша тому, кто явился, облепленный грязью!

– В яму ишачьих прославителей! – под хохот толпы надрывался осатанелый начальник гзири. – Э, гзири, ломайте плети о спины свиней!.. Чье вино пьете, дырявые шкуры? Уксус? Попробуй перец, верблюжий помет!

И на спины ничего не понимающих приверженцев царя посыпались удары плетей.

Хохот захлестывал майдан.

– Победа! Победа начальнику гзири!

Под неистовый свист амкаров, под свист нагаек гзири кричал озорной подмастерье:

– Где? Где рыжебородый сатана?! В духан, друзья! В «Золотой верблюд» тащите гонца радостной вести!

– Выпьем! Выпьем!

– Выпьем, Сиуш!

Вардан усмехнулся и, прикрыв дверь своей лавки, сел за стойку. И он немало способствовал веселью майдана, но осторожность – аршин, отмеряющий бархат. Не то, чтобы ему было безразлично происходящее или бы он надеялся на приход покупателя, но, по совету Нуцы, держался в стороне: по ее мнению, в подобных случаях лучше ложиться посередине тахты, – пусть те, кто ляжет по бокам, тянут каждый к себе одеяло, все равно тепло достанется догадливому… "Неужели Хосро и сейчас не выйдет из-за прилавка Метехи отмерить азнаурам десять батманов пороха за Лоре? Похоже, что нет. Все царство Симона в одном Тбилиси замкнулось. Князья ворами о Метехи пробираются, больше ради милостей шаха Аббаса рискуют. А Моурави? По всей Картли скачет его конь! Если кто из князей слишком дерзко высунет уши из своего замка, Моурави одним взмахом шашки загонит обратно. Нуца права, это настоящий царь! Эх, Моурави, Моурави, почему не прислушался к желанию народа? Почему отверг мудрый совет старцев гор? А может, сейчас нападет и освободит нас от мусульманского рая? Нет, не подвергнет Моурави опасности жителей. Едва к стенам приблизится, сарбазы радостно ринутся грабить город. Прав Моурави, и так Тбилиси освободится. Царство – не лавка, не может долго царь в одном городе торговать обещаниями милостей шаха Аббаса. А правда, что «барсы» переодели дружинников в русийское платье? Любит Моурави путать мысли врагам. Умная Нуца, видя мое беспокойство, сварила гозинаки и отнесла смотрителю царских конюшен… Арчил тоже умный – догадался, для кого готовлю караван сведений, тайком рассказал: «Пожелтел Хосро-мирза, узнав о новом нападении Моурави на селение Лиси. И стоило – совсем рядом, два агаджа от Тбилиси. Из тысячи сарбазов минбаши спас только триста. А в Цадарети? Не успел стоявший на страже сарбаз крикнуть: „Непобедимый!“, как юзбаши с сарбазами, бросив награбленное, в ужасе разбежались». Уменьшив еще на пол-аршина голос, Арчил такое отмерил Нуце: «Не решается царевич Хосро рассылать кизилбашей для сбора еды… А кормить надо?..»

– …Не время торговать!.. Пануш-джан, угощаю, люля-кебаб! Выпьем! Выпьем!..

Вардан теснее прижался к стене. Голоса, шумные, задорные, то удалялись, то приближались. Опасно, но если не я, Вардан, дам знать Моурави о Тбилиси, тогда кто?

Скрипнула дверь. «Нездешний», – определил Вардан вошедшего, оценивая в четыре пятака старенькую рясу.

– Недорогую парчу? А разве парча сейчас не дороже человеческой жизни?

– Да защитит меня святая матерь, такая и даром не нужна!.. Сотворил господь человека по подобию своему…

– Масхара! Ты как смеешь смеяться?! – орал за дверью начальник гзири.

– Ваша! Ваша, батоно гзири!..

– …и жизнь его да возвысится над суетой сует, – продолжал, несмотря на шум улицы, священник.

– Хорошие слова, божьи, говоришь, но время сейчас скорее для рыка каджи.

– Веруй, сын мой, веруй – и придут к тебе…

– …тащи, тащи в «Золотой верблюд»!.. Го… го… го!..

– …"Все от Савы приидут, носяще злато, и ливан принесут… и дом молитвы моея прославится…"

– Э, Гурген-джан! Что, как столб, стоишь? Пойдем выпьем!

– Где наш староста? Где Вардан-джан?.. Что?.. В лавке?! Не время торговать!..

– Из далекого места изволил прибыть, преподобный?

– Из Самцхе-Саатабаго.

Вардан насторожился.

Внезапно ватага подмастерьев ворвалась в лавку:

– Выпьем, Вардан-джан, не время торговать!

Увидев священника, рванулись к нему:

– Благослови, отец, веселое вино! Выпьем!

Наполнив две чаши, поднесли Вардану и священнику:

– Мравалжамиер!.. Таши! Таши!

Кто-то пустился в пляс. Притворно хмурясь, Вардан подбородком кивал на священника. Ватага с выкриками «таши! таши!» вывалилась из лавки. Вардан, будто от досады, поморщился и поплотнее прикрыл дверь.

– Наверно, серьезное дело, отец, имеешь, раз так рискнул… Не для всех здесь ворота без скрипа отворяются…

– Дщерь князю Шадиману привез и письмо к нему от благочестивой госпожи Хорешани. Осенило ее дар уготовить церкви. Изрекла чистыми устами: "Нет благолепия в служении, если ряса не отвечает величию неба… и дерзаю думать, богу смиренная молитва во всякой одежде угодна, но прекословить не решился.

– Удостоился и я знать добрую княгиню Хорешани. Жаль, за азнауром замужем… долго ее отец, князь Газнели, не смирялся.

– Суета сует! Лучше азнаурского не создал господь сословия, – врагов Христа сражают. Да ниспошлет господь бог им удачу!..

– Э-э, люди, на аспарези спешите! – надрывался глашатай.

– Такое, отец, не советую здесь громко говорить, можешь себе повредить.

– Истинно, жизнь моя в божьих руках. Правду никто не принудит сокрыть… Уразумел я, нет у тебя дешевой парчи.

– Пусть у врагов Христа ни дешевой, ни дорогой не будет!

Вардан запер на задвижку дверь, вышел в темный чуланчик, открыл ключом нишу и, выбрав три куска парчи, вернулся к прилавку. Под доносящиеся крики и чьи-то вопли священник с восхищением смотрел на переливавшуюся золотом и серебром парчу:

– Благодать господня! Умудрил людей вездесущий сотворять подобную красоту! Но, мой сын, богатство сие не мне предназначено…

– Еще цену не узнал, отец, уже недоволен… Парча стоит ровно половину монет, пожертвованных княгиней Хорешани…

Немало удивился священник, узнав стоимость парчи: действительно, можно вернуть княгине почти четверть полученного. Он сказал об этом Вардану как раз в тот миг, когда купец со вздохом вычислял убыток от этой продажи.

«Но Хорешани направила ко мне не в меру честного священника, – размышлял Вардан, – значит, еще поручение есть. Все же с ним осторожность, больше, чем с мошенником, нужна, – слишком открытый». И Вардан равнодушно спросил, не имеет ли еще какие-либо желания служитель неба.

Обрадованный вопросом священник переждал, пока мимо дверей не промчалась ватага орущих подмастерьев, и извлек из кармана рясы свернутый платок.

Вардан и бровью не повел, но был ему слишком хорошо знаком орнамент осколка. "Следовательно, Моурави знак посылает, что получил кальян и еще нуждается в сведениях о тбилисских делах. Знает ли священник об этом? Нет, робко просит достать кувшин такой же расцветки… «Сам нигде не нашел…» Еще бы!

– Твоя правда, отец, я всех знаю, может, и помогу. Но почему только такой расцветки? Можно лучше найти.

– Нет, нет, сын мой, не ищи лучшей! – священник, краснея, путано объяснил: – Разбила она… и непременно такой просила отыскать…

– Отыщу… Долго пробудешь здесь?

– Князь Шадиман сказал, после вторичной беседы отпустит… Еще надеюсь сподобиться святого отца лицезреть… Вот, сын мой, хула с твоих уст сорвалась на азнауров, а благодаря им церковь моя первой стала.

– Об этом, отец, тоже советую не рассказывать, особенно у святого отца… Царю не покорны – значит, враги. Наверно, тебя будут спрашивать о… о жизни Саакадзе…

– Если спросят, не оскверню уста ложью.

– Прошу, отец, – взмолился Вардан, – никому не рассказывай, что у меня парчу нашел!.. Узнают в Метехи, княгини потребуют на каба себе, а цену половинную платят, убыток мне большой… лишь для церкови решил эти три куска держать… Я отмерю тебе, отец, сколько сторговал… Но советую взять вместе с кувшином – в день, когда покинешь Тбилиси.

Священник заверил, что поступит по совету купца, и, немного помявшись, попросил помочь достать ему казахскую плетку для…

Не дослушав, Вардан поспешно открыл дверь:

– Э-э, Гурген!

Нехотя оторвавшись от подмастерьев, в десятый раз передававших подробности боя в Лоре, слышанные от рыжебородого сатаны, Гурген вошел в лавку с пылающими от удовольствия глазами. Поклонившись священнику, он внимательно выслушал многозначительный приказ Вардана:

– Понял, Гурген, какой товар нужен?.. Пусть Сиуш лучшую плетку сделает. Скажи: из Самцхе-Саатабаго служитель церкви прибыл… Должен угодить… рукоятку из слоновой кости пусть ввинтит…


Через серебряные нити занавески и цветную синель проникло утро, скользнуло оранжевой полоской по полуоткрытым деревянным створкам, где хранилась лечаки, по бохче – атласному платку, расшитому золотом, по небрежно брошенным на табуретки изумрудным шальвари, кинуло блики на маленькие сафьяновые коши, заиграло бисерными кисточками малиновых подвязок, подкралось к несмятому покрывалу, белизной глади соперничающему с ледником, и коснулось полуопущенных густых черных ресниц.

Магдана с трудом открыла глаза и, недоуменно озирая опочивальню, резко приподнялась на локтях. Под узорчатой кисеей рубашки неровно подымалась девичья грудь. Грустная улыбка тронула уголки губ Магданы, и она ладонью заслонилась от яркого света, словно стремилась сберечь какие-то сладостные видения.

В тревожном, несбыточном сне ей привиделось Самцхе, окруженное лесисто-зелеными склонами, которые отражались в горных недвижных озерах, окаймленных темно-красными скалами. Из окон замка неслись призывные звуки чонгури, и с голубым отливом розы, в такт чарующей музыке, нежно шуршали у ног Магданы. И Даутбек, в ослепительно белой куладже, ласково нашептывал ей искрометные слова любви и указывал на гору, покрытую соснами, которая величественно расступалась, открывая безбрежный простор незнакомого мира. И оттуда широко струилась будоражащая сердце свежесть, подхватывала Магдану благоуханной волной и уносила в сверкающую неземную даль…

И вдруг пробуждение… И сразу вспомнился отец, изысканно проводящий выхоленными пальцами по волнистой бороде и надменно взирающий холодными, как стекло, глазами. Кому же она здесь нужна? Отцу? Но он едва удостоил ее советом выбрать достойного мужа в Метехи, если она не желает очутиться в Марабде.

А Гульшари не преминула подыскать «достойного», ибо царский замок, что бы ни случилось, должен, как повернутое роком колесо, продолжать вертеться… Так думала Гульшари, и не ошиблась.

Молодые князья, рискуя попасть в плен к «барсу», устремились через горы, балки и леса в Тбилиси. Жениться на дочери всесильного Шадимана, взять за красивой княжной богатое приданое, удостоиться милости шаха и благосклонности Хосро-мирзы, а впоследствии заполучить владение Марабду… Стоит рискнуть!

Особенно рьяно добивался согласия Шадимана князь Гуриели, двоюродный брат светлейшего владетеля Гурии. Он был достаточно молод и достаточно красив. Но Магдана без отвращения не могла смотреть на его большие выпуклые глаза, и походка его напоминала ей поступь рыси.

Задобренная дарами князя, Гульшари добивалась согласия Шадимана на столь выгодный брак.

«Пусть будет пока туман», – решил Шадиман и, не говоря ни да, ни нет, затягивал решение, но всячески старался, чтобы весть об этом сватовстве дошла до Саакадзе: «барс», кажется, все еще мечтает о союзе с Западной Грузией.

Напрасно Магдана умоляла Гульшари избавить ее от ненавистного гурийца, напрасно, поборов страх, рискнула просить отца. Гульшари гневно заметила, что пребывание вблизи непристойной Хорешани испортило вкус княжны Бараташвили; а Шадиман, даже не дослушав, заявил: «Как я пожелаю, так должно быть! Знатный муж навсегда отучит дочь Шадимана от дружбы с врагами царства, азнаурами!»

Магдана не находила себе места, то подолгу просиживала у овального окна, придумывая самые фантастические способы избавления от навязчивого жениха, то без конца осматривала подарки игуменьи Нино, казавшиеся раньше такими странными: вот кисет с марчили, плоский дорожный кувшин, наполненный целебным монастырским вином, узенький нож для выскабливания известки между камнями, вот черная мантилья, которую надевают монахини во время поездок, кремень и восемь толстых восковых свечей.

Подробно, придерживаясь рассказа Зугзы, игуменья описала подземный ход, берущий свое начало из покоев бывшей царицы Мариам: стоит надавить золотой мизинец – влахернская божья матерь услужливо поворачивается вправо, пропуская в узкую потайную комнату.

В этих покоях, где обитали издавна поколения цариц династии Багратиони, расположилась Гульшари, и сюда под разными предлогами зачастила Магдана, простодушно прося совета княгини в выборе ожерелья или слов, с которыми должна обращаться к родным возлюбленного жениха. Охотно просвещая «глупенькую», Гульшари не замечала пытливых взглядов Магданы, бросаемых ею на икону. Нет, мысли Гульшари парили в золотых облаках: молодые после венчания останутся на год в Метехи… Значит, и много знати… И хотя Шадиман медлит с ответом, но гонцы скачут во все замки, призывая на торжественный съезд.

Воспользовавшись пребыванием Саакадзе в Самцхе-Саатабаго, прибыли Цицишвили, Палавандишвили, Джавахишвили. Колесо продолжало вертеться, и упоенная шумом Гульшари послала молодого князя Качибадзе в Твалади. Но никакие посулы не прельстили царицу Мариам: «Разве можно без ужаса вспоминать ее рабство в Метехи?»

Гульшари решила насильно приволочь старую «сову», угрожая отнять Твалади. Мариам бросилась за помощью к Трифилию. Церковь вмешалась. В Метехи от католикоса прибыл епископ Афанасий. Озабоченный Шадиман поспешил к Хосро-мирзе. Через два дня в Твалади отправился гонец царя, он привез Мариам дары: кисет с золотом, волосоуборочные булавки с бирюзовыми голубками и пожеланиями здоровья царице. А высочайшее посещение Метехи зависит от самой царицы Мариам. На радостях Мариам отправила Симону ответный подарок: шкатулку с золотой змеей, некогда, при ее отъезде из Метехи, преподнесенную ей Шадиманом. На атласном свитке Мариам начертала:

"Царь царей Симон, от начала

Багратидов Второй!

Меч величия и хранитель славы!

Да будет над тобой голубое небо, но бойся змей!

Согретые в твоем замке, они возжелают свернуться на твоем троне.

Приложила руку царица цариц Мариам,

из династии Багратиони".

В другое время Гульшари разразилась бы бранью, но она смертельно боялась Хосро-мирзы, а это он сунул нос не в свое дело. Родственница, видите ли! А о блеске Метехи перс не заботится. А какой блеск, если нет ни одной настоящей царицы, которой бы она, Гульшари, могла повелевать… Хорошо, царевич Вахтанг прибыл. Обещает и Эмирэджиби…

Узнав об огорчении «прекрасной княгини», Хосро после некоторого колебания решил исполнить ее просьбу и сам пригласил Липарита с семьей.

Убеленный сединами князь принял это приказание и, к восторгу Гульшари, прибыл со всеми домочадцами, – прибыл открыто, не прячась по оврагам и лесам. Вначале был задан большой пир, потом малый – только для молодежи, потом «мусульманский» – лишь для женщин.

Гульшари постаралась затмить всех нарядами и украшениями, а ее зрелая красота снова, как некогда, слепила старых и молодых, и они старались не замечать ее коварства. Не переставала радоваться Гульшари: наконец Метехи опять засверкал, и этот блеск дала замку она, сестра царя Картли!.. А Симон?.. Он тоже повеселел: женщины к нему благосклонны, а мужчины льстят и преклоняются.

Но не ослепил этот блеск ни Шадимана, ни Хосро – они все напряженнее прислушивались к пустому шуму колеса…

Князья веселились, но ни один не предложил царю свои дружины для подкрепления царского войска. А когда Шадиман сам об этом вкрадчиво заговорил, владетели единодушно принялись заверять, что они готовы всем жертвовать ради царства, но теперь, увы, крайне обеспокоены защитой своих замков, ибо народу мало, корма лошадям в обрез, живут как на качелях: вот-вот Саакадзе нагрянет и перевернет качающихся вверх ногами, а царство никакой помощи не в состоянии оказать.

– Раньше, когда Саакадзе был Моурави, – вдруг выкрикнул Липарит, – царство владело лучшим войском, а теперь? Разве на сарбазов можно положиться? Одно знают – грабить! Для защиты от них тоже нужны дружины. А Ксанские Эристави? А Мухран-батони?

Изумленно смотрел Джавахишвили на смелого князя: он один высказал общую мысль…

Давно так тревожно не проводил Шадиман ночь – то зарывался в подушки, то вскакивал и подбегал к окну, то залпом выпивал чашу за чашей, – но сон бежал от ложа, гонимый тяжелым раздумьем. "Что случилось с жизнью? Вот сбылось желание – он вновь в Метехи. Но разве это царское жилище? Караван-сарай: кто ни приползет – всем рады!.. Хотел для блеска вернуть старика Газнели – отказался, говорит: внуку вреден воздух Метехи… А разве поручусь, что напрасно князь опасается Гульшари? Часто недоумеваю: откуда столько яду в красном сосуде? Очи – звезды напоминают, а язык – осиное гнездо… Хотел я своего царя… но разве Симон – царь?

Ни одной мысли в голове под короной. Хотел княжество объединить… но разве это прежние князья? Скрытны троеликие, ничем не хотят помочь не только царству, но и себе… Слепцы! Не видят, что Саакадзе раскачал колонны их сословия, вот-вот рухнут. А они мечутся, не зная, к какому царю выгоднее пристать… Гульшари гордится, думает, собрала для царя букет князей! А они съехались, чтобы пронюхать, прочен ли Тбилиси… Побряцают языками, опустошат бурдюки вина и снова разбегутся по замкам. Андукапар половину своих дружин оставил охранять замок Арша, половину слил с отрядом телохранителей и держит в Метехи. Видно, правда: когда куладжа изнашивается, ничем ее не обновишь. Еще как будто совсем новая, но уже чуть протерся бархат и мех потускнел. Хотя для чужого взгляда еще незаметно, но хозяин знает – скоро бросить придется… А дальше?.. Может, персы уйдут и снова оживет Картли? А Саакадзе – тоже снова оживет? Вот если бы сговориться с ним, вместе бы возродили блеск царства, воссоздали мощное войско… Самый близкий моим мыслям, и самый далекий… Нет, не сговориться нам ни на чем. Рваная чоха – недруг бархатной куладже. А что, если колесо, ускорив кружение, скатится в пропасть! Иса-хан собирается напасть на Среднюю Картли, но когда?.."


Не успел Хосро-мирза как следует открыть глаза, Гассан в радостном волнении поторопился рассказать виденный им сон: будто царевич перелез через ограду в чужой виноградник, но какую бы кисть ни сорвал, все оказывались кислыми; устав искать созревшие, мирза перелез обратно в свой виноградник и стал как вкопанный, полный изумления, ибо грозди винограда оказались золотыми…

Видя задумчивость мирзы, Гассан придвинул к ложу низкий столик, поставил чашечку крепкого кофе; подумав, придвинул дорогую вазу – на случай, если мирзе захочется швырнуть в Гассана чем-либо потяжелее, чем чашечка… Но мирза молчал. Тогда Гассан принялся клясться, что милость шах-ин-шаха ждет Хосро-мирзу в Исфахане…

«А может, старый обманщик соскучился здесь и нарочно такой сон увидел? – Хосро пристально посмотрел на опечаленного целостью вазы старого гебра. – Нет, мой Гассан ни разу не видел сна, ничего для меня не предвещающего». И Хосро снисходительно пообещал: если в Исфахане его встретят с золотым виноградом, то он, Гассан, получит затканный бирюзой халат, который каждый день, вот уже два полнолуния, не устает примерять… Довольный замешательством слуги, мирза погрузился в раздумье:

«Гассан прав, надо уходить, но разве Саакадзе побежден? А посмеет ли кто, имеющий на плечах только одну голову, предстать перед шахом, не выполнив его повеления? А вдруг иверская божья матерь… О шайтан, не путай меня! Я хотел сказать: святой Аали начертал в книге судеб – быть Саакадзе Непобедимым… Видит… О Мохаммет, что сегодня со мною? Конечно, видит аллах, а не бог, что способ бешеной войны приносит Саакадзе большие победы, а персидскому войску большой урон… Минбаши нередко приходится самим уничтожать взбесившихся, коней и… даже сарбазов… Во имя Иоанна Крестителя… Хуссейна, хотел я сказать… Думаю, все равно, раз святые сами на язык просятся. Но не птица же Саакадзе – не может перелетать из Самцхе к дорогам Кахети и одновременно вести войну по всей Грузии. Значит, единомышленников у Непобедимого больше, чем предполагает Шадиман… Иса-хан не сегодня-завтра ринется в Среднюю Картли. Не опасно ли и мне медлить? Но действовать придется подобно смерчу: налететь, уничтожить и исчезнуть!.. Но да подскажет разгром Лоре осторожность… Хуже будет, если от кислого винограда Картли у меня разболятся зубы…»


Хосро с этого и начал беседу с Шадиманом и Иса-ханом: или решающая война, или уход в Иран… Уход? Нет, это не улыбалось сейчас Шадиману: раньше завоевать у Саакадзе Картли, а потом да будет им гвоздем дорога! Нет войска? Из Кахети нельзя вывести? А на что подземный ход? До Марабды через балки проведут опытные марабдинцы, а из замка до Тбилиси путь уже испытан Хосро-мирзой. В Кахети войска больше, чем нужно, ведь неизвестно, выберется ли Теймураз из Имерети. А у Саакадзе хвостов не хватит пылить по чужому царству. Из Тбилиси он, Шадиман, отправит через подземный ход верных гонцов к Исмаил-хану и опытных проводников. Пусть Исмаил-хан оставит для охраны не более трех минбаши с тремя тысячами, а сам поспешит с остальным войском сюда…

– Сюда или в Самцхе-Саатабаго, где после победы в Метехи Саакадзе полновластный хозяин? А разве по договоренности шах-ин-шаха с султаном Самцхе не находится под защитой Турции?.. Хороша защита! Такую дань Сафар-паша платит своему защитнику, что не только подданные, паша сам скоро без шаровар начнет джигитовать.

– Удостой согласием, остроумный мирза, и мы пренебрежем договором с султаном и вторгнемся в Самцхе. Грозный шах-ин-шах одобрит все, что даст ему живого или обезглавленного Саакадзе…

– Бисмиллах, не ты ли самый отважный из отважных? И кто посмеет думать иначе о сверкающем, подобно изумруду, Иса-хане? Но не шепнул ли тебе твой ангел-хранитель, что льву равный шах Аббас может одобрить вторжение в Самцхе и, чтобы успокоить султана, отдать за одного обезглавленного Саакадзе двух обезглавленных своевольников? Другое дело, если бы аллах догадался создать меня и тебя, хан Иса, с двумя головами, тогда, клянусь Меккой, не позднее чем в пятницу ахалцихцы увидели бы нас в мечети возносящими аллаху молитву за ниспосланную Ирану победу…

Сначала Иса-хан сумрачно молчал, затем внезапно расхохотался:

– О Хосро-мирза, ты восхитил меня, ибо, чувствую, многие ночи не усладе из уст предавался ты, а размышлениям о второй голове…

– Ты, благородный хан, почти угадал, ибо у грузинских князей хотя тоже по одной голове, но зато нет соглашения с султаном о неприкосновенности Самцхе-Саатабаго.

– Увы, мой мирза, грузинские князья совсем без головы, потому до сих пор никто из них и не нарушил неприкосновенность Самцхе. А разве имеющий хоть полголовы смог бы с полным спокойствием относиться в такой час к нуждам царства?

– Ты не совсем прав, мой Шадиман, можно найти и самообольщающихся, которые имеют хоть и одну голову, но зато три лика. – Выждав, пока утихнет смех, Хосро продолжал: – В ночи раздумья меня озарила веселая мысль… Она, звеня браслетами, спросила: «Почему князь Зураб Эристави не посетил тебя?» – «Как почему, – удивился я, – ведь он зять Теймураза». «Что же, это не помешало ему, во вред царю Теймуразу, пропустить тебя через свое владение. Найди средство привлечь его в Метехи, и тотчас за ним потянется все высшее княжество, а за высшими поскачут средние, а за средними поплетутся низшие, и Метехи наполнится звоном чаш, а царство звоном оружия, ибо шакал первый предоставит свое войско для уничтожения Саакадзе, а заодно и царя Теймураза…»

Шадиман не спорил. Уже после первых высказываний царевича Хосро о «шакале», почему-то зовущемся князем Зурабом, не переставал думать Шадиман о его привлечении… Но необходимо убедить арагвского владетеля в том, что его ждет в Метехи не западня, а почет. Надо написать так, чтобы притворство слов сокрыло мысли, дабы он сразу поверил.

Оказывается, Хосро именно так и написал. Он дружески приглашал арагвского владетеля пожаловать в Метехи для переговоров. Царь Симон возжелал дать беспокойным хевсурам, пшавам, мтиульцам и мохевцам сильного царя. От князя зависит призвать из страны мечтаний к действительности давнишние желания. Пусть князь бесстрашно выразит покорность шаху Аббасу. Пусть поймет: царствованию Теймураза наступил конец, так пожелал шах-ин-шах. В Картли – Симон Второй. Кахети обещана законному наследнику, верному шаху Аббасу. Ни Теймураз, ни Саакадзе больше не смогут препятствовать владетелю Арагви.

Два дня обдумывал Шадиман послание Зурабу, наконец просил царевича выслушать, что пришло время арагвскому владетелю возглавить княжеское сословие: хиреет оно, колеблется, теряет блеск, уподобляется овцам, которых преследует барс. Лишь рыцарь княжеского сословия, могущественный войском владетель Арагви может вновь поднять княжеские знамена. Медлить опасно, ибо до Метехи дошло, что Саакадзе решил исправить допущенную им когда-то ошибку и при помощи своих родичей – Иесея Ксанского, Мухран-батони, атабага Сафара и горцев воцариться в Картли. Да, да, горцы рвутся к «барсу»! А высшее княжество вместо объединения перед лицом такой опасности попряталось по своим замкам, в надежде, что Саакадзе, уничтожив владение «изменника» Зураба Эристави, пощадит «зайцев». Это ли не позор! Но открыто надо говорить: не устоять Зурабу Эристави без помощи Хосро-мирзы. Еще о многом красноречиво написал Шадиман. И Хосро-мирза одобрил. Внезапно Шадиман нахмурился, оборвал чтение, вновь охваченный сомнением: верное ли средство одно лишь послание? Осторожный Зураб, как и следует волку, сюда не приедет, побоится предательства. Необходимо предложить ему важного заложника. Но кого?

– О Хуссейн, почему нигде не сказано, что недогадливость вреднее скорпиона? Разве прекрасной Магдане не предопределено стать царицей гор?

Внимательно посмотрев на Хосро, раздосадованный Шадиман невзначай напомнил, что говорили они ранее о другом, и напрасно царевич забыл, что в Грузии женщин не отдают в аманаты!

Иса-хан молчал, но Хосро поспешил напомнить, что именно по совету его, Шадимана, послал царь Георгий свою дочь Тинатин шах-ин-шаху в залог верности. А царь Теймураз – свою прекрасную мать, царицу Кетеван… Положение царства требует изворотливости. Польщенный Зураб уверует в отсутствие злого умысла и прибудет в Метехи, где ему вместе с горским троном будет предложена в жены прекрасная Магдана… Что? Женат? Церковь расторгла брак с златокудрой Нестан, расторгнет и с чернокосой царевной Дареджан!

Уклонившись от прямого ответа, Шадиман задумался. Не то чтобы Шадиману жаль было дочь: после ее бегства к азнаурам она потеряла в его глазах ценность. Но Магдана носила фамилию Бараташвили, и уже в силу этого его коробила бесцеремонность Хосро. И помимо того, он, Шадиман, надеялся, что Магдана прельстит царевича. Княжеское достоинство требовало резкого отпора, а положение царства – мудрого смирения.

– Послание завтра будет готово. Но с кем отослать?

– Как с кем? – усмехнулся Хосро. – С тем священником, которого прислала прекрасная княгиня Хорешани. Кстати, ты почти не расспрашивал его о логове Непобедимого. Не сочтешь ли необходимым поговорить со служителем Христа?

– Сочту, мой царевич, но не лучше ли отправить к Зурабу муллу? Служитель Магомета более защищен сейчас от ярости шакала.

Обменявшись любезностями, они разошлись.

Не пришлось долго Шадиману возмущаться бесцеремонностью Хосро. Настал день из дней, когда, наверно по совету веселого дэви, Саакадзе захватил Гартисскарские теснины, Гартисскарский замок-крепость и, вероятно, узнав о намерении Иса-хана, крепкими завалами закрыл вход в Среднюю Картли…


«Скорей! Скорей, пока не поздно!» – И князь Палавандишвили первый вскочил на коня. «Скорей! Или ваши уши заложила заносчивыми речами Гульшари, что не слышите топота азнаурских коней?» – сердился Джавахишвили на княгинь, медливших со сборами. «Уже все замки на пути к Гартисскарским теснинам захвачены саакадзевцами и обращены в защитные крепости!» – кричал Цицишвили. «Скорей! Скорей! Так можно и свои замки потерять!..» – надрывались князья. И Метехи опустел…


– …Скорей! Скорей, люди! Опять победа! Опять тиши! Не время торговать! Праздник, Сиуш, твое здоровье, дорогой! Ясе, ваша! С какого солнца слетел, что так сияешь? Победа старому чеканщику. Победа! Э-э, гонец скачет! Ловите гонца! Выпьем! Выпьем, друзья… Если так пойдет, скоро молодой Джамбаз копытами ворота Тбилиси распахнет…


– …Если так пойдет, – возмущался Андукапар, – скоро хищник ворвется в Метехи. Тогда осторожному царевичу Хосро придется со стен прыгать, а медлительному Иса-хану, подобно кроту, под землей к Марабде прорываться… И почему сарбазы до сих пор верят, что сам аллах подсказал шаху Аббасу увековечить Саакадзе званием Непобедимый? Не пора ли муллам убедить сарбазов, что это проделки шайтана?..

Не дослушав, Шадиман махнул рукой и вышел из покоев царя, где впустую бесновался Андукапар. Не веселее было и в покоях Хосро, хотя мирза не бесновался, а, поджав ноги на тахте, упрямо посасывал чубук кальяна:

– Медлить незачем, Зураб Эристави должен прибыть в Тбилиси. Послание следует доверить верному человеку…

«Что надо от меня „змеиному“ князю? – беспокоился Вардан, вызванный в Метехи. – Может, узнал о веселье на майдане? Буду о печальном думать, иначе выдаст блеск глаз. А вдруг новый налог с купцов хочет получить?..»

И когда чубукчи ввел его в покои Шадимана, лицо купца выражало такое уныние, что Шадиман невольно вскрикнул:

– Я думал, ты вместе с майданом радуешься! Саакадзе приближается, значит, торговлю подымать. Видно, при царе Симоне тебе нет расчета.

– Светлый князь, разве тебе неведомо, что Моурави сам торговлю подымал? И даже если рассердишься, скажу: способ князя Андукапара заставить сыпать золото в сундуки Метехи неподходящий. Чем больше грозит – тем меньше в лавках товара. Тбилисцы тоже напуганы, боятся покупать; у кого есть монеты – прячут, у кого нет – голову пеплом посыпают, ибо сборщики князя Андукапара забирают последнее. Давно купцы просят к светлому князю Шадиману за помощью идти, все не осмеливался беспокоить…

– Хорошо сделал, сейчас не время; выслушаю, когда вернешься.

– Откуда вернусь? Никуда не собираюсь!

– Это, купец, со всеми бывает – не собираются, а едут… Возьмешь верблюдов, будто в Гурию за товаром, а по дороге свернешь… послание должен отвезти в один замок…

Ужас охватил Вардана: «Кто-то выдал меня, испытывает… Надо тоже испытать». Вардан подскочил и, задыхаясь, прохрипел:

– Мне? Мне отвезти послание? Лучше, светлый князь, вели здесь убить – все равно саакадзевцы поймают, на куски изрубят!

– Откуда узнают? За товаром купцам никто не препятствует путешествовать.

– Этим Саакадзе не обманешь. Потом… разреши узнать, к какому князю посылаешь? Если тебе враг, на меня свою доброту захочет излить…

– Не посмеет, не от меня одного послание, – сразу скажешь: от Хосро-мирзы приехал…

– От царевича?! – Вардан вытер платком холодный пот: сомневаться незачем, продают Картли. Но вслух сказал: – Тогда саакадзевцы, наверно, повесят меня. Нет, светлый князь, лучше я сам в своем дворе повешусь – удобнее, без истязаний выйдет, и жена вовремя келехи справит… Может, священника пошлешь, веселей будет…

– Хорошо, о веселом вспомнил… Что тебе рассказывал священник из Самцхе-Саатабаго?

– Почему должен говорить, разве ко мне приехал?

– А не показался тебе странным бег священника по майдану за каким-то кувшином? Может, ностевцам, помимо кувшина, и мед нужен?

– Может, нужен… сам удивился… – И тут же решил: придется пожертвовать кувшином, чтобы спасти плетку. – Если пожелаешь, светлый князь, приглашу священника в гости и выпытаю, кто велел кувшин привезти. Сам он беден для такой прихоти.

– Беден? А к тебе в лавку зачем приходил? Не на церковь ли просил?

– На церковь тоже дал бы, только не просил. – Все знает «змеиный» князь, на десять аршин прибавлю осторожности. – Дешевую парчу для ризы, говорит, подыскиваю, госпожа Хорешани монеты пожертвовала. Майдан вдоль и поперек обегал, не нашел. У больших весов один добрый человек сказал: «Если у старосты не купишь – напрасно, отец, не ищи…» Как раз у меня оказалась…

– Имеешь парчу и в Метехи не предложишь?! Разве не знаешь, как нуждаются придворные княгини в красивой одежде?

– Такую красивую парчу я бы не рискнул тебе, светлый князь, на подкладку цаги предложить. Кусок валялся… Значит, пригласить священника в гости?

– После твоего возвращения, ибо священник в гонцы Хосро-мирзы не подходит.

– Не вернусь я… Но, может, недалеко ехать?

– Когда выедешь, провожатый скажет тебе – далеко или близко.

– Не пошлешь ли монаха, светлый князь? Если я погибну, торговля на майдане в сбитые белки превратится. С утра – пышные клятвы, к полудню – осевший голос, а к вечеру – пустой кисет.

Все больше убеждался Шадиман в искренности купца. «Не вредно высмеять Андукапара за подозрительность. А купец прав, пошлю монаха. Странно, почему сам о том не догадался. Саакадзе сейчас с церковью заигрывает и не тронет жабу в черной рясе…»


В маленьком домике смотрителя царских конюшен священник с утра дожидался чести предстать перед везиром. Угощая гостя приятной едой и беседой, Арчил, подбирая слова, простодушно рассказывал о Метехи… Конечно, не менее простодушно начнут расспрашивать священника «барсы», Папуна и поймут: Арчил остался верным другом…

Встречая священника, Шадиман мысленно усмехнулся: «Уж не пост ли сегодня? Не страстная ли пятница? Почему вместо тонкого вина в серебряном кувшине мне подают глиняный кувшин с прокисшим уксусом?»

Но священник оказался скорее каменной чашей, ибо сколько Шадиман ни раздувал беседу – дул на холодную воду.

– Выходит, отец, ничего не поручил тебе Георгий Саакадзе?

– Великий Моурави не удостоил вниманием мой отъезд, божьим делом занят. А напутствуя княжну, мне, по доброте своей, изрек: «Береги, отец, княжну, и да воздаст тебе по заслугам князь Шадиман».

– Великий Моурави не ошибся, – иронически проговорил Шадиман, – вот нитка жемчуга, передай своей жене. А кисет с десятью марчили – дочерям. Но чем так занят был Саакадзе?

– Не сподобил Моурави откровенностью, сам я уразумел: занят полководец низвержением в ад владетеля Лоре. Дозволь, князь, твоим подарком украсить икону божьей матери, ей более пристойно носить жемчуг, чем жене смиренного священника.

– Это твоя воля. А много у Саакадзе азнауров собирается?

– Не дело священника считать; на глаза много, часто в церкви не помещаются.

– Вижу, отец, ты верен азнаурскому вождю!

– Воистину верен, ибо азнауры суть воинство, охраняющее удел иверской божьей матери. Гонит Великий Моурави пакость адову, гонит врагов Христа, и да ниспошлет ему господь силы в десницу, оборотит меч его в расплавленную молнию! Да будет над Георгием Победоносцем сияние неба, да…

– С кем, отец, говоришь? Светлый князь давно свежим воздухом наслаждается в метехском саду.

Священник посмотрел на расплывшееся в смехе наглое лицо чубукчи, вынул кисет, положил на стол и с дрожью проговорил:

– Передай, презренный раб, своему господину, что божья матерь без его жемчуга еще величественнее будет. А мои дочерни в старых одеждах обрели уважение горожан…

Священника на мосту поджидал Гурген, прося благословить скромную трапезу в их доме. Оскорбленный Шадиманом священник обрадовался добродушному приглашению.

Сидя на почетном месте за обильной едой, он с горечью передал свой странный разговор с Шадиманом.

Вардан посоветовал гостю отправиться немедля в путь, ибо здесь незачем тратить время. Хурджини он сам обещает уложить, в нем праведный служитель алтаря найдет сшитую из парчи ризу, ибо парчу мог бы отобрать страж у ворот, калемкар и цветную кисею для семьи, и отдельно – его жене от Нуцы – кашемир на каба. Еду и вино на дорогу Нуца тоже приготовила…

Наутро, провожая священника, Вардан перекинул через седло тугой хурджини, помог священнику сесть на лошадь и надел ему на руку казахскую плетку.

– Кувшин в хурджини, отец. Догадался сразу, что искал ты для госпожи Хорешани. Передай ей: хотел наполнить кувшин медом, но боялся, по дороге разольешь. Зато плеткой азнаур останется доволен. Крепко держи в руке, не снимай, нарочно в хурджини не положил, пусть в дороге кожа запах потеряет.

До Дигомских ворот, незаметно для стражи, священника провожал Сиуш, за ним, по разным сторонам, следовали несколько подмастерьев с кинжалами на чеканных поясах. В случае неприятности они бросятся в драку и спасут плетку…

Издали Сиуш видел, как чубукчи Шадимана разочарованно поморщился, когда стражники, осматривая хурджини, вместо парчи вытащили ризу и тщетно палкой ковыряли в кувшине.

Едва закрылись за священником ворота Тбилиси, как повеселевший Сиуш осчастливил подмастерьев приглашением в дом старосты Вардана, где, по желанию Нуцы, они осушат чашу вина за благополучное путешествие чистого, как ее обручальное кольцо, служителя алтаря.

Читать далее

Добавить комментарий

Нецензурные выражения и дубли удаляются автоматически. Избегайте повторов, наш робот обожает их сжирать. правила

Скрыть