Read Manga Mint Manga Dorama TV Libre Book Find Anime Self Manga GroupLe
Гарнитура: Тип 1 Тип 2 Тип 3 Тип 4 Тип 5 Тип 6 Тип 7 Тип 8
Размер: A A A A A A

Онлайн чтение книги Изумленный капитан
Эпилог

I

Софья еще в дороге решила, что снимет угол где-нибудь на Березовом острову: она помнила – за Невой, в Гагаринском доме, помещается Синод, который сейчас нужен ей в Питербурхе больше всего, а во-вторых – на Березовом острову она не так боялась встретиться с кем-либо из шереметьевской дворни – Шереметьев жил на Адмиралтейском.

Софья легко нашла угол неподалеку от Синода, в переулке, у какой-то гречанки, снимавшей целый домик.

Гречанка, сильно располневшая, но еще красивая сорокалетняя женщина, жила с подростком-сыном, который уже служил гребцом на Сенатской пристани – перевозил сенатских служителей через Малую Неву. Кроме хозяев в домике, в боковушке, приютился «синодальный дворянин» Пыжов.

Хозяйка поместила Софью в уголку, за ширмой. Софья осталась довольна квартирой и особенно тем, что в домике живет синодский чиновник: можно будет через него узнать подробно о сашином деле, куда сослан и насколько.

Софья развязала свой узелок с платьем (она приехала с таким же небольшим узелком, как в первый свой приезд в Питербурх, в 722 году) и легла немного отдохнуть. Она лежала, думая все о том же – о Саше.

Целый год Софья не видела его, истосковалась, измучилась. Как-то, через месяца полтора после ареста Саши, хлопотливая, заботливая Анна Евстафьевна приехала сама в Дубровну, будто бы на ярмарку, а в самом деле только за тем, чтобы повидаться с Софьей и подвезти ей хлебца.

Помаскина успокоила Софью: Саша, оказывается, сидел не в Тайной Канцелярии, а в Синодальной, был жив-здоров и допрашиван «без пристрастия» [51]Допрашивать с пристрастием – пытать.. Взяли его по нелепому доносу – будто бы Саша перешел в иудейство.

Помаскина рассказывала, что угощала вином синодского секретаря Протопопова, чтобы узнать, какое наказание грозит Саше. Секретарь сказал: ежели будет доказана виновность Возницына, самое большое, что могут сделать с ним – послать в какой-либо монастырь.

Чтобы увериться вполне, тетушка поставила секретарю еще штоф, и секретарь принес ей выписку из Уложения Алексея Михайловича. Эту выписку Помаскина привезла показать Софье.

В ней было написано:


«А буде кого бусурман какими-нибудь мерами насильством или обманом русского человека к своей бусурманской вере принудит, и по своей бусурманской вере обрежет, а сыщется про то допряма, и того бусурмана по сыску казнить, сжечь огнем безо всякого милосердия. А кого он русского человека обусурманит, и того русского человека отослать к Патриарху или ко иной власти и велеть ему учинить указ по правилам святых апостол и святых отец».


Софья немного успокоилась.

Потом, через полгода, уже весной, Помаскина с верным человеком передала Софье, что Синод потребовал Сашу из Москвы в Питербурх и что Помаскина вызвана туда же свидетелем по делу Возницына.

До середины июля Софья прожила в имении пана Обромпальского в качестве наставницы его детей. В Ильин день она поехала за покупками в Дубровну и встретила там сына Боруха – Вульфа. В Дубровне жили старуха-жена и взрослая дочь Боруха и семья Вульфа.

Софья знала, что Боруха арестовали по одному делу с Сашей.

Вульф только-что вернулся из Питербурха. Он был не то болен, не то чем-то сильно расстроен.

Софья спросила его об отце и Возницыне. Вульф скривился и сказал, что обоих присудили сослать в Астрахань на пять лет, и просил никому не рассказывать об этом.

Софья ожидала более страшного. За целый год томительного ожидания она много передумала и как-то свыклась с несчастьем, постигшим ее. Она верила Анне Евстафьевне, но не верила суду – ожидала какого-либо более жестокого наказания, чем то, которое полагалось за переход в иудейство по Уложению. Ей представлялся Саша изуродованным плетьми, с вырванными ноздрями. Она чувствовала: любила бы его и без ноздрей! А высылка на пять лет в Астрахань была по сравнению со всем тем, что представлялось Софье, совершенным пустяком.

Софья на следующий день выехала из Дубровны. Ее благополучно провезли глухими проселочными дорогами, минуя польско-русские пограничные форпосты, до Путятина. Она рассчитывала, что Анна Евстафьевна уже дома и досконально знает о Саше.

Но Помаскиной в Путятине не оказалось – ключница Агафья, встретившая Софью, сказала, что барыня еще не вернулась из Питербурха.

Тогда, рискуя всем, Софья без паспорта отправилась сама в Питербурх.

За долгую дорогу она тщательно обдумывала весь план действий. Софья решила в Питербурхе точно узнать, куда отправили осужденных, раздобыть в Питербурхе себе паспорт и ехать вдогонку за Сашей.

Она долго ломала себе голову над тем, как достать паспорт, и наконец придумала такой выход: назваться приехавшей из Кенигсберга еврейкой и подать прошение в Синод о переходе в православие. Она даже нашла себе новое имя – ей вспомнилась пухленькая, рыженькая булочница, жившая рядом с тем домом, в котором в Кенигсберге помещались Мишуковы – Шарлотта Мейер.

Софья осталась довольна своим планом. Для его выполнения требовалось лишь одно – найти человека, который мог бы удостоверить, что она действительно Шарлотта Мейер. Ради Саши Софья готова была на любую жертву.


…Софья открыла глаза. Хозяйка с кем-то говорила вполголоса.

– Берегитесь, Костя! Вам теперь крышка. Пропала ваша буйная головушка! – посмеивалась хозяйка.

– А кто ж она? – спросил молодой мужской голос.

– Из-за рубежа, из Кенигсберга. Еврейка. Пригожая. Звать – Шарлотта Мейер.

– Молодая? – продолжал спрашивать тот же голос.

– Не старая, лет тридцать.

Софья усмехнулась и встала с постели. Она поняла: это пришел со службы квартирант. Она хотела, не теряя времени, познакомиться с ним. Софья оправила постель, привела в порядок себя и на последок глянула в зеркальце.

Щеки чуть начали впадать, шея стала полна, возле глаз, как паутина, мелкие морщинки, в густых, еще длинных, волосах кое-где уже блестела седина.

– Тридцать семь лет – не шутка! – вздохнула она.

Софья вышла из-за ширмы.

За столом сидели полногрудая хозяйка и молодой, лет двадцати двух, человек. Розовощекий, с мягкими, слегка вьющимися волосами и немного выпуклыми глазами, которые глядели доверчиво и простодушно, он напоминал пятилетнего ребенка.

– Вы очень мало спали, – сказала хозяйка. – Садитесь с нами выпить чайку!

– Спасибо, я только умоюсь.

Софья умылась и села за стол.

Молодой человек залился краской, робел и, видимо, старался не смотреть на Софью, но не мог удержаться – не сводил с нее восхищенных глаз.

А она спокойно пила чай – будто Пыжова и не было за столом – и наметанным глазом опытного в житейских делах человека сразу видела: с этим мальчиком можно сделать все, что захочешь!


* * *


После чая гречанка ушла за травой для коровы, а Софья осталась с Пыжовым. Они вышли в палисадник и сидели на скамеечке.

Пыжов мало-помалу перестал робеть и разговорился. Он рассказал Софье о своей службе в Синодальной Канцелярии. Пыжов рассказал, что с прошлого года зачислен в «синодальные дворяне», т. е. учится в Синоде канцелярскому делу под руководством канцеляриста Михаилы Остолопова, а два раза в неделю – по средам и субботам – ходит в Сенат обучаться разным другим наукам.

Пыжов не без гордости рассказал, что в прошлом году получал копиистское жалованье – двадцать рублев в треть, нонче получает подканцеляристское – тридцать три рубли, через год канцеляристское – рублев больше восьмидесяти в треть.

Софья делала вид, что внимательно слушает Пыжова. Она хотела дать ему выговориться, чтобы потом понемножку начать выведывать, куда Синод отправил Возницына.

Когда Пыжов рассказал все о товарищах по службе и на минуту умолк, Софья спросила его, отправляет ли Синод кого-либо сейчас в монастырь, в ссылку. Она еще боялась прямо назвать фамилию.

– А то как же, вестимо, отправляют, – ответил Пыжов. – А вам про кого надобно узнать? – спросил он. – Сейчас я в ружном повытье сижу актуариусом, [52]Актуариус – регистратор. но, коли захотите, я доподлинно узнаю, аль у подканцеляриста Веселовского спрошу – он на исходящем сидит, аль у Череповского – он ведет журнальную книгу, в которую записывается все, что за день сделано Синодом.

– Ладно, как-нибудь потом! – небрежно ответила Софья. Теперь она не хотела говорить Пыжову: авось, еще заподозрит что-либо, приревнует и испортит все дело.

Хозяйка уже управилась с коровой и, стоя на пороге, звала их:

– Пойдите выпейте молочка! Да пора и спать! Гостье с дороги не мешает отдохнуть. Послезавтра – воскресенье, тогда поговорите. Костя вас по Неве на лодке покатает!

– Поедем кататься? – спросил Пыжов, которому было жаль расставаться с Софьей.

– Поедем, – улыбнулась Софья.

Одно дело было на верном пути. Оставалось другое, более важное – паспорт.

Они пошли в дом.

II

Софья была довольна: дело подвигалось быстрее, чем можно было ожидать – Пыжов окончательно потерял голову.

Он чистился, мылся, каждый день брил бороду, хотя еще нечего было брить, и все делал затем только, чтобы понравиться Шарлотте.

Он был влюблен в Софью и думал, что это его тайна, а это видели все, даже черноглазый, красивый сын хозяйки, шестнадцатилетний Анастас.

Суббота прошла у Софьи в бездельи, хотя дело у нее нашлось бы – надо было привести в порядок измятое от лежанья в узелке платье. Но ведь все знали, что суббота – праздничный день у евреев. Софье волей-неволей приходилось сидеть, сложа руки.

Под вечер прибежал из Сената Пыжов. Сегодня он чуть высидел на уроке. Из ума не выходили синие, глубокие глаза Шарлотты, глядевшие так печально, ее полные покатые плечи, длинные пушистые волосы.

После ужина, как и вчера, снова сидели вдвоем в палисаднике, но на этот раз сидели гораздо дольше – завтра было воскресенье. Воскресенье прошло у Софьи за работой – она гладила, кое-что шила. Пыжов не отходил от нее ни на шаг. Он только сбегал в церковь к обедне показаться начальству, но выстоял лишь до «иже херувимы», а потом потихоньку ушел домой.

После обеда Пыжов и Софья поехали кататься на лодке – лодка у гречанки была своя. Софья не хотела выезжать на Неву – боялась встретиться с кем-либо знакомым, Пыжов тоже, видимо, непрочь был уехать куда-нибудь подальше от посторонних глаз. Они поехали по Большой Невке. За Аптекарским садом пристали к берегу, Пыжов разостлал на земле свой праздничный кафтан, и они сидели, разговаривая. Потом, когда к вечеру стали сильно докучать комары, разожгли костер.

Софья решила сегодня же попробовать вынудить Пыжова на признание. Надо было спешить: уже несколько раз за вчерашний и сегодняшний день хозяйка старалась выведать у Софьи, по какому делу она приезжала в Питербурх. Софья уклонялась от прямого ответа и говорила только, что завтра – присутственный день, и она с утра пойдет по делам.

Ей самой не сиделось в Питербурхе, хотелось скорее найти, увидеть Сашу, облегчить его страдания. Она чувствовала себя как-то виноватой в том, что с ним произошло.

А этот глупый мальчик Пыжов так неопытен и робок в своей любви!

Вернулись домой уже в сумерки. Хозяйка и сын спали.

– Не хочется итти спать, – сказала Софья, останавливаясь у порога домика.

– Посидим еще немного на скамейке! – предложил Пыжов.

Софья только этого и ждала. Они сели.

За Невой лаяли собаки, где-то на реке пьяные голоса орали «Вниз по ма-а-тушке», стучали колотушки караульных.

Было свежо. Софья сидела, поеживаясь.

– Вам холодно? Хотите кафтан? – сказал Пыжов.

– Лучше принесите что-либо, мы окроемся вдвоем.

Пыжов вскочил и побежал в дом. Он быстро вернулся, неся епанчу.

Софья накрылась епанчой, оставляя под нею место и Пыжову.

Пыжов осторожно сел.

– Садитесь поближе! Так вам будет холодно, – сказала Софья.

Он послушно придвинулся. Софья чувствовала, как дрожит его плечо. Оба молчали.

Софья сидела, опустив голову.

– Что вы сегодня такая грустная, Шарлотта? – тихо спросил Пыжов. Софья молчала. Ей, в самом деле, взгрустнулось. Как хорошо было бы, если бы сейчас вместо него здесь оказался Саша!

– Что с вами, скажите? – осторожно дотронулся до ее руки Пыжов.

– Разве вы мне поможете? – обернулась Софья.

В полутьме Пыжов видел, вот тут, близко, большие, точно мохнатые от длинных ресниц ее глаза.

– Я? Да ради вас хоть в огонь! – сказал он.

Софья пристально смотрела на доверчивое, детское лицо, раздумывала: сказать прямо или заставить, чтобы он сам сказал?

Пыжов вдруг не выдержал ее взгляда и, опустив глаза, умолк. Пыжову показалось, что Шарлотта не верит ему.

– А, может, в самом деле я помогу? – несмело сказал он. – Вы скажите…

– Костенька, дорогой, как же мне не быть грустной? Я ж говорила вам – я осталась одна. Брат, с которым я жила в Москве, умер.

Пыжов с большим сочувствием слушал заранее приготовленный только для него рассказ.

– А сейчас мне надо как-то жить. Я здесь чужая всем…

– Шарлотта, вы не чужая! – возбужденно сказал он, сжимая ее руку. – Вы… Шарлотта! Будьте моей женой! У матушки в Псковском уезде пятнадцать душ крепостных. Я сейчас получаю подканцеляристское жалованье, а через полгода буду получать канцеляристское!.. Шарлотта!

«Наконец-то» – обрадовалась Софья.

– Костенька, милый мой! Да как же мне быть твоей женой, коли я еврейка? – сказала она.

Пыжов опешил. Он словно впервые услышал об этом.

Но тотчас же схватился:

– Ну, и что же? Крестись, Шарлотта! Мы подадим доношение. Я у нас в канцелярии в неделю все устрою. Здесь, в Троицком соборе, и перекрестим тебя!

У Софьи свалилась гора с плеч: дело шло как по маслу.

– Но ведь надо же свидетелей. Кто ведает, что я еврейка?

– Я все устрою. Подпишусь сам и подпишется наш канцелярист Череповский. Поставлю ему штоф – он хоть что-угодно подмахнет.

Софья непритворно радостно засмеялась. Она отбросила епанчу, обняла за шею Пыжова и от всей души поцеловала.

Пыжов не хотел ее отпускать от себя. Он неистово целовал ее лицо, шею, руки.

– Шарлотта, милая моя!

Софья секунду сидела в оцепенении, безвольно опустив руки. Ей казалось, что это целует другой. Набежали слезы. Она отстранилась.

– Костенька, могут увидеть! Нацелуешься потом. А сейчас – давай пойдем писать челобитную, чтоб завтра ты дал подписать Череповскому.

– Пойдем! – охотно отвечал Пыжов.

И они пошли к нему в боковушку.

В темной боковушке Пыжов хотел еще раз обнять Софью, на она зашептала:

– Ты с ума сошел! Хозяйка услышит!

Пыжов зажег свечу и сел писать челобитную в Синодальную Канцелярию. Ученье все-таки шло ему впрок. Он довольно быстро и складно (правда, с помощью Софьи) написал челобитную «от прибывшей из Кенигсберга девки жидовской веры, Шарлотты Мейер».

Он излагал всю горестную историю Шарлотты Мейер, «которая имелась в показанном еврейском законе», и кончил такими строками:


«…а ныне я, познав оных прелесть и суетное их исповедание, без всякого пристрастия, принуждения и лицемерства, желаю быть в православной христианской кафолической святей вере со истинным моим намерением…»


Окончив, Пыжов тут же подписался и, бросив перо, обнял Софью.

Она позволила ему поцеловать себя еще раз и тотчас ушла спать.

– Все сделано! – с радостью думала она. – Креститься, получить метрику, узнать, куда отослан Саша и лететь к нему, не медля ни часа, ни минутки!..

III

На утро Софья, позавтракав, собралась в город – надо же было показать хозяйке, что у нее есть какие-то дела. Она неторопливо прошла по тем местам, где так недавно ходил бедный Саша. Прошла мимо Петропавловской крепости на Сытный рынок, а оттуда до самого Мытного двора.

У Малой Невы она увидела Анастаса в гребецком василькового цвета кафтане с желтыми нитяными жгутами и медными пуговицами. Он стоял с лодкой у берега. Анастас улыбнулся Софье белыми, ровными зубами и спросил:

– Поедем на Васильевский?

Софье все равно делать было нечего – она переехала с ним на Васильевский. Взошла на Исаакиевский мост, дошла до средины, постояла, посмотрела на Неву. Дальше итти побоялась: а вдруг встретишь кого-либо из шереметьевской дворни. Дом ведь недалеко!

Спускаясь с моста, заметила прибитое к фонарю объявление – сегодня Софья читала все афиши, которые попадались ей на пути. Пробежала бегло:


С ВЕРХОВЫХ ПО 1 ? КОП.,

С ВОЗОВ ПО 2 КОП.,

А С ПЕРСОН СИДЯЧИХ В КАРЕТАХ НЕ БРАТЬ,

С МЕЛКОЙ СКОТИНЫ С 10 ПО 1 КОП.,

С СОЛДАТ И ДРАГУН С РУЖЬЕМ…


Старое объявление!

Софья вернулась обратно к Малой Неве. Анастас, сидевший в лодке без дела, так же охотно перевез ее снова на Березовый остров. Проходя по площади у Троицкого собора, Софья увидала на столбе какое-то объявление. Ветер трепал один край объявления, не захваченный гвоздем.

Софья подошла и прочла:


«Объявление Юстиц-Коллегии: во всенародное известие понеже сего июля 15 дня, т. е. в субботу, по указу е. и. в. имеет быть учинена над некоторым противу истинного христианского закона преступником и превратителем, экзекуция на Адмиралтейском острову, близ нового гостиного двора, того ради публикуется сим, чтоб всякого чина люди, для смотрения той экзекуции сходились к тому месту означенного числа по утру с 8 часа».


У нее потемнело в глазах, дрогнули, подогнулись коленки.

– Неужто это про Сашу? Но что ж тогда с ним сделали?

Она еще раз прочла. Прикинула в уме: так и есть – 15 июля приходилось в субботу, значит объявление этого года.

Софья в волнении заспешила домой.

«Гречанка должна знать! Она расскажет!»

Хозяйка причесывалась перед зеркалом, видимо собираясь куда-то итти, когда вошла Софья.

– Ну что, уже управились? Сходили, куда хотели? – спросила она.

– Нет еще, не совсем! – глухо ответила Софья.

Ей хотелось сейчас же спросить: что они сделали с Сашей? Но Софья боялась, как бы ее не выдал дрожащий голос. Она пошла за ширму, посидела немного, чуть успокоилась и вышла к хозяйке.

– Скажите, – стараясь говорить спокойным, безразличным тоном, спросила она, – кого это казнили недавно, 15 июля, у нового гостиного двора? Я шла – видала у собора объявление…

– Ах, это сожгли двух человек! – с сожалением ответила гречанка.

– Сожгли? – бледнея, переспросила Софья.

– Да, сожгли живьем. И один такой молодой, красивый. Моряк. Я его смолоду знала, – вздохнула гречанка. – А другой – старик, еврей…

– Еврей? Борух Лейбов? – держась за кровать, чтобы не упасть, спросила Софья.

– Да, Борух Глебов, – ответила гречанка, глядясь в зеркало. – А моряк – капитан Возницын. Я поехала в тот день на морской рынок… – начала она и не докончила: сзади нее что-то мягко шлепнулось об пол.

Гречанка обернулась: на полу лежала бледная как клавердук [53]Клавердук – парусное полотно. еврейка Шарлотта Мейер.


* * *


Зубы только стучали о край чашки, но не разжимались. Вода расплескивалась по высокой вздрагивающей груди, по коленям.

Гречанка в испуге оглядывалась: что делать? Одна в доме – ни Анастаса, ни Пыжова.

Софья, запрокинув голову назад, плакала и хохотала. Мертвенная бледность покрывала ее лицо.

Гречанка плакала сама и, мешая русские слова с греческими, уговаривала:

– Аркета! Успокойтесь! Не плачьте! Диа тон феон! [54]Довольно! Успокойтесь! Не плачьте! Ради бога!

Зоя промучилась с Софьей около часу, пока наконец не удалось кое-как положить Софью на постель.

– Наверное, Борух – ее отец, – догадывалась Зоя. – Бедная, бедная!..

Софья лежала, уставившись в одну точку. Ужас сковал ее. Она лежала и думала:

– Не может быть! Сожгли? Не может быть!

Слезы катились, не переставая. Но слезы как-то облегчали.

К ней подошла гречанка.

– Так нехорошо делать, но приходится: я вас оставлю одну. Мне надо поехать к сестре на Васильевский. Закройте за мной дверь! Если ко мне придет брат – он обещал притти сегодня – пусть обождет. Вот молоко, хлеб, кушайте! – указала она на стол, где стоял кувшин молока и лежали краюха хлеба и нож.

– Идите! – слабо ответила Софья.

Хозяйка ушла.

Софья лежала и думала. Ей казалось, что это все приснилось. Но нет – она не спит…

– Его, Саши, нет в живых! От него не осталось ни косточки – все сгорело!

Софья зарыдала.

Вдруг она встрепенулась.

«Не быть в этом проклятом городе ни секунды! Вон отсюда! Бежать! Ехать к Помаскиной – только она одна осталась!»

Софья встала, шатаясь.

Как в лихорадке связала в узелок свои вещи, сунула за корсаж мешочек с драгоценностями, оставшимися от Саши, накинула тафтяную мантильку и уже поправляла волосы, собираясь уходить, как стукнула дверь.

«Неужели Костя?» – подумала она, оборачиваясь.

Перед ней стоял Галатьянов.

Она молча отступила назад, опираясь о стол руками. Он опешил не меньше Софьи.

– Так вот какая тут еврейка? Ты как очутилась здесь? Попалась, голубушка! В этот раз не отвертишься! Сгниешь на прядильном дворе! Твоего милого сожгли как мышь! Не сдобровать и тебе! – говорил он, насмешливо глядя на Софью.

Софья ждала, что он набросится на нее, но Галатьянов неожиданно повернул к двери.

Если бы Галатьянов не говорил о нем, о Саше, Софья, пожалуй, не двинулась бы с места, чтобы убегать, спасаться – теперь ей было все равно: ведь, его нет! Но Галатьянов мерзко сказал о нем. Вся кровь бросилась Софье в лицо.

– Погоди! – крикнула она, схватывая со стола нож и кидаясь за Галатьяновым.

– Не проси, поздно! – полуобернулся Галатьянов.

Он думал, что Софья хочет задержать его, не звать народ. Но в это время получил удар ножом в шею. Галатьянов тяжело рухнул на пол.

Софья, обезумев, бросилась вон. Она выбежала в сени и, навалившись на дверь, не могла нашарить помертвевшими, слабыми пальцами ручку двери. Софья стояла, обернувшись назад. Большие глаза ее были дико расширены. Она с ужасом прислушивалась, из-за двери доносился какой-то хрип.

Наконец, ей удалось открыть дверь. Софья выскочила на двор. Свежий воздух отрезвил ее. Она побежала к Неве, где всегда стояли перевозчики.

– К Литейной улице! – сказала она, прыгая в лодку.

Софья села и только тут осторожно осмотрелась, нет ли где-нибудь на платье или на мантильке крови: пятен не было.

Софья сидела, боясь оглянуться назад: а вдруг погоня!

Она сидела, до боли сжав под мантилькой руки.

Старик-перевозчик благополучно довез ее до Литейной улицы.

Софья встала, уплатила перевозчику целый гривенник и быстро пошла к новгородской дороге, провожаемая благословениями старика, которому уплатили больше, чем он ожидал.

IV

„Протчая действия не суть описуема”.

(Из афиши XVIII века).

Брезгливо опустя углы губ, Андрей Иванович Ушаков читал доношение тверского воеводы Ивана Киреевского:


«По указу е. и. в. велено: по представлению его превосходительства обер-егермейстера, господина Волынского, в поимке в Твери белой галки присланным из Москвы помытчмкам учинить всякое вспоможение. И по тому е. и. в. указу для поимки той галки, с показанными присланными помытчиками, отправлено было солдат, сотских, пятидесятских и десятских немалое число; токмо той галки в Твери и в уезде нигде не сыскали…»


Май 1934 – июнь 1936.

Читать далее

Отзывы и Комментарии
комментарий

Комментарии

Добавить комментарий