Read Manga Mint Manga Dorama TV Libre Book Find Anime Self Manga GroupLe
Гарнитура: Тип 1 Тип 2 Тип 3 Тип 4 Тип 5 Тип 6 Тип 7 Тип 8 Размер: A A A A A A

Онлайн чтение книги Весны гонцы
Глава двадцатая. До свиданья, Алтай

Тропинка бежала с холма мимо большого открытого тока, где возвышались горы зерна разных оттенков.

— О, это «мильтурум»! — Зина особенно гордилась приобретенными в поездке знаниями по сельскому хозяйству и указывала на зернопогрузчик, подававший на машину красноватую пшеницу.

В другой стороне мальчонка лет двенадцати, по колено в светлой россыпи «альбидум», подгребал её к зернопульту, который выбрасывал зерно широкой струёй, янтарём отливавшей на солнце. Три девушки разбрасывали лопатами — провеивали лимонно-жёлтое просо. У самой тропинки горой поднимался зеленоватый овёс.

«Вы видели, как льется потоком чистое зерно?» — уже не раз вспоминала Алёна Найдёнова, физически ощущая в богатстве этих россыпей силу дружбы человека и земли, силу жизни.

Она шла, подняв голову, подставляя лицо всё ещё обжигающему сибирскому солнцу. Теперь она радовалась ему без оглядки — во время уборки оно было нужно всем.

Концерт прошёл удачно, и Алёну не оставляло то ни с чем не сравнимое чувство, за которое настоящий актёр готов платить тяжким трудом, неудачами, неустройством быта, бессонными ночами, терпеть зной и мороз, тряску и пыль на дорогах, чувство, которое вознаграждает за всё, когда в напряжённой тишине устремлены на сцену жадные глаза, затаено жаркое дыхание зала!

Последний день… Вечером — последний полный концерт. И конец — домой! Всех уже трепала предотъездная лихорадка, то и дело возникали разговоры об институте, об Агеше, о доме и опять об Агеше. Как она станет подробно расспрашивать обо всём и, конечно, задаст вопросы, от которых они снова почувствуют себя дураками, как на первом уроке, когда не смогли описать фасад института. Потом надо будет сыграть перед Агешей полностью программу. А что она скажет? Может быть, потеряли действие? Заиграли чувства? Заштамповались? Может быть, их «находки» — безвкусица? А вдруг она скажет: «Молодцы!» Ох, если бы!..

Все чаще Алёна представляла себе, как встретится она с Глебом, станет рассказывать ему о поездке, как он обнимет её. И вдруг ощущала жар его рук.

Беспокойная жизнь вокруг тоже не отпускала. И становилось отчаянно обидно, что многого ещё не видела и во многом не разобралась.

Вот вчера бригада попала в «новорождённый» совхоз, организованный в этом году. Называется он «Цветочный», а пока ни одного цветочка здесь нет. Живут люди в палатках, и в вагончиках, в наспех сколоченных бараках, кое-кто — в близлежащих колхозах. На центральной усадьбе высятся два новеньких зернохранилища (одно ещё пустое — в нем и будет вечерний концерт), да пять четырехквартирных домиков заселены. Правда, много уже начатых, но до благоустройства — ох, как далеко! Однако новосёлы преспокойно говорят: «К зиме все в домах будем».

В конторе артистам показали генеральный план строительства — они теперь ясно представляли, каким будет поселок центральной усадьбы, где появятся оранжевые домики яслей и детского сада, как от них по восточному склону до белого здания клуба протянется парк, обнесенный живой изгородью — кустами остролистной курайской ивы. Где построят школу, как расположатся за речкой коттеджи поликлиники и больницы, как вокруг них и вдоль улиц поселка вырастут высокие раскидистые деревья маньчжурского ореха с его огромными лапчатыми листьями. Представляли себе, как колонны машин, полных отличного зерна, поплывут из «Цветочного» по гладкой, обсаженной тополями дороге.

Во всё верилось — никто из цветочинцев не сомневался в своём будущем. Да и откуда быть сомнениям, если в этом «новорождённом» совхозе первый урожай уже перекрыл все планы?

В директора «Цветочного» Алёна влюбилась сразу. ещё до знакомства она поняла, что директор здесь — лицо уважаемое. Слова: «Это Захарыча распоряжение» — прекращали дискуссии по любому вопросу.

Вчера на полевом стане, когда молодой начальник участка шутливо крикнул: «Смирно! Захарыч идет!» — Алёна ждала, что из запыленного «газика» выйдет пожилой грузноватый дядя с военной выправкой. А вышла женщина лет за сорок, худощавая, стремительная в движениях, с неправильными жесткими чертами лица. Первое, что поразило в Фаине Захаровне Шуровой, — голос — мелодичное и сильное контральто. Потом Алёна отметила улыбку, добрую и грустную, как у людей, много переживших. Вчера же на участке Алёна слышала, что Фаину Захаровну не только за глаза, но и в глаза называют «Захарыч», поймала кем-то сочувственно брошенную фразу: «Здорова голова — не по женским плечам».

Вечером Зина, Глаша и Алёна сидели у костра вблизи палатки, где их устроили на ночёвку, пили чай, пахнувший дымком. И хотя разговор о любви с девушками — хозяйками палатки — завязался крутой и острый, Алёна все поглядывала на тускло светившееся окно конторы. Наконец, боясь, что оно вот-вот погаснет и ей уж не удастся поговорить с Шуровой, она сорвалась и пошла прямо на свет. Словно разбуженная, сухая трава сердито трещала под ногами.

На крыльце конторы Алёна приостановилась: может быть, Шуровой здесь и нет? А если есть, как начать? Зачем, собственно, пришла? И тут же услышала голос — Фаина Захаровна говорила громко, с паузами. Алёна открыла дверь.

Первую узкую комнатку от второй отделяла дощатая перегородка, наполовину обшитая дранкой, с дверным проёмом, но без двери. Густо пахло травой и соломой, в проём видна была стена конторы, сплошь заставленная образцами пшеницы, проса, кукурузы, подпиравшей потолок. Прозрачные тени метёлок и колосьев, ломаясь, сплетались на потолке. Слабенький источник света находился невысоко в углу, скрытый перегородкой. Оттуда же, из угла, доносился взволнованный голос Шуровой.

— Подрубать молодой совхоз… Что? В интересах государства?.. Да, вы разбираетесь в сельском хозяйстве, когда булки с ветчиной кушаете! — крикнула она. — Вы же дали первоначальный план, настаивали на этих цифрах… — И, помолчав, сказала решительно: — Даже в Цека. Спасибо, уж как-нибудь совмещу. — Трубка со стуком легла на рычаг.

Алёна нерешительно шагнула, пол скрипнул.

— Кто там? — почти крикнула Шурова.

Алёна переступила порог.

Фаина Захаровна стояла за столом, держа руку на телефонном аппарате, вглядываясь в полутьму нетерпеливо и недовольно. «Летучая мышь» на табурете снизу освещала лицо женщины, смягчая резкие черты.

— Это я, — от смущения хрипло ответила Алёна.

— Кто я? — сердито повторила Шурова, ладонью заслоняя глаза от света.

— Строганова… Из концертной бригады.

— А-а! — Шурова усмехнулась. — Ругань мою слышали? — Она переставила «летучую мышь» на стол и подвинула Алёне табурет. — Входите.

Сама женщина и контора, где пахло полями, поразили Алёну своеобразием. «Ничего не упустить и запомнить, запомнить, запомнить», — думала она.

— Молчать умеете? А то прогоню, — будто шутя, но и не шутя, сказала Шурова и взяла трубку. Что-то защелкало, кто-то отозвался. — Ната? Срочно дай Николая Петровича. Если нет в райкоме, найди. Позвонишь? — Она положила трубку. — Ну, что скажем? — Женщина сидела, тяжело навалясь на стол, глядела на Алёну с лёгкой усмешкой, однако в глазах её не было веселья.

— Случилось что-нибудь? — Алёна с жадным интересом следила за Шуровой.

Фаина Захаровна вдруг выпрямилась и так стукнула небольшим смуглым кулаком, что всё на столе дрогнуло, звякнул телефон, «летучая мышь» словно стрельнула и замигала с испугу.

— Одна сволочь — извините! — может развалить то, что создают сотни. И как угнездился в сельском хозяйстве — ни пришей, ни притачай. Кто-нибудь, конечно, подсаживал да тянул.

Алёна подумала, что вот Шурова кричит и ругается, а голос её все равно похож на звуки виолончели.

Не глядя на Алёну, Шурова заговорила:

— Перевыполнение плана дает совхозу так называемый директорский фонд. Он в основном идет на строительство, благоустройство, культурные нужды. И нам, «новорождённым», этот фонд как хлеб.

— …И что? — невольно спросила Алёна.

— Первоначальный план нам дали три тысячи девятьсот тонн зерна. Это мало, — сердито сказала Шурова, и Алёне показалось, что у неё что-то сильно болит, но она старается отвлечься, скрыть боль. — Вот этот тип из краевого управления нежно так пел: «Вы люди новые, у нас опыт, мы целину изучили…» Словом, я, дура, сдалась, приняла план. — Шурова вынула из пачки, лежавшей на столе, папиросу, сказала мимоходом: — Все курить бросаю… Бросишь тут, чёрта лысого… Когда отсеялись, выдвинули мы свой план. Удалось вместо запланированных восьми тысяч гектаров засеять пятнадцать с половиной. Приехал этот «сахарный тенор», насыпал похвал, обещаний… Утвердили нам новый план: восемь тысяч двести тонн.

Алёна подумала, что недослышала:

— Больше чем вдвое?

Шурова кивнула головой.

— Много, но реально. И вот четыре дня тому назад опять явился «сахарный», пел арии на все лады, а сегодня — хлоп! — этакая успокоительная бумага: «Сдать государству девять тысяч тонн».

Алёна охнула.

— В разгар уборки, когда ничего уже сделать нельзя, — все больше горячась, говорила Фаина Захаровна, — вынь да положь неизвестно откуда восемьсот тонн. Мерзавец! Выходит: люди отлично работали, шли с перевыполнением, а пришли к срыву плана — представляете? И директорский фонд летит вместе с благоустройством…

Тоненько звякнул телефон, Шурова мгновенно сняла трубку, и Алёна поняла, что у неё «болело».

— Алло! Да! Николай Петрович? Шурова из «Цветочного», — кричала она в клокотавшую трубку. — Слышишь меня? Об изменениях плана тебе известно? Так что они там, ошалели?

Театральной бригаде пришлось повидать немало колхозов и совхозов, где от уборочной горячки всё, казалось, накалено до крайности, все раздражены, то и дело возникали недоразумения, перебранки, срывы, авралы. В «Цветочном», как и везде, чувствовалось напряжение, энергичный рабочий ритм, но при этом уверенный, устойчивый, напоминавший деевский.

— Похоже на «естественную атмосферу», — с видом знатока сказал вчера Женя Алёне. Она, как и её товарищи, уже понимала, насколько «естественная атмосфера» зависит от руководителей, и её интерес к Шуровой ещё более усилился.

— Надо же думать о людях, — почти кричала Шурова, — обмануть молодёжь… Ну конечно, никого нельзя, а молодёжь — особенно…

Алёна вдруг отчетливо представила, как подкупающая «естественная атмосфера» подрывается, и поежилась, вспомнив Верхнюю Поляну.

— Звони. Подожду. — Шурова положила трубку, взяла брошенную было папиросу, ещё раз затянулась.

— Что? — не утерпев, спросила Алёна.

— Позвонит секретарю крайкома. — Помолчала, затянулась. — Чёрт, голова кружится. — И опять помолчала. — Молодёжь никак нельзя обманывать. — Она усмехнулась, посмотрела на Алёну невесело. — В молодости всё воспринимается трагичным, непоправимым. Первая любовь кажется единственной, первое разочарование — крушением. Все переживается остро, бурно. — Она бросила папиросу. — Коллектив наш почти весь — от семнадцати до двадцати трех, а вместе нам только седьмой месяц — не окрепли ещё. Такое берёт зло! Такое зло!..

Телефон снова зазвонил.

— Шурова слушает. — Она прикрыла глаза рукой, словно устала от света. — Хорошо. Я сама позвоню. До завтра. — На молчаливый вопрос Алёны ответила. — Не дозвонился. Утром теперь… — и встала из-за стола. — Да… А у вас дело какое?

— Нет, просто так.

— Не говорите никому ничего. Зря только народ смущать. Мы — не бутерброд с ветчиной — так просто не скушаешь, — легко сказала Шурова, прощаясь с Алёной в холодной звёздной черноте ночи…

И почему-то вспомнился день похорон Лили, Соколова, разговор в гардеробной…

— Спокойной ночи, — как только могла тепло, сказала Алёна и неожиданно для себя спросила: — А вы не верите в единственную любовь?

Женщина взяла Алёну за плечо небольшой сильной рукой, чуть блеснула в темноте её улыбка.

— Большая любовь всегда единственная, ни на какую другую не похожая.

Сейчас, спускаясь по тропке, Алёна задумалась о Шуровой. Голос у неё как виолончель.

Утром у конторы Фаина Захаровна садилась в свой «газик» и говорила бухгалтеру, стоящему на крыльце: «Ну, запишут нам с вами замечание в акт ревизии, не стоять же делу, — увидела Алёну, махнула ей и крикнула: — Всё в порядке, девочка!»

Алёне вдруг так захотелось узнать, как живет эта женщина, почему она говорила о любви? Но задержаться хоть на один день Алёна не согласилась бы.

Две девушки лет по семнадцати, в ярких косынках и чистых белых передниках, усадили артистов под навесом за длинный стол, покрытый светлой клеёнкой. Проворно бегая в кухню (крытую толем будочку), они принесли салат из помидоров с огурцами, свежие щи, гуляш и особенно хлопотали вокруг Олега, наперебой отвечая на его вопросы.

— Всё, всё своё! Капуста будет — кочаны в два обхвата. Вы бы поглядели наши огороды, там, по-над плёсом, где лебеди зимуют. Мы даже в соседние совхозы овощи отпускаем. А приехали бы вы недельки через две — своими бы арбузами вас угостили. Главный агроном у нас Ирина Даниловна, маленькая такая — не видали? Тихая, а по работе — за трёх мужиков.

Алёна прислушивалась к весёлому, чуть хвастливому стрекотанию девушек, переглядывалась с Зиной, посмеивалась над очередными победами Олега на «девичьих фронтах», а мысли метались беспорядочно.

Прямо перед ней, сливаясь с небом, чуть синели в тумане далёкие-далёкие горы. На этой мягкой синеве четко выделялась круглая, как лысая голова, самая близкая гора Бобырган, жёлтая сверху и зеленеющая к подножию.

— До чего ж досадно, что не удалось побывать в горах! — огорченно воскликнула Зина.

Алёна только вздохнула.

Огнев, оставив на скамье куртку, быстро зашагал по жнивью к работавшему неподалёку комбайну. Выгоревшая сиреневая майка открывала широкие мускулистые плечи и руки, блестевшие на солнце, как надраенная бронза. Длинноногий, тонкий, он шел удивительно легко. «Первобытное изящество», — как-то шутя определила Зина, рассказывая, что Сашина прабабка была тунгуска, потому и глаза у него раскосые, и волосы жёсткие. Саша забрался на комбайн. «Сейчас сменит комбайнёра — продемонстрирует любовь к машинам», — почему-то с раздражением подумала Алёна.

Да, обидно, что не удалось съездить в горы! Голубой Алтай… Ох, какие здесь краски — с ума сойти! Вчера переезжали на пароме Катунь — все ошалели от красоты. Бирюзовая вода пенится, словно кипит, темнеет у дальнего берега и отливает изумрудом. А берега! Из чистого жёлтого песка поднимаются зелёно-серые каменные громады, у их подножия ржавые пятна могучих папоротников, островки созревших трав. А над самой водой — прозрачный серебристый ивняк. Но удивительнее всего кипящая зелёно-голубая вода.

— Почему не осваивают эту целину художники? — не своим голосом заворчал вчера Олег, сбегая на паром.

— Посмотрели бы вы эту реченьку в горах, — сказал Арсений Михайлович, — когда она скачет по уступам, грохочет, и злится, и переливается. Катунь, или Катынь, говорят, значит — «царица», «хозяйка».

Посмотреть бы эту своенравную «хозяйку» в горах!

Удачный концерт, солнце, щедрость и красота жизни переполняли Алёну тревожным ощущением избытка сил. Странное, как хмель, волнение бросало мысли с одного на другое. Вспомнились сдержанные строчки из Глебова письма: «Чем ближе твое возвращение, тем труднее ждать…», «Уезжаю далеко за город и представляю, что ты сидишь рядом…» — и словно горячие сильные руки охватили её плечи. Алёна встала. Вокруг расстилалась холмистая равнина. В дрожащем знойном воздухе золотом отливала спелая пшеница, по ней плыли комбайны. Справа виднелся ток. Алёна подошла к нему вплотную.

Жужжал зернопульт, грохоча подъезжали и отъезжали машины, люди были заняты делом. Но вот одна из девушек заметила Алёну и, разбрасывая лопатой просо, шутя предложила:

— С нами «поиграть» не хотите?

— Давайте лопату!

— Сёмку б сменить, истаял, а отступиться не хочет. Может, вас послушает? — щурясь от солнца, сказала другая девушка.

Алёна скинула босоножки, в носках пошла по теплой россыпи зерна. Сёмка, словно водой облитый, старательно подгребал пшеницу к зернопульту.

— Дай-ка мне! — наклонясь, в ухо ему сказала Алёна.

Худой, как из жердей составленный, мальчишка сердито оглянулся, замотал головой.

— Ну дай! Мне ведь тоже хочется! — пристала к нему Алёна.

Сёмка глянул ещё сердитее и, видно, узнав артистку, вдруг растерянно отдал ей лопату.

Немудрящая машина мгновенно захороводила Алёну. Надо было успевать не только подгребать пшеницу к горлу зернопульта, но ещё вовремя создавать себе резервы. Алёна струсила, засуетилась. Опозориться перед мальчонкой — да и остальные посматривают — ну нет! Усердно загребая лопатой, она тут же прикинула, как экономнее действовать. Работа пошла спокойнее, ритмичнее. Стало даже досадно, что Сёмка отошел в тень будочки и замер, вытянувшись на траве.

Неутомимый зернопульт с жадностью втягивал зерно и подгонял Алёну своим ровным зудящим звуком. Она старалась работать ритмично, без лишних движений. Избыток сил уже не мучил. Ладони уже словно огонь лизал, и спина заныла, но Алёне становилось все веселее, — посмотрел бы на неё сейчас Глеб.

Вдруг зернопульт умолк. Алёна так и вскинулась — испортился? Может, она… Перед ней стояла маленькая женщина в коричневом платье и пестрой косынке.

— Нашего полку никак прибыло? — Женщина с интересом смотрела на Алёну смеющимися васильковыми глазами. — Ищу, ищу, где тут артистка. Мне наказано захватить вас на центральную усадьбу.

— Почему? За нами к пяти машина должна…

— Нет. Строго наказали вас привезти, — коротко сказала маленькая женщина. — Вы — Строганова?

— Меня? Одну? Что-нибудь случилось?

— Почему случилось? Не знаю, мне Фаина Захаровна сказала… — Веселые васильки открыто смотрели на Алёну. — Давайте, я тороплюсь. — Женщина пошла к стоявшему на дороге «газику».

Алёна торопливо надела босоножки, простилась с девушками и побежала предупредить своих. Кому она понадобилась? Случилось что?

Зина и Олег всполошились не меньше Алёны, хотели ехать с ней, но Саша «плавал» на комбайне, и Зина решила остаться, чтобы дождаться его и потом приехать на попутной.

Всю дорогу Олег и Алёна строили предположения — кому и зачем понадобилась именно Алёна?

Въехав на пригорок центральной усадьбы, увидели у теневой стены зернохранилища странную группу: Арсений Михайлович и женщина в белом халате стояли к ним спиной, слегка наклонясь над кем-то. Рядом на траве, закрыв лицо руками, сидела Маринка, от речки трагической походкой поднимался Женя.

На соломе лежала Глаша. Женщина в белом халате наклеивала ей кусочки марли над бровью и на скуле. Вся правая сторона Глашиного лица была словно раздута, нос и рот перекосило, синеватая опухоль закрыла глаз.

— Глашуха! — ледяными руками Алёна схватила её за локоть и опустилась на колени.

— Цела, цела! Завтра все будет в норме, — говорила Глаша и успокоительно подмигнула здоровым глазом.

— Ой! Да как же ты это? Что с ней? — обратилась Алёна к женщине в белом.

— Ушиб. Кожный покров…

Фельдшерицу перебила Глаша и со свойственным ей юмором рассказала, как в разгар схватки из-за Воловьих Лужков она оступилась. Упала за кулисы, ударилась лбом и скулой, ободрала колено. Сгоряча боли не почувствовала и доиграла «Предложение», хотя лицо стало понемногу опухать. А через полчаса она уже не могла открыть правый глаз.

— В общем приняла тот «обаятельный вид», каким ты имеешь возможность любоваться, — закончила Глаша.

У Алёны сквозь смех выступили слезы.

— Не реви, не реви, ради бога! — строго прикрикнула Глаша. — Надо же репетировать.

— Что?..

— Скажи ещё, что текста не знаешь! — с неожиданной свирепостью поставив ведро, налетел Женя. — У тебя же память…

— Что случилось, братцы? Ой, Глафира!.. — Подбежавший в эту минуту Олег повторил упавшим голосом: — Что случилось?

— Ну, грохнулась, ну, расшиблась! Кости целы, и красота не пострадает! Всё! — сердито отбрила Глаша, взяв за руку Алёну. — Ты можешь. Можешь — значит, должна!

— Играть «Предложение»? Может, — мгновенно сообразив, решил Олег.

— Может или не может — её дело! — раздался позади Алёны возмущенный голос Джека. — В Галине она великолепна, зачем ей надо ронять себя? Не её это роль!

— Никто Елену Андреевну не принуждает, — сдержанно остановил его Арсений Михайлович.

На Джека напали:

— Конечно, её дело!

— Но заменить «Предложение» нечем!

Алёна молчала, пока вокруг шел спор, не потому, что сомневалась. Можешь — значит, должен — эта формула Соколовой стала их всеобщей. Но вот сможет ли она? Алёна мысленно пробегала сцены из «Предложения». Будто все помнила… Роль, конечно, «на слуху». Но Глафира так здорово играет! Ой, да не в том дело, ну будет она похуже, а Женька так и так своё возьмет. И Миша… Важно им не мешать, не подвести. Ох, но все свои будут сравнивать с Глашей, это же правда не её, не Алёнина, роль…

— Значит, обмануть зрителей? — крикнула в эту минуту Глаша, возражая Джеку.

«Обмануть?» — слово, как хлыст, стегнуло Алёну.

— Попробуем! — решительно предложила она.

Фельдшерица, следившая за спором, набрала в грелку ледяной воды, обернула марлей и приложила к лицу Глаши, сочувственно покачала головой и, укладывая в кожаную сумку медикаменты, сказала вслух:

— Сколько же вам переживать приходится! Этак можно истощение нервной системы получить.

Миша предложил четкий план работы:

— Сейчас три. До половины шестого репетируем. Минут сорок на поиски грима — надо, чтоб Наталья Степановна не походила на Галю, — и останется около часа Алёне на отдых.

Однако идеальный план полетел кувырком.

Начали репетировать по методу, предложенному Глашей. Алёна вышла на сцену и, увидев Женю — Ломова, скрывая недоумение, сказала:

— «Ну вот! Это вы, а папа говорит: поди, там купец за товаром пришёл. Здравствуйте, Иван Васильевич!»

Глаша подсказывала внутренний монолог Натальи Степановны:

— Принесла нелегкая. Как бы его сплавить!

— «Извините, я в фартуке и неглиже… Мы горошек чистим для сушки», — сказала Алёна.

— Может, догадается уйти? — вела Глаша внутренний монолог.

— «Отчего вы у нас так долго не были? Садитесь», — холодно предложила Алёна.

— Ой, этот сплетник, пожалуй, на всю губернию ославит, что у Чубуковых плохо приняли! — подбрасывала Глаша.

И Алёна заговорила с повышенной любезностью:

— «Хотите завтракать?.. Курите… вот спички… Погода великолепная…»

Глаша зудела:

— Кажется, плотно уселся. Так прямо и ввинчивается в диван.

Алёна разглядывала ёрзавшего Женю.

Глаша вдруг с облегчением заметила:

— Ой, ведь он во фраке! Значит, едет по важному делу, к нам мимоходом, не засидится!

Обрадованная Алёна воскликнула:

— «Вы, кажется, во фраке?.. Вот новость! На бал едете, что ли?»

— Чем ещё подмаслить, чтоб скорее убрался? — вставила Глаша.

— «Между прочим, вы похорошели…» — отпустила комплимент Алёна.

Взволнованные слова Ломова: «…Я решился просить вас выслушать меня… Конечно, вы удивитесь и даже рассердитесь, но…»

Глаша расшифровала:

— Ага, косилку приехал просить, для того и во фрак вырядился, дурень.

Алёна спросила сухо:

— «В чем дело?»

— Продержит, как в прошлом году молотилку… Не дам, — решила Глаша, и Алёна грозно произнесла:

— «Ну?»

В эту минуту она ясно ощутила, что её Наталья Степановна — здоровенная, толстая тетка, а вовсе не тоненькая, как Галя из «Доброго часа». Встревоженная, повернулась к Глаше:

— Да! А в чем я буду играть?

И поднялась суматоха. Широкое платье Глаши позволяло подложить грудь и бедра, но оно и так было коротковато Алёне, а ещё поднимется на толщинки… Выпустить подол? Надставить?

Пока примеряли костюм, примчались Зина с Огневым, пошли, конечно, охи-ахи над Глашей, но оба тут же включились в дело. Зина взялась надставить подол и, чтобы платье не выглядело надставленным, сделать такого же цвета бантики к рукавам и у ворота. Теперь — чем надставлять? Надо же в тон платья.

Перебрали весь гардероб девушек, пришлось Алёне пожертвовать свою блузку — другого выхода не было.

Зина принялась за шитье, репетиция пошла дальше.

И тут возник вопрос о распорядке концерта. Алёне предоставили право решать, что играть первым — «В добрый час!» или «Предложение», но она растерялась.

— Успокоишься на «Добром часе», и потом легче пойдет «Предложение», — говорил Саша.

— Наоборот, сбагрить поскорее «Предложение», — возражал Джек.

— Нет, публика, если полюбит её в Галине, то отлично примет и дальше, — поддержал Огнева Миша, и почти все согласились на этом.

Репетировать кончили только в четверть седьмого. Джек — он отлично рисовал и шел первым по гриму — был уже наготове. Все остальные волновались, лезли с советами и, конечно, мешали.

— Пошли вон! — наконец завопила Глаша.

Отдыхать было некогда. Алёна сняла пробный грим Натальи Степановны и начала готовиться к «Доброму часу». Сегодня все оберегали её, старались ободрить.

— Очень смешно получается: ты большая, а Женька маленький, — сказала Зина.

— Сыграть в один вечер такие разные роли: Галину и Наталью Степановну — это здорово! — заметил Олег.

— Память у неё чёртова, — солидно похвалил Женя, — и темперамент…

Даже Огнев был к ней внимателен. Глаша строгим глазом наблюдала за всем и подсказывала:

— Сумочка на радиаторе, Алёна. Да пусти ты её к зеркалу, Евгений! Зинуха, платье — на плечики.

Концерт прошел, по выражению Глаши, «с блеском».

Бригаду провожали горячо и торжественно. Приехали комсомольцы из района, инструктор крайкома комсомола вручил грамоту «За отличную работу», сказал, что вопрос о молодежном театре будет обсуждаться на ближайшем пленуме. Артистам подарили букет из спелых колосьев, благодарили, приглашали приезжать.

Алёна понимала, что её успех — это победа больше всего Глаши. Но все говорили о Строгановой, чувство победительницы так и распирало её. За кулисами дурачилась, острила, смеялась без удержу, а потом театрально бухнулась перед Глашей на колени:

— В общем, товарищ командир, победа организована вами. Ура-а!

И Глафире трижды прокричали «ура!».


Чёрной ночью крытая брезентом трехтонка увозила бригаду из «Цветочного».

Возбуждение спало, усталость брала свое. К тому же и разговаривать стало трудно: кроме обычного шума, ворчания мотора и лязга на ухабах, с присвистом вздыхал и хлопал от ветра брезент.

Алёна сидела впереди у кабины, рядом с ней, как всегда, Олег. Глашу и Маринку устроили посреди машины на тюфяках. Лампочка-малютка у перекладины каркаса, державшего брезент, еле освещала людей, временами гасла. На скамье против Алёны сидела Зина, с ней рядом — Огнев.

Перед самым началом концерта, уже готовая к выходу, в гриме и платье Галины, Алёна вдруг почувствовала усталость, панический страх. Вышла неловко, тусклым голосом сказала: «Мальчики, как дела?» — и тотчас открытое восхищение Олега — Андрея, колючие слова и глаза Саши — Алексея раззадорили её. Туман страха рассеялся, она ясно увидела знакомую дорогу, почувствовала, что сбиться ей не дадут, и пошла увереннее. Алёна знала, и товарищи говорили, что последнюю — любимую — сцену объяснения с Алешей она — нет, оба они играли как никогда. И, как никогда, бушевали зрители. И впервые после конца отрывка она встретила не обычный огневский взгляд — плоский, словно обороняющийся, — а взволнованный, полный горячей нежности взгляд Алеши. Как-то он смотрит на неё сейчас и смотрит ли вообще? Да и какое это имеет значение? Так, просто интересно, что с ним вдруг случилось?

Ночной холод струями вливался в машину. Алёна приподняла край брезента и высунулась наружу. Пятно света от фар ощупывало землю, и земля бежала навстречу, то замедляя бег, то словно кидалась под колеса. Неподвижно стояло небо, чёрное, звёздное, такое близкое. Конец. Страница перевернута. Но, бог мой, сколько неразгаданного, нерешённого, сколько встреч, впечатлений, тревог, мыслей на этой странице!

Шурова… одарённая, удачливая в работе, привлекательная женщина… Что она пережила? Почему одна? В памяти Алёны возникали люди, с которыми не хотелось расставаться навсегда. Сильным, обжигающим воспоминанием представилась ночная прогулка с Тимофеем. Жить на всю катушку… Без скуки…

Алёна устала, очень устала, но тревожное ощущение избытка сил опять завладело ею. Только одни руки обнимали её, только одного человека поцеловала она, и только он был ей нужен в эти минуты.

Кто-то потянул за карман плаща. Перекинув край брезента, она повернулась.

— Ангина требуется или грипп? — приподнимаясь на тюфяке, сказала Глаша.

Алёна присела возле Глаши и наклонилась к ней:

— Ничего не будет, Глашуха! Ночь-то какая! Небо, ветер, звёзды!

Читать далее

Комментарии:
комментарий

Комментарии

Добавить комментарий