Гарнитура: Тип 1 Тип 2 Тип 3 Тип 4 Тип 5 Тип 6 Тип 7 Тип 8
Размер: A A A A A A

Онлайн чтение книги Торговый дом Гердлстон The Firm of Girdlestone: a Romance of the Unromantic
Глава X. Богемное жилище и его обитатели

Никто из друзей отставного майора Тобиаса Клаттербека, служившего прежде в 119-м полку легкой пехоты, никогда не бывал у него дома. Правда, время от времени он мимоходом упоминал о своей «скромной обители» и даже любезно приглашал новых знакомых без стеснения заглядывать к нему, когда они окажутся в его краях. Однако эти приглашения не приводили ни к каким практическим результатам, поскольку майор предусмотрительно забывал упомянуть, где именно находятся вышеупомянутые края. И все же у приглашенных оставалось смутное ощущение, что им каким-то образом довелось воспользоваться гостеприимством майора, и порой они отплачивали ему менее эфемерной любезностью.

Бравый майор был постоянным украшением карточной комнаты «Бесхвостой лошади» и окна курительной клуба «Золотая молодежь». Высокий, важный, корпулентный, с одутловатым, бритым лицом, подпертым чрезвычайно высокими воротничками и старомодным галстуком, майор казался символом и воплощением респектабельного джентльмена средних лет. Цилиндр майора всегда отличался замечательным лоском. На сюртуке майора нельзя было подметить ни единой морщинки, и, короче говоря, нигде от лысой майорской макушки до ногтей на пухлых пальцах рук и подагрических пальцах ног самый взыскательный критик манер и одежды, даже сам прославленный Тервидроп, не сумел бы указать ни одного изъяна. Добавим к этому, что речь майора была столь же безупречна, как и его облик, а также, что он был заслуженным воином и бывалым путешественником, чья память казалась обширным хранилищем богатого опыта, приобретенного за долгую, изобиловавшую приключениями жизнь. Соедините все эти качества воедино — и вы не усомнитесь, что знакомство с майором могло бы показаться весьма желательным и приятным.

Однако с огорчением приходится признать, что некоторые из тех, кто пользовался этой привилегией, придерживались прямо противоположного мнения. О майоре ходили слухи, бросавшие серьезную тень на его репутацию, и они получили такое распространение, что, когда бравый майор выставил свою кандидатуру в некий весьма аристократический клуб, он был позорнейшим образом забаллотирован, хотя его кандидатуру поддерживали лорд и баронет. На людях майор посмеивался над этим фиаско и, казалось, считал его забавной шуткой, которую сыграла с ним судьба, но в глубине души он негодовал и возмущался. Как-то раз он сбросил маску притворного равнодушия, играя на бильярде с высокородным Фунгусом Брауном, которому, как поговаривали, он был в значительной мере обязан своим провалом.

— Черт побери, сэр! — внезапно воскликнул ветеран, поворачивая побагровевшую физиономию к своему партнеру и выпячивая грудь. — В былые дни я вызвал бы вас всех, сэр, всю вашу проклятую братию, начиная от старшин и кончая всеми остальными. Да, вызвал бы, клянусь дьяволом!

Во время этой яростной тирады лицо высокородного Фунгуса побелело в той же мере, в какой побагровело лицо майора, и он от души пожалел, что, похваляясь в беседе с кое-какими знакомыми недоступностью вышеупомянутого клуба для выскочек-плебеев, он неосторожно привел в качестве доказательства неудачу майора.

Однако было бы не так просто объяснить, чем именно вызывалось то смутное недоверие, с которым многие относились к старому воину. Конечно, он играл на скачках и, по слухам, даже получал от служащих конюшни и от жокеев тайные сведения, нередко приносившие ему значительную выгоду, но ведь это отнюдь не было редкостью в обществе, в котором он вращался. Несомненно и то, что майор Клаттербек любил играть в вист по гинее за взятку и на бильярде на весьма значительные ставки, однако подобным азартным развлечениям предаются многие люди, которые в прошлом вели бурную жизнь и ищут острых специй, чтобы сдобрить будничное существование. Быть может, причина заключалась в том, что умение майора играть на бильярде в разных случаях поразительным образом менялось и порой его скверная игра давала повод заподозрить, будто он, говоря языком посвященных, старается «взвинтить ставки». Суровое осуждение вызывала также горячая дружба, которая частенько завязывалась между старым воином и пустоголовыми юнцами, которых он любезно начинал приобщать к этой квазисветской жизни и учить, когда и каким образом им следует проматывать их деньги. Возможно также предубеждение против майора укреплялось и потому, что его резиденция никому не была известна, да и вся его жизнь за порогом различных его клубов была окутана тайной. И все же, как бы ни чернили его враги, они не могли отрицать того факта, что Тобиас Клаттербек был третьим сыном высокородного Чарльза Клаттербека, который, в свою очередь, был вторым сыном графа Данросса, чей род считался одним из самых древних в Ирландии. Старый воин неизменно знакомил со своей родословной всех, кто его окружал, и непременно — вышеупомянутых пустоголовых юнцов.

И в тот день, о котором мы сейчас поведем рассказ, майор ораторствовал именно на эту тему. Стоя на верхней площадке широкой каменной лестницы великолепного дворца, который его обитатели непочтительно окрестили «Бесхвостой лошадью», он подробно рассказывал смуглому молодому человеку с бычьей шеей, какие именно брачные союзы в конце концов завершились созданием его собственной корпулентной прямой фигуры. Собеседником майора был не кто иной, как Эзра Гердлстон, младший компаньон прославленной фирмы того же названия; прислонившись к колонне, он угрюмо выслушивал семейную хронику майора и время от времени позевывал, даже не пытаясь этого скрыть.

— Это же ясно, как пять пальцев, — сказал старый воин с такой хриплой ирландской интонацией, словно его голос доносился из-под перины. — Ну-ка, посмотрите, Гердлстон, вот мисс Летиция Снеклс из Снеклтона, кузина старого сэра Джозефа… — Тут майор постучал серебряным набалдашником своей трости по большому пальцу, который должен был представлять девицу Снеклс. — Она выходит замуж за Крауфорда, лейб-гвардейца, — за одного из уоркширских Крауфордов. Вот он, — тут он поднял пухлый указательный палец, — а вот их трое детей: Джемима, Гарольд и Джон (вверх поднялись еще три пальца). Джемима Крауфорд вырастает, и Чарли Клаттербек похищает ее. Второй мой большой палец предоставляет шалопая Чарли, а другие мои пальцы…

— Чтоб они провалились, ваши пальцы! — с чувством воскликнул Эзра. — Все это очень интересно, майор, но было бы гораздо яснее, если бы вы изложили эти сведения в письменном виде.

— Я так и сделаю, мой милый! — бодро воскликнул майор, ничуть не смутившись от того, что его столь грубо перебили. — Я изложу все это на большом листе бумаги. Дайте-ка вспомнить! Фенчерч-стрит? Э? Пошлю вам, конечно, в контору. Впрочем, достаточно написать «Гердлстон, Лондон» — и письмо вас найдет. Я на днях говорил о вас с сэром Месгрейвом Муром — стрелковый полк, как вам известно, — и он сразу понял, о ком идет речь. «Гердлстон?» — говорит он. «Он самый», — говорю я. «Торговый магнат?» — говорит он. «Он самый», — говорю я. «Я был бы счастлив познакомиться с ним», — говорит он. «И познакомитесь», — говорю я. — Самая знатная семья в графстве Уотерфорд.

— Наверное, знатности больше, чем денег, — заметил молодой человек, поглаживая свои пушистые черные усы.

— Черт побери! Так, да не так. Он отправился в Калифорнию и привез оттуда двадцать пять тысяч фунтов. Я встретил его в Ливерпуле в самый день его приезда. «Мне эти деньги ни к чему, Тоби», — говорит он. «Что так?» — спрашиваю я. «Слишком мало, — говорит он. — Ровно столько, чтобы выбить меня из колеи». «И что ж ты думаешь делать?» — говорю я. «Поставить их на фаворита на сентлиджерских скачках», — говорит он. И поставил — все до последнего гроша. А лошадь проиграла полголовы на самом финише. Джек спустил все двадцать пять тысяч за один день. Святая правда, сэр, клянусь честью! Он пришел ко мне на следующий день. «Ни гроша не осталось», — говорит он. «Совсем ничего?» — спрашиваю я. «Только одно», — говорит он. «Самоубийство?» — спрашиваю я. «Женитьба», — говорит он. И не прошло и месяца, как он женился на второй мисс Шатлуорт — пять тысяч годового дохода да еще пять тысяч, когда лорд Данджнесс протянет ноги.

— Вот как? — лениво заметил его собеседник.

— Святая правда, клянусь честью! И кстати… А, вон идет лорд Генри Ричардсон. Как поживаете, Ричардсон, как поживаете? Черт! Я помню Ричардсона еще в Клонгоусе, когда он был белобрысым мальчишкой и я, бывало, пускал в ход сапожную щетку, чтобы проучить его за дерзость. Ах, да! Я же собирался сказать… Чертовски неприятный случай… Ха-ха… Смешно, но очень досадно. Дело в том, мой милый, что второпях я забыл свой кошелек на комоде в спальне, в моей скромной обители, а Джоррокс только что пригласил меня сыграть на бильярде на десятку. Но я отказался, потому что без денег в кармане не играю. Пусть Тобиас Клаттербек беден, мой дорогой друг, но… — Тут майор выпятил грудь и постучал по ней круглым, похожим на губку кулаком, — он честен, и долги чести выплачивает сразу. Нет, сэр, про Тобиаса никто ничего дурного не скажет, только одно — что он старый дурак при половинном жалованье и сердца в нем побольше, чем ума. Впрочем, — прибавил он, внезапно меняя сентиментальный тон на деловой, — если вы, мой милый, одолжите мне эти деньги до завтрашнего утра, я с удовольствием сыграю с Джорроксом. Немного есть людей, кого я попросил бы о подобной услуге, и даже от вас я возьму деньги только на самый короткий срок.

— Пусть вас это не беспокоит! — насмешливо ответил Эзра Гердлстон и, нахмурясь, принялся чертить тростью цифры на каменных ступенях. — Такой возможности вам не представится. У меня есть правило — никому не давать денег взаймы ни на долгий срок, ни на короткий.

— И вы не одолжите мне такой пустячной суммы?

— Нет, — отрезал молодой человек.

На мгновение кирпично-бурое обветренное лицо майора вдруг потемнело еще больше, и карие глаза под густыми бровями бросили на Эзру довольно злобный взгляд. Однако бравый воин сумел подавить свой гнев и громко захохотал.

— Черт побери! — хрипел он, шутливо тыкая молодого человека в бок своей тростью, которую за секунду до этого приподнял так, словно собирался воспользоваться ею для другой цели. — Где уж бедному старому Тобиасу тягаться с вами, молодыми дельцами! Черт возьми! Остаться на мели из-за какой-то жалкой десятки! Вот будет хохотать Томми Хиткот, когда услышит об этом. Вы знакомы с Томми из 81-го полка? Он дал мне хороший совет: «Зашей по пятидесятифунтовой банкноте под подкладку всех своих жилетов, и всегда будешь при деньгах». Я как-то попробовал его способ, и — черт побери! — мой проклятый лакей украл именно этот жилет да и продал его за шесть с половиной шиллингов. Как, вы уже уходите?

— Да, мне пора в Сити. Отец всегда уходит в четыре. Всего хорошего. Мы вечером увидимся?

— Как обычно, в карточной комнате, — ответил майор.

Он смотрел вслед своему недавнему собеседнику с выражением, которое никак нельзя было назвать приятным. Приближаясь к углу, молодой человек оглянулся, и майор с отеческой улыбкой весело помахал ему тростью.

Старый солдат продолжал стоять у дверей клуба, выпятив грудь, внушительный и респектабельный, и казалось, что его нарочно выставили здесь в назидание прохожим, как образчик аристократов, пребывающих в этих стенах. Он несколько раз пытался поведать проходившим мимо членам клуба о приключившейся с ним беде: об ожидающем Джорроксе и забытом кошельке. Однако, если не считать веселых шуточек, на которые не скупилась молодежь (майор по каким-то своим соображениям добровольно становился мишенью для насмешек), его похвальная настойчивость не принесла никаких плодов. Наконец он угрюмо смирился с судьбой, подняв трость, остановил проезжавший мимо омнибус и быстро вскочил в него, предварительно оглянувшись, чтобы убедиться, что за ним никто не следует. Когда омнибус доставил его в дальний конец Сити, он вышел на широкой шумной улице, по обеим сторонам которой высились большие магазины. Свернув в узкий проход, майор вскоре очутился на длинной мрачной улице, которая тянулась параллельно вышеуказанной магистрали и была так же не похожа на нее, как оборотная сторона картины на яркие краски, обращенные к зрителю. Майор, сохраняя все тот же внушительный вид, прошествовал между двумя рядами высоких закопченных домов и остановился перед одним из самых мрачных, окна которого пестрели билетиками с предложениями «меблированных комнат». Решетка, отделявшая дом от тротуара, была ржавой и сломанной, а внутри стоял запах плесени. Майор быстро поднялся по каменным ступеням, истертым подошвами бесчисленных поколений жильцов, и, распахнув большую облупившуюся дверь с медной дощечкой, сообщавшей, что заведение это принадлежит некоей миссис Робинс, вошел в переднюю с видом человека, возвращающегося к себе домой. Он поднялся на второй этаж, поднялся на третий этаж и только на площадке четвертого отворил одну из дверей и очутился в небольшой комнате — это и была та «скромная обитель», о которой в клубе он имел обыкновение поминать с таким искусным пренебрежением, что слушатель никак не мог решить, является ли майор счастливым хозяином большого поместья или просто владеет прекрасной виллой в одном из пригородов. Но даже это не слишком обширное убежище принадлежало не только майору, что доказывалось присутствием румяного человека с длинной светло-каштановой бородой, который, сидя у холодного камина, попыхивал длинной трубкой с фарфоровым чубуком и вел себя с непринужденностью, свидетельствовавшей, что он здесь отнюдь не гость. При появлении майора курильщик, не вынимая трубки изо рта, издал приветственный возглас, а бравый воин ответил ему небрежным кивком. После чего он поспешил снять свой великолепный цилиндр и бережно уложил его в шляпную картонку, затем он столь же осторожно снял сюртук, воротничок, галстук и гетры и также убрал их. Закончив все эти манипуляции, он облачился в длинный лиловый халат, надел шапочку и в этом наряде исполнил несколько па мазурки, чтобы показать, какое он испытывает облегчение.

— Хотя танцевать, мой милый, и нет причины! — объявил майор, усаживаясь на складной стул и кладя ноги на второй такой же стул. — Черт подери! Мы совсем на мели. Если счастье нам не улыбнется, неизвестно, что с нами будет.

— Нам уже не раз бывало более плохо, чем сейчас, — ответил рыжебородый человек, чье произношение сразу выдавало в нем немца. — Мои деньги придут, или вы выиграете, или что-нибудь случится, чтобы все хорошо стало.

— Будем надеяться! — с чувством сказал майор. — Какое облегчение сбросить эту накрахмаленную сбрую! И все-таки ее нужно беречь, потому что мой портной — чтоб ему пусто было! — не желает шить мне в кредит, а наличными что-то не пахнет. Без хорошего костюма я ведь буду как мусорщик без метлы.

Немец проникновенно кивнул и пустил в потолок большой клуб синего дыма. Зигмунд фон Баумсер бежал из фатерланда по причинам политического характера, а теперь вел иностранную корреспонденцию небольшой лондонской фирмы, и это занятие спасало его от голодной смерти. Они с майором снимали комнаты в разных домах, пока их не свел случай, обычный для царства богемы. Сходные обстоятельства поставили их перед необходимостью покинуть прежние жилища, и майору пришло в голову, что, поселившись с фон Баумсером, он сократит свои расходы и в то же время обзаведется приятным собеседником — бравый ветеран в свободные часы был человеком общительным и, как большинство ирландцев, не терпел одиночества. Этот план понравился немцу, который искренне восхищался разнообразными талантами и житейским опытом майора, — он что-то буркнул в знак согласия, и дело было решено. Когда счастье улыбалось майору, в комнатушке на четвертом этаже воцарялось изобилие. С другой стороны, когда везло немцу, майор разделял с ним этот подарок судьбы. Когда же вслед за днями благополучия вновь наступали суровые времена, оба они переносили их мужественно и терпеливо. Майор иногда скрашивал темные часы, описывая великолепие расположенного в графстве Майо замка Данмор, родового поместья Клаттербеков. «Мы еще поживем там, мой милый, — говаривал он, хлопая приятеля по спине, — он еще будет моим, от темниц, расположенных в сорока футах под землей, — черт побери! — до флагштока, на котором реет эмблема верности и преданности!» И, слушая эти речи, простодушный немец довольно потирал красные ручищи и радовался так, словно ему преподнесли в вечное владение этот самый замок.

— Ну как, вы получили ваше письмо? — с интересом спросил майор, свертывая папиросу. Раз в четыре месяца немец получал вспомоществование от друзей, оставшихся на его родине, и теперь они оба нетерпеливо ожидали этих денег.

Фон Баумсер покачал головой.

— Ах, чтоб их! Они уже на неделю запаздывают. Вам бы следовало устроить штуку на манер Джимми Таулера. Вы не были знакомы с Таулером, сапером? Когда мы с ним служили в Канаде, он однажды совсем взбесился, потому что его дядюшка, старый сэр Оливер, задержал присылку денег. «Черт побери, Тоби, — говорит он мне, — я подогрею старого мошенника!» И вот он садится и сочиняет письмо дядюшке и заявляет, что тот не умеет вести дела и разорит их всех, ну и дальше все в том же роде. Когда сэр Оливер получил это письмо, он пришел в такую ярость, что только начал диктовать приписку к своему завещанию, как его хватил удар, и Джимми унаследовал чистенькие семь тысяч годового дохода.

— Больше, чем ему полагалось по заслугам, — заметил немец. — Ну, а вы… У вас как с деньгами?

Майор Клаттербек вытащил из кармана брюк десять соверенов и разложил их на столе.

— Вы знаете мое правило, — сказал он, — ни под каким видом не разменивать эти золотые. С меньшим играть не сядешь, а разменяй я хоть один — и они все тут же улетучатся. А когда я снова накоплю такой капиталец, одному богу известно! Кроме же этих денег, у меня нет ни пенса.

— И у меня нет, — грустно сказал фон Баумсер, хлопая себя по карману.

— Ничего, мой милый! Посмотрим-ка, что имеется в общем кошельке. — И майор заглянул в кожаную сумочку, висевшую на медном гвозде на стене.

В дни преуспеяния они имели обыкновение откладывать в эту сумочку мелочь «на черный день».

— Я боюсь, что не так уж много, — сказал немец, печально покачивая головой.

— Ну, в такой унылый вечер нам не мешало бы и встряхнуться. Пошлемте-ка за бутылочкой шипучего, а?

— Денег мало, — заспорил немец.

— Ну что ж, возьмем что-нибудь подешевле. Вот, например, бургундское. Утешительное питье. Ну что ж… Разопьем бутылочку бургундского и заплатим из общего кошелька?

— Денег мало, — упрямо повторил немец.

— Ну что ж! Пусть будет кларет. По такой погоде это даже и лучше. Ну как, пошлем Сьюзен за бутылкой кларета?

Немец снял сумочку с медного гвоздя и, перевернув, встряхнул ее. На стол выкатились трехпенсовик и пенни.

— Это все, — сказал он. — На кларет не хватит.

— Зато хватит на пиво! — радостно воскликнул майор. — Самое время выпить кварту за четыре пенса. Старик Гилдер, когда я служил под его командованием в Индии, всегда приговаривал, что человек, который в тяжелую минуту побрезгует пивом и глиняной трубкой, либо дурак, либо фат. А сам он в офицерском собрании курил только глиняную трубку. Дрейпер, который командовал нашей дивизией, сказал ему, что он роняет звание офицера. «А ну его к черту, звание офицера!» — ответил старик и чуть было не угодил за это под военный суд. Он получил Крест Виктории при Уоррисе и был убит под Севастополем.

В ответ на звонок в комнату вошла неряшливая служанка в стоптанных башмаках и, получив заказ вместе со всем объединенным капиталом двух приятелей, вскоре вернулась с пенящимися пинтовыми кружками. Покуривая папиросу, майор погрузился в какие-то размышления — по-видимому, неприятные, потому что лицо его посуровело, а брови сдвинулись. Наконец он выругался и сказал:

— Черт побери, Баумсер! Этот щенок Гердлстон доводит меня до белого каления. Придется мне с ним раззнакомиться. Это такая бездушная, черствая, расчетливая скотина, что… — Окончание этой фразы утонуло в пивной кружке майора.

— Так для чего же вы сделали его своим другом?

— Да видите ли, — признался старый воин, — мне показалось, что раз уж он хочет спускать свои деньги за картами и другими такими же развлечениями, так Тобиас Клаттербек может ими попользоваться не хуже другого. Да только он хитер, как сотня обезьян. Играет осторожно и по маленькой, а уж своего никогда не упустит. Черт подери! Пожалуй, мне от этого знакомства одни убытки. А уж репутация моя от него наверняка пострадала, тут сомнений нет.

— А чем он такой плохой?

— Чем! Когда он старается быть приятным, это получается неестественно, а когда он ведет себя естественно, то становится весьма неприятным. Я себя за святого не выдаю. Я жил весело, да и в будущем, надеюсь, поживу не хуже, но есть вещи, до которых я не унижусь. Если я и живу на карточные выигрыши, так играю-то я честно! И расчет у меня один — на свое умение, а оно меня не подводит, если взять итоги не за один вечер, а за весь год. И пусть на бильярде я не всегда играю так, как мог бы: это называется стратегией. Незачем показывать всем и каждому, какого ранга ты игрок. Нет, я соломинки в чужом глазу не считаю, но этот молодчик мне не нравится, и его красивая наглая физиономия мне тоже не нравится. Я всю жизнь разгадываю характер людей по их лицам и ошибаюсь, надо сказать, редко!

Фон Баумсер ничего не ответил, и некоторое время приятели молча курили, иногда прикладываясь к своим кружкам.

— А в обществе он меня только компрометирует, — вновь заговорил майор. — Если бы он хоть умел молчать, так еще ничего бы, но из него так и лезет торгаш. Попади он в рай, так сразу открыл бы там прокатную контору с арфами и венками. Я вам рассказывал, что сказал мне в клубе высокородный Джек Гиббс? Черт, он говорил без всяких экивоков! «Милый мой, — сказал он, — против вас я ничего не имею. В конце-то концов вы человек нашего круга, но если вы когда-нибудь еще познакомите со мной субъекта вроде этого, то в дальнейшем я перестану кланяться не только с ним, но и с вами». А я познакомил их, чтобы привести этого мерзавца в хорошее расположение духа, рассчитывая произвести у него маленький заем, что было бы, как вам известно, весьма желательно.

— Как, вы сказали, его фамилия? — вдруг спросил фон Баумсер.

— Гердлстон.

— Его отец кауфман?

— Что это еще за кауфман, черт подери? — с досадой осведомился майор. — Может быть, торговец?

— А, да! Торговец. Тот, кто торгует с Африкой?

— Он самый.

Фон Баумсер извлек из внутреннего кармана объемистую записную книжку и принялся проглядывать длинный список каких-то фамилий.

— Да-да, верно! — воскликнул он наконец с торжеством и, захлопнув книжку, вновь положил ее в карман. — «Гердлстон и К o », кауф… то есть торговцы, ведущие торговлю с Африкой, Фенчерч-стрит, Сити.

— Все так.

— И вы говорите, что они богаты?

— Да.

— Очень богаты?

— Да. — Майору начало казаться, что его приятель злоупотребил в его отсутствие каким-то горячительным напитком: на его лице заиграла загадочная улыбка, а рыжая борода и спутанная шевелюра, казалось, дыбились от снедавшего его возбуждения.

— Очень богаты! Хо-хо! Очень богаты! — И немец расхохотался. — Я их знаю. Не как друзей, избави бог! Но я их знаю и все их дела.

— К чему вы клоните? Объясните! Ну объясните же!

— Я вам скажу, — ответил немец, вдруг обретая глубокую серьезность и взмахами руки подчеркивая каждое произносимое им слово. — Три-четыре месяца, но только не больше года, и фирма «Гердлстон» больше не будет существовать. Они прогнили, еле стоят — фу-у-у! — И он подул на воображаемую пушинку, чтобы показать всю непрочность этой фирмы.

— Вы с ума сошли, Баумсер! — воскликнул майор. — Да ведь у них безупречная репутация. В Сити они слывут солиднейшим предприятием.

— Не спорю, не спорю, — невозмутимо ответил немец. — Только я знаю, что знаю, и говорю, что говорю.

— А откуда вы это знаете? Неужто вы станете утверждать, будто вам известно больше, чем биржевым воротилам и фирмам, которые ведут с ними дела?

— Я знаю, что знаю, и говорю, что говорю, — повторил немец. — Этот табачник Бергер есть мошенник. В этой жестянке табака — треть одна вода. Только и делает, что гаснет.

— Так вы не скажете мне, где вы слышали, что Гердлстоны на краю разорения?

— Вам это не объяснит ничего. Достаточно, что мои слова — это верно. Скажем только, что имеются люди, которые должны говорить другим людям все, что они знают, о чем бы они ни знали.

— Теперь вас и вовсе понять невозможно, — проворчал старый воин. — Наверное, вы имеете в виду, что всякие там тайные общества и социалисты сообщают друг дружке все свои новости, располагая к тому же особыми способами получать тайные сведения?

— Может быть, так, а может быть, не так, — ответил немец все тем же торжественным тоном. — Я подумал, мой добрый друг Клаттербек, что я вам, как бы то ни было, предоставлю, как это у вас говорится, первоисточные сведения. Всегда полезно иметь первоисточные сведения.

— Спасибо, мой милый! — весело сказал майор. — Ну, если дела фирмы плохи, этот молодчик либо ничего не знает, либо он прирожденный актер, каких свет еще не видывал… Черт побери! Звонят к ужину; поторопимся, не то весь хлеб с маслом уже съедят.

Миссис Робинс кормила своих жильцов ужином, взимая за это довольно незначительную сумму с головы. Однако хлеб с маслом подавался к столу в весьма ограниченных количествах, и опоздавшие видели перед собой лишь пустое блюдо. Наши приятели придавали этому обстоятельству столь существенное значение, что, отложив на время обсуждение гердлстоновской фирмы, торопливо спустились в обеденный зал.

Читать далее

Добавить комментарий

Нецензурные выражения и дубли удаляются автоматически. Избегайте повторов, наш робот обожает их сжирать. правила

Скрыть