Гарнитура: Тип 1 Тип 2 Тип 3 Тип 4 Тип 5 Тип 6 Тип 7 Тип 8
Размер: A A A A A A

Онлайн чтение книги Том 14. М-р Моллой и другие
Глава VII БУРНАЯ НОЧЬ

1

Странная скорбь, посетившая Пэт в аптеке, не поддавалась, как ни странно, воздействию времени. Наутро стало еще хуже, поскольку дух Уивернов, послушный зову чести, направил ее к бывшей кухарке, которая жила (если это жизнь) в одном из самых тесных домиков. Прослужив восемнадцать лет, она прочно залегла и, по непроверенной легенде, очень любила посещения молодой хозяйки.

Лежачие дамы преклонного возраста редко отличаются веселостью. Кухарка, судя по всему, заимствовала свой взгляд на жизнь у пророка Иеремии;[89] …у пророка Иеремии — Иеремия — самый скорбный из ветхозаветных пророков. и, выйдя от нее часа через полтора, Пэт ощутила себя его младшей сестрой.

Тоска и боль, неизбежные в чужом, холодном мире, довели ее до того, что она остановилась на мосту. Это сонное тихое место с детства было ей пристанищем в скорби. Глядя на воду и ожидая, когда же та напустит чары, она услышала знакомый голос и посмотрела через плечо.

— Привет! — беспечно и приветливо сказал Хьюго. Они не виделись с той неприятной сцены, но он быстро забывал неприятное, — Что ты тут делаешь?

Пэт немного повеселела. Она хорошо относилась к Хьюго, да и легче, когда ты не одна в мрачном мире.

— Ничего. Смотрю на воду.

— На своем месте она хороша, — признал собеседник. — А я тут зашел в «Герб», потом купил сигарет. Ты слыхала, что дядя повредился в уме? Да-да. Целиком и полностью. Лазает ни свет ни заря за ласточкиными гнездами. Кроме того, я рад, что тебя встретил. Есть серьезный разговор.

— Про Джона?

— Да.

— А что с ним такое?

Именно в этот миг мимо пронесся большой красный автомобиль, в котором сидел хилый субъект с нафабренными усиками. Хьюго, не отвечая, следил за ним взглядом.

— Господи! — вскричал он.

— Что с Джонни?

— Автомобиль, — сказал Хьюго. — А в нем это чучело Твист из «Курса». Нет, ты подумай! Послали за ним машину!

— Ну и что?

— Что? — удивился Хьюго. — Ты слышала, чтобы дядя посылал за кем-нибудь машину? Да это переворот! Это… как его?., э-по-халь-но. Помнишь тот взрыв, когда дядю чуть не убило?

— Как мне о нем забыть!

— Я думаю, тогда он и клюкнулся. Известное дело, только об этом и слышишь. Ронни мне вчера говорил про одного ростовщика со стеклянным глазом. Заметь, этот глаз был приятней настоящего. Да, такой человек! Попал в катастрофу, вагон съехал с рельс, а из больницы вышел совершенно другим. Гладил детей по головке, творил добро. Вот и дядя то же самое. Эти гнезда — первый симптом. Ронни говорит, ростовщик…

Пэт ростовщики не интересовали.

— Ты скажи, что с Джоном?

— Вот что, пойду-ка я домой, а то он все разбазарит. Может, урву эти пятьсот фунтов. Когда такой сквалыга обращается…

— Что с Джоном? — спросила Пэт, стараясь от него не отстать. Ну, что он несет! Прямо пожалеешь, что выросла. В детстве, слава Богу, можно дать по голове. Правда, и теперь можно ущипнуть за руку, что она и сделала.

— Ой! — очнулся Хъюго.

— Что с Джоном?

Хьюго нежно помассировал руку. Охотничий огонь исчез из его взора.

— О, да, Джон! Спасибо, что напомнила. Ты с ним видишься?

— Нет. Папа не разрешает ходить к вам. А Джон, наверное, занят.

— Не в том дело. Он боится твоего родителя.

— Ну, если он…

— Чего ты обиделась? Я, и то его боюсь. Суровый у тебя папаша. Увижу — убегу, как заяц, пусть биографы выкручиваются. Ты к нему привыкла, и все же признаешь, что брови у него — будь здоров.

— Ах, при чем тут брови! Что с Джоном?

— Вот что, юная Пэт, — серьезно сказал Хьюго. — Насколько я понимаю, он сделал тебе предложение в этой «Горчичнице».

— Н-да…

— А ты ему отказала.

— И что с того?

— Нет, я тебя не виню, — заверил Хьюго. — Не хочешь, не выходи, твое дело. Но тогда его и не мучай. Старайся избегать. Если ты будешь вертеться рядом, бередить его раны, он зачахнет. Не отрывай его отдела! Пока он совсем не скис, все можно уладить. Ясно?

Пэт пнула ногой безобидный камень.

— Ясно. Ты хочешь сказать, что Джонни увивается за этой девицей? Сейчас, в аптеке, она сообщила мне, что у вас гостит.

— Не то чтобы увивается, до этого еще не дошло. Но надежда есть. Понимаешь, он от природы — человек семейный. Домашний такой…

— Спасибо, я уже слышала. Там, в отеле.

— Да? — не смутился Хьюго. — Как по-твоему, прав я?

— Если хочешь женить его на девице? Нет.

— Почему?

— Она наглая.

— Я бы сказал, живая.

— А я бы не сказала.

Поскольку нельзя ударить Хьюго корзинкой, в которой недавно лежали два фунта чаю, цветы и печенье с тмином, лучше вести себя сдержанно, решила Пэт.

— И вообще, — заметила она, — что ты выдумываешь? Нет никаких признаков…

— Это как смотреть. Ты же знаешь Джона. Сильный, молчаливый мужчина, вроде набитой лягушки.[90] …вроде набитой лягушки — матерчатая игрушка, набитая бобами. Дети швыряются ими как мячиками.

— Что?!

— Прости, — твердо сказал Хьюго, — но ты их, наверное, не видела. А я видел. Она у меня в детстве была. Такая, знаешь, лягушка, набитая бобами. Один к одному! Никаких эмоций. Приходится подмечать самые мелкие знаки. Вчера, к примеру, он объяснял, как играют в крикет, и ни разу не дал ей по носу. Ну, ничего не соображала! Значит, он к ней привязан. Ронни тоже так думает. В общем, я тебя прошу…

— До свидания, — сказала Пэт. Они как раз дошли до тропинки, ведущей к ее дому.

— А, что?

— До свидания.

— Постой! — сказал Хьюго. — Да я…

Тут он оборвал фразу и быстро удалился, а Пэт поняла, в чем дело, когда увидела отца. Полковник расправлялся с улитками и, судя по бровям, легко перешел бы от них к Хьюго.

— О чем ты с ним разговаривала? — спросил он. Полковник не был строгим отцом, но все-таки есть пределы. — Где ты его встретила?

— На мосту. Мы говорили о Джоне.

— Будь любезна понять, что мне неприятна твоя дружба с этими… хм… субъектами. И с Джоном, и с его мерзким дядей, и со всей шайкой. Ясно?

Он взглянул на нее как на улитку, но ей удалось сохранить довольно кроткую сдержанность.

— Ясно.

— Очень хорошо. Они помолчали.

— Я знаю Джонни четырнадцать лет, — тонким голосом прибавила дочь.

— Вот и хватит, — ответил отец.

Пэт вошла в дом и поднялась к себе. Наступив на корзинку с такой силой, что она стала непригодной к ношению цветов и печений бывшим кухаркам, она присела на кровать и посмотрелась в зеркало.

Мысли о Долли Моллой, Хьюго и собственном отце заметно изменили ее представление о Джоне. Он больше не был «старым», «добрым» и «бедным», обретя тот блеск, которым сверкает все недостижимое. Оглянувшись на давний вечер — века два назад, не меньше, — когда он отвергла его любовь, Пэт содрогнулась и подумала, как глупо ведут себя некоторые девицы.

А пожаловаться — некому. Никто не пожалеет ее, разве что ростовщик с глазом. Он-то знает, что такое перерождение души!

2

Мистер Александр Твист стоял у камина в кабинете мистера Кармоди и, подкручивая усики, бесстрастно слушал отчет мистера Моллоя. Долли раскинулась в мягком кресле. Хозяин не явился, препоручив дела американскому гостю.

Звуки и запахи лета вливались в открытое окно, но вряд ли Твист замечал их. Он умел сосредоточиться, и теперь внимание его было приковано к поразительным фактам, о которых рассказывал старый партнер.

Когда тот позвонил ему два часа назад, владелец «Курса» заколебался. Старый партнер сулил выгодное дело, но нужно было узнать все досконально, чтобы определить, кому оно выгодно, Моллою или им обоим.

Завершив свой рассказ, американец ждал ответа. Медик подкрутил напоследок усики и покачал головою.

— Что-то не то, — заметил он.

Миссис Моллой резко выпрямилась. Из всех мужских недостатков она меньше всего любила тупость, а Твиста, надо прибавить, не любила вообще.

— Ну, кретин! — с чувством сказала она. — То есть как «не то»? Вроде бы проще простого.

— Тут что-то нечисто, — упорствовал врач. — Почему он не может продать их?

— Да закон такой! Мыльный же объяснил!

— А я не понял. Говорил-говорил, а толку нету. Что ж это, у них нельзя продавать свою собственность?

— Это не собственность! — заверещала Долли. — Это достояние. Фамильное. Дошло, наконец, или понадобится Дрель? В общем, так. Какой-нибудь п-р-редок в таком-то и таком-то году положил начало их поганому роду. Положил и думает: «Я не вечен. Мой сынок Фредди — хороший парень, топором владеет, то-се, но только я откину копыта, он все просадит». Что тут поделаешь? Надо провести закон. Пока Фредди в замке — фиг с ним, пускай пользуется, а помрет — это самое достояние переходит Арчибальду. И так далее, и так далее, до нашего Лестера. Что ж остается ему? Нанять взломщика. Тот все упрет, а когда возня уляжется, можно перейти к делу.

— А, ясно! — сказал Твист. — Теперь — ясно. Неужели Мыльный не мог объяснить? Ну, что делаем? Ладно, я упру, а потом что?

— Унесешь.

— Куда, в «Курс»?

— Нет! — вскричали супруги Моллой. Повисло неловкое молчание.

— Мы тебе доверяем, Шимпи, — сообщил наконец Мыльный.

— Да?

— Просто этот тип не хочет, чтобы добро уходило из дома. Его можно понять. Хозяйский глаз, знаешь ли…

— А где же оно будет?

— Сейчас скажу. После того как я тебе звонил, мы с ним все обговорили. Значит, ты прячешь вещи в сумку…

— Не влезет.

Долли схватилась за виски. Муж ее в отчаянии откинул волосы со лба.

— Тьфу! — вскричала американка. — Пошевели мозгами, если есть. Это же не дом какой-нибудь! А бриллиант, по-твоему, не достояние?

— Бриллиант? — оживился Твист. — Тут и бриллианты?

— Нет, картины там, табакерки… Объясни ему, лапочка! Мистер Моллой пригладил волосы и снова приступил к рассказу.

— В общем, так, Шимпи, — начал он — Кладешь все в сумку или в чемодан и несешь в холл. Под лестницей стоит шкаф, в таком закоулке.

— Мы покажем, — вмешалась Долли.

— Покажем, — подтвердил Мыльный. — Значит, ставишь туда сумочку. Он думает, что я дам ему чек, а потом уж ее заберу.

— Он думает, — развила его мысль Долли, — у Мыльного музей и куча денег.

— А вещички, — прибавил Моллой, — мы раньше заберем, до всякого чека.

Мистер Твист поразмыслил.

— Так, — сказал он. — А кто их купит?

— У нас там покупателей пруд пруди! — заверила Долли.

— А как вы их заберете? Ключи-то у старика.

— Я бы подождал случая, — сказал Моллой. — Но она вот спешит. Сам знаешь, женщины! Им все подай сразу.

— Какой, к собакам, случай! — вступила в беседу Долли. — Подольем ему сонных капель в портвейн, заберем ключи…

— Капель? — заволновался Твист. — А они есть?

— Конечно, — отвечала Долли. — Мы без них не ездим.

— Она их укладывает раньше, чем мои воротнички, — гордо подтвердил Моллой. — В общем, Шимпи, все в ажуре.

— Да? — спросил мистер Твист. — А я как же?

— Это в каком смысле?

— Что-то мне кажется, — сказал Твист, неприязненно глядя на партнера маленькими глазками, — слишком я должен вам доверять. Пока вы тут капаете капли, я буду за двадцать миль. Откуда мне знать, что вы не смоетесь?

Редко видим мы людей, которые не верят своим ушам, но здесь, в кабинете мистера Кармоди, эта возможность бы нам представилась. Мыльный молчал не меньше минуты, усомнившись в своих слуховых способностях.

— Шимпи! — проговорил он наконец. — Неужели мы тебя обманем?

— Нет, это черт знает что! — присоединилась Долли.

— Хорошо, не обманете, — холодно откликнулся Твист, — но все-таки я рискую. Давайте конкретней, как делимся?

— Поровну, Шимпи, как же еще?

— Половину мне, половину вам обоим?

Мистер Моллой заморгал, словно эти слова задели обнаженный нерв.

— Ну, Шимпи! Что ты говоришь! Треть — тебе, треть — мне, треть — вот ей!

— Еще чего!

— Что-что?

— Е-ще че-го. Кто я такой, по-вашему?

— Трудно сказать, — ехидно заметила Долли. — Как говорится, единственный в своем жанре.

— Вот как?

— Да уж так.

— Ну-ну-ну! — вмешался Моллой. — Не будем переходить на личности. Что-то я не пойму. Неужели ты хочешь забрать пятьдесят процентов?

— Конечно, нет. Я хочу забрать больше.

— Что!

— То. Мне — шестьдесят, вам — сорок.

Комнату огласил пронзительный крик. Пылкая Долли подошла к пределу, за который женщину толкать нельзя.

— Нет, каждый раз одно и то же! — с гневом сказала она. — Как дойдет до дележки — норовишь нас обставить. И что это с тобой, Шимп? Почему тебе больше всех надо? Ты кто, человек или кусок зеленого сыра?

— Да уж человек!

— Вот и докажи.

— А что такое?

— Посмотри в зеркало.

Миролюбивый Моллой почувствовал, что самое время вмешаться.

— Ну-ну-ну! Так мы ничего не добьемся. Откуда ты взял, Шимпи, что тебе причитается больше?

— А вот откуда. Я красть не обязан, так? Могу сидеть-лечить, так? Хорошее, приличное дело. Значит, я оказываю услугу. Так?

Долли запыхтела. Миролюбивое вмешательство мужа не усмирило ее.

— Дело! — воскликнула она, — Не знаю, для чего ты его завел, но уж насчет приличий…

— Какое же оно еще? Умный человек всегда может устроиться честно. Зачем мне нарушать законы? Ну, захотел помочь старым друзьям…

— Кому-кому?

— Дру-зьям. Если вам не нравятся мои условия, только скажите. Мне это все не нужно. Вернусь в свой «Курс». Хорошее, честное и, прибавим, процветающее дело. А приметы? Гулял я утром в саду, увидел сороку. Вот как вас вижу, тут — я, тут — она.

Долли пожалела бедную птицу, но поинтересовалась; какое отношение имеет она к их замыслу.

— Ну, как же! Сорока — не к добру. И еще я видел новый месяц.

— Ой, не пори ты чушь! — устало воскликнула Долли.

— Это не чушь. Шестьдесят процентов — или я не согласен. Могли бы обойтись без меня — не приглашали бы. Вообще-то это еще мало. Вся тяжелая работа на мне, так?

— Тяжелая? — Долли горько засмеялась. — Да что тут тяжелого? Дома никого не будет, уйдут на этот концерт, окно откроем заранее. Зашел — и сложил вещички. Тяжелая, это надо же! Даровые деньги.

— Шестьдесят, — повторил Твист. — Это мое последнее слово.

— Шимпи… — начал Мыльный.

— Шесть-де-сят.

— Побойся Бога!

— Шестьдесят.

— Даты…

— Шестьдесят!

Долли отчаянным жестом вскинула руки.

— А, ладно! — сказала она. — Дай ему, сколько просит. Что с ним спорить, со шкурой? Дай, пусть подавится.

3

Предсказание мистера Моллоя исполнилось не совсем точно. На концерт ушли не все. Проходя по конюшенному двору часов в 10, мы заметили бы свет в окошке, а взобравшись на лестницу, обнаружили бы Джона, сидевшего у стола над счетами.

В наш склонный к развлечениям век редко найдешь юношу, который из чистой порядочности предпочтет работу деревенскому концерту. Джон буквально светился добродетелью, ибо он знал, что теряет. Он знал, что викарий скажет вводное слово; хор мальчиков споет старинные песни; мисс Вивиен и мисс Элис Понд-Понд исполнят негритянские мелодии в самом изысканном стиле; а в добавление к прочим номерам, слишком многочисленным и заманчивым, чтобы их перечислять, Хьюго Кармоди с другом, мистером Фишем, представят публике сцену из «Юлия Цезаря». Однако Джон сидел и работал. Видимо, будущее Англии не так печально, как мнится пессимистам.

Работа в эти дни хоть как-то утешала Джона. Должно быть, нет лучшего средства от любовных мук, чем прозаические подробности большого хозяйства. Сердцу не так уж легко болеть, когда разум занят тем, что Терби и Гонту нужно отдать 61 фунт 8 шиллингов 5 пенсов за установку газовой плиты, а сообществу сельских хозяев — 8 фунтов 4 пенса за цветочные семена. Прибавьте сюда трубы, навоз, корм для свиней, и вы окажетесь в обстановке, которая усмирила бы самого Ромео. Словом, Джону становилось легче. Если иногда, прервав работу, он бросал взгляд на фотографию, тут уж ничего не поделаешь. Со всеми случается.

Заходили к нему редко. Собственно, он поселился над конюшней, а не в самом доме, чтобы обеспечить себе одиночество. Как же удивился он, когда, разбираясь в счете за картошку («Вандершут и Сын»), заслышал шаги на лестнице. Через секунду-другую дверь открылась, и появился Хьюго.

Как и всегда в подобных случаях, Джону захотелось сказать: «Пошел вон!» Люди, говорившие эти слова его кузену, обычно ощущали, что поступают разумно и правильно. Но сейчас тот был так жалок и растерян, что Джон произнес:

— Привет! Я думал, ты на концерте.

Хьюго коротко, горько засмеялся и, усевшись в кресло, печально уставился в стену. Веки его казались усталыми, как у Моны Лизы. Вообще же он напоминал героя русских романов, который размышляет, убить ли родича-другого, прежде чем повеситься в амбаре.

— На концерте!.. — повторил он. — Да уж, я там был!..

— Сыграл эту сцену?

— Да уж, сыграл. Они выпустили нас сразу после викария.

— Хотели скорей провернуть то, что похуже? Хьюго с бесконечной скорбью поднял руку.

— Не шути, Джон. Не глумись. Не измывайся. Я — человек конченный. Пришел за утешением. Выпить что-нибудь есть?

— Немножко виски в том шкафу.

Хьюго поднялся, совершенно уподобившись русскому герою.

— Не слишком крепко? — озабоченно спросил Джон. — Может, еще водички?

— Ну, что ты! — отвечал страдалец, выпил весь бокал махом, налил его снова и вернулся в кресло. — Какая водичка! Лучше вообще не разбавлять.

— Что случилось? — спросил Джон.

— А ничего виски! — заметил Хьюго. — Совсем даже ничего.

— Сам знаю. Что случилось? Хьюго снова помрачнел.

— Старик, — сказал он, — мы провалились.

— Да?

— При чем тут «да»? Ты что, так и думал? Я вот очень удивился. Это же верный успех! Конечно, нельзя было ставить нас в начале. Перед серьезной сценой публику надо расшевелить.

— А случилось-то что?

Хьюго опять поднялся и наполнил бокал.

— Сюда, в этот Радж, — начал он, — проникает тлетворный дух. Я бы так сказал, дух беззакония и распутства. Освистали бы меня несколько лет назад? Да ни за что на свете!

— Ты не играл здесь «Юлия Цезаря», — напомнил Джон. — У каждого есть свой предел.

Довод был убедителен, но Хьюго его не принял.

— В доброе старое время я мог бы читать им монолог Гамлета. Нет, дело в беззаконии. Я бы даже сказал, в большевизме. Сзади стояли какие-то субъекты с Бадд-стрит. Раньше бы их никто не пустил. Начали они сразу, шикали на викария. Я думал, они хотят, чтобы он закруглялся, не задерживал номеров, а только выйдем мы с Ронни, они обалдеют. Но нет. Только мы начали, слышу: «Вон!», «Долой!», «Брысь!»

— Понятно. Они не обалдели.

— В жизни так не удивлялся! Да, конечно, Ронни подкачал. Забудет текст и говорит: «Ой, простите!». Но он сегодня расстроен. Получил письмо от Бессемера, это его слуга, они много лет вместе. Ты бы видел, как этот Бессемер гладит брюки! Да, так вот, он женится. Когда на душе такое бремя, Брута играть нельзя. Сложная роль.

— Публика подумала то же самое, — предположил Джон. — А дальше что было?

— Ну, играем мы, дошли до строчек про «яд хандры», и тут эти пролетарии стали швыряться овощами.

— Овощами?

— Большей частью, репой. Понимаешь, что это значит?

— В каком смысле?

— В таком, что они подготовились. Иначе зачем брать на концерт репу?

— Ощутили, наверное, что она им понадобится.

— Нет. Это все большевики, о которых столько пишут.

— Ты думаешь, Москва им платит?

— Скорее всего. В общем, мы растерялись. Ронни стукнуло по голове, он убежал. Диалог один не сыграешь, так что я тоже смылся. Насколько помню, на сцену вылез Байуотер и стал рассказывать анекдоты про ирландцев со шведским акцентом.

— Репу кидали?

— Нет, вот что странно. Дело ясное, большевики. Ты посуди, он порет черт-те что — и ни единой репы. А мы с Ронни… Ладно, — голос у Хьюго стал зловещим, — больше я здесь не выступлю. На будущий год придут, а я им скажу: «Как? После того, что было?!» Спасибо за виски. — Хьюго встал и отрешенно двинулся к столу, — Что ты делаешь?

— Работаю.

— Работаешь?

— Да.

— А что такое?

— Счета. Оставь ты эти бумаги!

— Это вот — что?

— Это, — ответил Джон, выхватывая бумагу и кладя ее подальше, — схема альфа-сепаратора. При помощи центробежной силы может обработать в час две тысячи семьсот двадцать четыре кварты молока. К нему присоединена маслобойка, а также кипятильник, который при 70° по Цельсию уничтожает вредоносные и нейтральные бактерии.

— Да?

— Без всяких сомнений.

— Вот как? А ну ее! — заметил Хьюго.

4

Хьюго пересек ту полосу гравия, которая лежала между двором и домом, нашарил в кармане ключи от черного хода и открыл дверь. Целью его была столовая. После виски стало настолько легче, что он решил принять новую дозу. Средство найдено, и несколько рюмочек, по всей вероятности, развеют мрак, которым он обязан местным большевикам.

Царила тьма. Даже стул, на который он наткнулся подбородком, не мог преградить дорогу к вожделенному погребу. Вскоре он нашел ручку двери, повернул ее, вошел — и тут же услышал странный звук.

Да, странен был сам звук. Так звучат шаги по гравию. Кто же, подумал Хьюго, может ходить под окном в такое время? Он собирался зажечь свет, но помедлил и подождал, напряженно вслушиваясь. Через секунду-другую в среднем из трех окон завиднелись очертания человека. Судя по всему, человек собирался войти в дом, и Хьюго подивился его наглости.

Сам он трусом не был. Мало того, он был и силен, и храбр. В Кембридже он однажды боксировал за университет в легком весе, а в Лондоне дал на чай швейцару таблетку аспирина. И этого мало; хотя он думал, что у Джона едва утолил жажду, на самом деле он был достаточно пьян. «Иногда, — пишет один известный врач, — виски не производит явного эффекта. Однако в других случаях действие его достаточно сильно, чтобы вызвать алкогольное отравление». Хьюго был явно отравлен. Он бы пылко отверг самую мысль о том, что он напился, наклюкался, даже надрался, но что до отравления, споров быть не могло.

Именно поэтому он живо обрадовался, когда многие хозяева скорей испугались бы. Он был готов откусить голову любому вору. Лучась и сверкая алкоголем, равно как и духом приключений, он зажег свет и увидел хилого человечка с нафабренными усиками.

— Остановись! — воскликнул он, мгновенно переселяясь в сцену из «Цезаря».

Грудь непрошеного пришельца раздирали разные чувства, но радости среди них не было. Если бы Твист страдал сердечной слабостью, он бы испустил дух, а так — застыл на месте, часто моргая.

Хьюго тем временем узнал в нем своего старого знакомца.

— Вот это да! — воскликнул он. — Старый добрый Твист! Целитель страждущих!

Он резво хихикнул. Память у него была хорошая, и он, тем самым, помнил, что этот человек чуть не сорвал прекраснейшую сделку и, в довершение бед, отказал ему в ничтожнейшей сумме. От такого субъекта можно ждать чего угодно, даже того, что он сочетает врачевание с воровством.

— Ну, что ж! — сказал Хьюго. — Припомни мартовские иДы! Припомни, как великий Юлий пал за справедливость.

Кто его убил? Какой злодей посмел его коснуться, о справедливости и не помыслив? Ответь же мне, ничтожнейший из смертных!

Твист нервно облизал губы. Он не совсем понял вопрос, но любые слова дошли бы до него как в тумане.

— Я мог бы душу выплакать из глаз! — сообщил Хьюго. Мог бы это сделать и Твист. С горечью вспоминал он, что пренебрег советом умнейшей сороки Вустершира. Однако сдаваться он не хотел. Да, Мыльный справился бы лучше, но Мыльного рядом не было. Пришлось взяться за дело, не обладая вкрадчивой манерой и красноречием сообщника.

— Вы меня удивили, — сказал он, криво улыбаясь.

— Еще бы!

— А я пришел к вашему дяде.

— Что?

— Пришел к дяде.

— Неправда. Ай-я-я-яй!

— Ну-ну! — начал Твист, тщетно пытаясь выразить гнев. Хьюго остановил его мановением руки.

— Я не боюсь твоей угрозы, Кассий, поскольку защищен доспехом чести. Как легкий ветерок, твои слова меня минуют. Для меня твой гнев — безумца болботанье, и богами клянусь, ты вылакаешь яд хандры, а там — и околеешь, как велит благая справедливость, — сказал Хьюго.

Твист растерялся, но не уступил.

— Наверное, вас удивило, что я вошел в окно. Понимаете, я звонил, но никто не услышал.

— Изыди, негодяй!

— Вы хотите, чтобы я ушел? — осведомился Твист, перед которым мелькнула надежда.

— Стойте, а то я дам вам по голове графином портвейна. И не мелькайте.

— Что-что?

— Не мелькайте. Вы как-то дергаетесь, а меня это раздражает. Не только это, между прочим. Что же еще? Забыл. Но скоро вспомню.

Хьюго мрачно нахмурился, и пришелец впервые ощутил, что хозяин не совсем в себе. Какой-то дикий блеск в глазах… Нет, нехорошо.

— Вспомнил, — сообщил Хьюго. — Усики.

— Усики?

— Или что там у вас под носом. Редкостная мерзость! При Цезаре, — сварливо пояснил Хьюго, — никто бы не дозволил такого беззакония. А хуже всего, — прибавил он, — что безобидный сельский дом вы назвали «Курс на здоровье». Батюшки, как же это я? Надо было, чтобы вы сейчас делали эти упражнения!

— Вероятно, — осведомился Твист, — ваш дядя еще на концерте?

Хьюго был потрясен.

— А вы там были? — грозно спросил он.

— Я? Нет.

— Вы уверены? А ну-ка, посмотрите мне в глаза!

— Я и рядом не был!

— Что-то мне кажется, вы из этой банды. Вроде бы я вас узнаю.

— Ну, что вы!

— Вы уверены?

— Да.

— Да? Все равно, вы измываетесь над несчастными толстяками. Так что — просим!

— Что?

— Согнитесь! — сказал Хьюго. — Растянитесь!

— Что-что?

— Растянитесь. Сперва — одно, потом — другое. Хочу послушать, как пуговицы будут отлетать, когда жилет ваш лопнет.

Мистер Твист вполне убедился, что блеск в глазах его собеседника исключительно неприятен. Переведя взор на мускулистое тело, он решил, что хозяина надо успокоить, чем бы не были вызваны его требования, слабоумием или опьянением.

— Эй-эй! — напомнил о себе Хьюго, усевшись в кресло и закуривая. Манера его напоминала усталую беспечность султана, собравшегося позабавиться выходками шута.

Но беспечность — беспечностью, а блеск — блеском, и Твист уступил. Он согнулся, растянулся, какое-то время дергал руками и ногами, а Хьюго, выпуская клубы дыма, с томным одобрением смотрел на него.

— Теперь завяжитесь узлом, — сказал хозяин.

Твист скрипнул зубами. Тяжелее всего вспоминать былые услады; он же припомнил, как еще утром смеялся от всего сердца, глядя из окна на пациентов, которых дрессировал сержант Фланнери. Мог ли он помыслить, что ему придется проделывать эти упражнения? Мог ли он представить, как они мучительны для, скажем так, нетренированного человека?

— Минутку! — неожиданно сказал Хьюго.

Твист с удовольствием выпрямился, тяжело отдуваясь.

— Как насчет прекрасных мыслей? Есть они?

— Д-да.

— Спокойные, надеюсь?

— Д-д-да.

— Хорошо. Продолжайте.

Твист возобновил упражнения. Болело у него буквально все, но во тьму страданий проник слабый луч надежды. У любой ситуации есть плюсы и минусы. Минусы он уже знал, а плюсом можно считать то, что он оказался довольно близко от окна.

— Ну, как мысли? — осведомился Хьюго. — Хороши? Твист заверил, что да, и вполне искренне. Ему удалось отползти от мучителя на несколько футов, окно было почти рядом.

— Повезло вам, Твист, — рассуждал тем временем Хьюго. — День за днем вы могли видеть, как мой дядя Лестер делает вот это самое. Смотришь на вас, и то занятно, а куда вам до него! Чистый цирк. Ах, да! — припомнил племянник. — Коснитесь-ка ножных пальцев, не сгибая колен.

Твист не поверил бы, что упражнение это может кого-то рассмешить, но Хьюго, без сомнений, счел его самым занятным. Когда лиловое лицо появилось в третий раз, он залился смехом, и сигаретный дым попал не в то горло.

Этого и ждал несчастный Твист. Как сказал бы Ронни, если бы публика разрешила доиграть до этих строк, отлив всегда сменяется приливом, который и приносит нам удачу. Медик одним прыжком вскочил на окно и, обретя особую прыть, должно быть — от гимнастики, выпрыгнул наружу.

Опустился он на Эмили. Гуляя перед сном, она задержалась немного, чтобы исследовать подозрительный запах, и еще не решила, мыши это или давно утраченная кость, когда на нее посыпались очень крупные градины.

5

Обычно она принимала все без вопросов, руководствуясь принципом «Nil admirari»,[91] «Nil admirari» — Ничему не удивляйся (лат.). («Ничему не удивляйся»; букв. «Ничему не удивляться») — цитата из Горация (Послания I, 6, 1–2). но бывали и срывы. Сорвалась она и сейчас. Удивленно воскликнув: «А, черт!», она на какое-то время вышла из строя. Именно тогда Твист, тоже потрясенный, но слишком спешивший, чтобы останавливаться, скрылся в темноте.

Вскоре из окна вылез откашлявшийся Хьюго. Снова обретя голос, он громко кричал.

Эмили тоже пришла в себя. Ее охотничья душа взыграла от этих криков. Забыв о всех невзгодах, она узнала Хьюго и поняла, что им повстречался, наконец, долгожданный взломщик.

Как-то Джон повел ее в гости и, пока люди ели, она подружилась под столом с жесткошерстным терьером, который, однако, не скрывал какой-то снисходительности. Оказалось, что ночи две назад в усадьбе была кража со взломом, причем терьер играл весьма героическую роль. С подчеркнутой небрежностью поведал он о своих подвигах, давая понять, что не всякая собака справится с такой ситуацией. После этого Эмили ждала случая себя показать, и случай пришел. Громко выкликая команды, она кинулась за Твистом в кусты. Замыкал процессию Хьюго.

Твист, тем временем, сочетал быстрый бег с лихорадочными мыслями. Сперва судьба сыграла ему на руку, но, видимо, одумалась. Чего-чего, а собак он не предвидел. От Хьюго убежать можно, от Хьюго с собакой — вряд ли. Тут уже нужна хитрость, и он искал на бегу, нельзя ли где укрыться от охотничьей пары.

Судьба, одумавшись снова, перешла на его сторону. Решив срезать дорогу, Эмили застряла в кусте, а Твист, с его быстрым разумом, сразу же нашел выход. Прямо перед ним была невысокая ограда, за которой тускло поблескивала вода.

Бывают убежища и получше, но выбирать он не мог. Твист с детства ненавидел купаться, и водоем, из которого садовники набирали воду, ему не понравился. Так и казалось, что в темной, даже маслянистой субстанции обитают лягушки, тритоны и прочая слизистая живность, которая норовит поползать у тебя по спине. Однако спрятаться там можно.

Он оглянулся. Треск ветвей сообщал, что Эмили еще не высвободилась, а Хьюго, скорее всего, оказывает ей первую помощь. Содрогнувшись, Твист шагнул в воду, зашел туда, где поглубже, и спрятался за кувшинкой.

Вытащить Эмили оказалось нелегко. Куст был из тех, что впиваются терниями в шерсть. Все больше раздражаясь, Хьюго крикнул:

— Тихо! Да не дергайся ты!

— А ты не тяни, — сказала Эмили. — Выталкивай! Он же уйдет.

— Чего ты извиваешься? Как я тебя вытащу, если ты мне мешаешь?

— Надо меня приподнять. А теперь — тяни. Тяни, а не толкай! Когда я скомандую: «К се-бе…»

Это сработало. Хьюго чуть не свалился на спину. Эмили выскочила из его рук. Охота началась снова.

Но прежней прыти в ней не было. За недолгие минуты добыча куда-то делась. Сидя на каменной ограде пруда, Хьюго переводил дыхание и смотрел, как Эмили обследует заросли и тростники. Он знал, что ничего не вышло. Вскоре даже Эмили бросила поиск и подошла к хозяину, вывалив язык. Они помолчали. Эмили думала, что виноват Хьюго, Хьюго — что виновата Эмили. Отношения у них испортились, и когда, после трех сигарет, Хьюго почесал ее за ухом, она холодно заметила:

— Ну и дурак!

Хьюго насторожился. Он подумал, что она отозвалась на какие-то шаги; и всмотрелся во тьму.

— Идиот, — продолжала Эмили, — Из куста вытянуть не может.

Она печально засмеялась, а Хьюго, еще сильнее утвердившийся в своих догадках, напряг зрение до предела и ступил дальше. Но не прошел и пяти футов, как сорвался вниз.

Он мог бы помнить, что именно здесь был уступ, днем — совершенно безопасный; днем — но не ночью. Тщетно хватаясь за прохладный воздух, Хьюго катился, пока не ударился о дерево. Когда искры в глазах угасли, он осторожно встал. Откуда-то сверху послышался голос:

— Эй, — спросил Рональд Овербери Фиш, — что случилось?

6

Сюда он пришел под бременем скорбей, чтобы побыть в одиночестве, и вроде бы обрел его, но вдруг, откуда ни возьмись, свалился его соученик по школе и университету. По-видимому, тот решил покончить счеты с жизнью, что все-таки странно. Никто не любит, чтобы в него швыряли репой, но это уж чересчур. Ронни так разволновался, что даже вынул мундштук изо рта.

— Что случилось? — повторил он. Хьюго вылезал из воды.

— Это был ты? — осведомился он.

— Где?

— Да здесь.

— Где, здесь?

— Ну да!

— А в каком смысле?

Хьюго подошел к делу с другого конца.

— Ты кого-нибудь видел?

— Когда?

— Сейчас. Кто-то шел по тропинке. Наверное, ты.

— Да, я. А что?

— А я думал, кто-то другой.

— Нет, не другой. Я.

— Да-да, но я-то думал…

— А кто именно?

— Такой Твист.

— Твист?

— Да.

— А что?

— Я за ним гонюсь.

— За Твистом?

— Да. Он хотел нас ограбить.

Они вышли туда, где светлее, и Ронни заметил, что Хьюго ушиб голову.

— Ты голову ушиб, — сказал он.

— Сам знаю.

— Там кровь.

— Кровь?

— Она самая.

Рана — это вам не что-нибудь! Хьюго потрогал голову и осмотрел руку.

— А, черт! И правда, кровь.

— Я же говорю. Пойди, пусть посмотрят.

— Да, — согласился Хьюго, — покажу-ка я Джону. Он наложил корове шесть швов.

— Какой корове?

— Ну, такой. Не помню, как ее зовут.

— А где твой Джон?

— У себя, над конюшней.

— Ты идти можешь?

— Ну, конечно!

Обрадованный Ронни закурил и задал вопрос, над которым много думал:

— Ты не пил?

— В каком смысле?

— Ну, за какими-то ворами гоняешься.

— Почему «какими-то»? Это Твист.

— Откуда ты знаешь?

— Я его раньше видел.

— Твиста?

— Да.

— Где?

— В «Курсе». Это вроде лечебницы.

— В курсе?

— Ну, там гимнастика всякая. Дядя вот лечился.

— И Твист?

— Нет, он — хозяин. Владелец, что ли.

— Такой почтенный человек не будет грабить усадьбы.

— Да сказано, я его поймал!

— Твиста?

— Вот именно.

— Где же он?

— Не знаю.

— Слушай, — мягко сказал Ронни, — иди-ка полечи голову.

Он огорченно смотрел вслед другу, когда тот шел на конюшенный двор. Ему не понравилось, что Хьюго в таком состоянии, хотя чего и ждать, если он всегда в деревне. Сокрушаясь об этом, Ронни услышал сзади шаги и, обернувшись, узрел мистера Кармоди.

Если бы землевладелец был субтильней, мы бы сказали, что он порхал. Как и Джон, он не пошел на праздник, чтобы оказаться на месте к приходу взломщика. Увидев, что тот влез в окно столовой, он поспешил в холл, чтобы проследить за тем, как помещают драгоценную сумку в закуток под лестницей. Он ждал; но Твист не появлялся. Потом послышался лай, а там — и какие-то крики. Мистер Кармоди, как Отелло, был чрезвычайно удивлен.

— А, это вы! — заметил Фиш, небрежно помахав мундштуком. Хозяин посмотрел на него в большом беспокойстве. Уж не хочет ли гость сказать, что Твиста изловили и заперли? Почему-то Хьюго и этот тип ушли раньше времени с концерта; и землевладелец испугался.

— У меня плохие новости, — сообщил Фиш. — Держитесь, Кармоди.

Кармоди чуть не охнул.

— Что., что… что та-а…

— Хьюго свихнулся.

— То есть как?

— Бегал кругами и бился головой о деревья. Говорит, что ловит взломщика. Конечно, никаких взломщиков здесь нет. И вот что странно: обвиняет он весьма почтенного человека. Владельца клиники. Вы его знаете?

— Немного, — отвечал хозяин. — Так, слегка.

— Будет такая персона вламываться в дом? Нет, не будет. Чистая галлюцинация.

Хозяин перевел дух. Ему стало настолько легче, что он чуть не потерял сознание.

— Несомненно, — согласился он. — Хьюго с детства слаб разумом.

— Кстати, — продолжал Фиш, — вы не лазали вчера на крышу, чтобы проверить ласточкины гнезда? В пять часов утра.

— Ну, что вы!

— Так я и думал. Хьюго говорит, что лазали. Примерещилось. Дело в том, Кармоди, что сельская жизнь притупляет разум. Не теряйте времени! Не ждите, пока он совсем сойдет с ума. Немедленно отошлите его в Лондон.

Лестер Кармоди редко бывал благодарен за наглые советы, но сейчас это случилось. Нет, какая удача! Поистине, ничего не сделаешь, когда дом кишит любопытными юнцами. На какое-то время ему даже понравился этот Фиш.

— Хьюго говорил, — вспомнил он, — что вы с ним собираетесь стать партнерами.

— Да, — отвечал гость. — Хотим открыть ночной клуб. В двух шагах от Бонд-стрит, самый центр района развлечений.

— Если не ошибаюсь, он должен внести пятьсот фунтов?

— Именно, пятьсот.

— Сейчас выпишу чек. Пойду и выпишу. А завтра, прямо с утра, везите его в Лондон. Да, он — не в себе. Большое спасибо, что предупредили!

— Не за что, Кармоди, — ответил любезный Ронни. — Рад служить. Да, именно рад.

7

Джон снова углубился в работу и удивился, мало того — расстроился, завидев Хьюго.

— Господи! — вскричал он, — Что случилось?

— Ударился о дерево, — отвечал кузен с законной гордостью пострадавшего. — У тебя нет пластыря?

Тот, кто наложил шесть швов на корову, знает, что делать. Джон мгновенно предъявил воду, вату и йод, прибавив для веса сочувствия. Естественное любопытство он выразил после операции.

— Так что случилось?

— Ну, сперва я увидел, как этот Твист лезет в окно.

— Твист?

— Он самый. Из «Курса».

— Доктор Твист лез к нам в окно?

— Да. Собирался нас ограбить.

— А ты что?

— Заставил его делать гимнастику. Но он ухитрился выскочить, и мы с Эмили за ним погнались. Увидев, что он в кустах, я туда кинулся, но это был Ронни.

Джон не стал спрашивать дальше. Этот несообразный рассказ явно показывал, что Хьюго если не безумен, то близок к безумию. Сейчас ему нужен отдых.

— Пойди-ка ты ляг, — сказал Джон. — Вроде я все хорошо заклеил, но покажись завтра врачу.

— Кому, Твисту?

— Нет, не Твисту, — мягко отвечал любящий брат. — Доктору Бей ну, тут, у нас.

— С этим Твистом надо что-то делать, — не унимался Хьюго.

— Я бы на твоем месте о нем забыл. Выбросил из головы.

— Что ж мы, будем тихо сидеть, пока нас грабят всякие гады?

— Главное, не волнуйся. Пойди поспи.

Хьюго поднял брови, но быстро опустил, это оказалось слишком больно. Он просто посмотрел на Джона с холодным удивлением.

— Да? — проверил он. — Ну, что же… Пип-пип!

— Спокойной ночи.

— Привет твоей Альфе и маленьким сепараторам.

— Спасибо.

Джон проводил кузена до ворот и глядя, как он движется к дому, был доволен, что все обошлось. Когда он стал набивать трубку, из-за угла показалась Эмили, очень возбужденная.

— Ах, красота! — сказала собачка. — Какая ночь! Воры так и шастают, люди ударяются о деревья, жизнь кипит. Однако, разреши тебе сказать, твой Хьюго никуда не годится. Надломленная трость.[92] Надломленная трость — отсылка к евангельским словам (Мтф. 12:20), которые, в свою очередь, отсылают к словам пророка Исайи (Ис. 42:3). Если б ты его видел…

— Угомонись, — сказал Джон, — и ложись в корзинку.

— Ладно, — согласилась Эмили. — Ты скоро придешь? Она побежала наверх, мечтая об удобном ложе после таких треволнений. Джон раскурил трубку и стал думать. Обычно, куря последнюю трубку, он думал о Пэт, но сейчас мысли его занимало повествование Хьюго.

Сам он Твиста не видел, но знал, что тот владеет процветающей лечебницей. Мысль о том, что такой человек придет в усадьбу, чтобы ее ограбить, была уж очень странной. И как это придет в голову? Почему именно Твист? Почему не викарий или аптекарь?

Джон услышал шаги и понял, что вернулся предмет его размышлений. Лицо у него было удивленное, в руках он держал бумажку.

— Джон, — сказал Хьюго, — посмотри, это чек или нет?

— Чек.

— Пятьсот фунтов на мое имя с дядиной подписью?

— Да.

— Есть на свете Дед Мороз! — благоговейно проговорил Хьюго. — Нет, ты подумай, вхожу я в дом, а дядя зовет меня к себе и дает чек. Езжай, говорит, в Лондон с твоим Ронни, прямо с утра. Посмотри там насчет клуба. Помнишь, мы хотим открыть клуб, рядом с Бонд-стрит? Неужели я тебе не сказал? Ну, в общем, хотим открыть, и я должен внести пятьсот фунтов. Кстати, дядя просит, чтобы и ты поехал в Лондон.

— Я? Это зачем?

— Вроде бы, насчет страховки. Увеличить ее, что ли. Он объяснит. Нет, ты подумай! Дядя Лестер швыряется деньгами. Значит, я был прав, когда говорил Пэт…

— Ты ее видел?

— Да, встретил утром на мосту. И говорю ей…

— Она — э-э… про меня не спрашивала?

— Нет.

— Нет?

— Ну, не помню. Я о тебе упомянул, но вроде бы не спрашивала. — Хьюго положил руку ему на плечо. — Брось, Джонни! Забудь ее. Держись этой самой Долли. По-моему, ты ей нравишься. Что-то я такое вчера заметил, как-то она так смотрит… Застенчиво, что ли. Понимаешь, ты слишком тихий. Ты себя недооцениваешь. Помни, жениться может каждый, если приналяжет. Возьмем Бессемера. Истинный страхолюд, ноги — вот таки-ие, лицо — вроде ореха. И что же? Кто-то клюнул. Словом, не теряй надежды. Да по сравнению с ним ты вполне ничего! Одни уши…

— Спокойной ночи, — сказал Джон.

Он набил трубку и повернулся к лестнице, по мнению Хьюго — как-то резко.

8

Старший сержант браво взошел на второй этаж и постучался. За дверью кто-то чихнул, потом спросил:

— Это Фладдери?

Шимп, обложенный подушками, сидел на диване. Лицо у него горело; взгляд из-под распухших век испугал бы более тонкого человека. В конце концов, сержант был верзилой с широкой лоснящейся физиономией. Легко ли на это смотреть, когда тебе худо? Мало того, Шимп знал, что голос у него зычный и пронзительный, словно раскаленная пуля. Таких сержантов можно вынести только при хорошем здоровье.

— Что дадо? — мрачно спросил медик.

Фланнери глядел на него с той обидной снисходительностью, с какой здоровые глядят на больных. При этом он крутил ус До его появления Шимп высоко ценил свои усики, но один взгляд на соперника пришиб его начисто. Усы у сержанта были светлые, пушистые, загнутые вверх, в общем — такие, каких в миру не добьешься. Лелей свою поросль, ухаживай за ней, гордись ею, но настоящими усами, в высшем смысле слова, она не станет, если ты не в армии.

— От это да! — сказал сержант. — Простуду какую схватили!

Словно подтверждая это наблюдение, Шимп снова чихнул.

— Надо чего-нибудь сделать, — предложил сержант тем голосом, каким обычно командовал: «Справа налево — рас-считайсь!»

— Я делаю, — отвечал Шимп, дыша паром из кувшина.

— Не-ет, тут не пар нужен, — возразил ассистент. — Как говорится, смотри в корень. Все от брюха, да. Брюхо подлечите…

— Что ваб дуждо?

— Одни говорят, хинин, другие там — камфара или корица, а я вам скажу, одуванчики и хмель. Отвар. Вы пошлите их набрать…

— Что — ваб — дуждо?

— Я ж говорю, там один приехал. Такой, знаете, тип. В автомобиле. Вроде бы к вам.

— Я де придибаю.

— Зовут Моллой.

— Моллой?

— Это он так сказал, — осторожно добавил Фланнери.

— Да? Пусть идет.

— Значит, хмель и одуванчики.

Сержант удалился и вскоре привел Мыльного. Когда друзья остались одни, Мыльный несмело подошел к дивану.

— Вижу, ты простудился, — определил он.

Шимп дважды кивнул, сперва — сердито, потом — в кувшин.

— Тут простудишься! — вскричал он. — Да я целый час сидел в воде, а потом ехал бокрый да ботоцикле.

— Что? — переспросил потрясенный Моллой.

Шимп поведал ему свою сагу, особо подчеркнув злодеяния Хьюго и Эмили. Хорошо, что она его не слышала.

— Ду, я — пас, — завершил он.

— Нет-нет!

— Больше де богу.

— Что ты говоришь!

— Де—бо—гу.

— Шимпи! Мы же все устроили! Сегодня ночью… Шимп недоверчиво на него посмотрел.

— Сегодня? Дубаешь, я выйду с такой простудой? Да еще лазать во всякие окна… Сидеть в воде…

— Нет-нет, мы все наладили. Этот Хьюго с дружком уедет в Лондон, и Джон тоже. Ты только влезешь.

— Да?

Шимп помолчал, вдумчиво вдыхая пары. Действительно, сведения хорошие. Но он был человеком дела.

— Так, — произнес он наконец. — Если я выйду в такоб состоянии…

— Шимпи! — воззвал Моллой, предчувствуя недоброе своей тонкой душой.

— … бы делибся иначе. Бде — шестьдесят пять, ваб — остальное.

Мистер Моллой был красноречив, иначе не продашь призрачных акций, но сейчас он превзошел себя. Многие сдались бы с первых же слов. Многие — но не Шимп.

— Шестьдесят пять, — твердо повторил медик. — Я тебе дужед, а то бы де явился. Сам де божешь…

— Конечно, не могу. Мне просто нужно алиби. Мы идем сегодня в театр.

— То-то и одо. Де божешь. Значит, шестьдесят пять — бде.

— Подумай, что скажет Долли!

— Чихать я хотел! Мыльный сердито заворчал.

— Ну, если ты с нами так…

— Так-так, де собдевайся.

— Ладно, черт с тобой.

— Очень хорошо. Значит, приду часаб к одиддадцати, или попозже. Окдо божешь де открывать. Оставь на земле лесди-цу, я заберусь прябо да галерею. Труддее, да, до естестведдее. Лестдицу оставь, а уж с чеб потруднее — саби справибся.

— Потруднее!

— Вот ибеддо. Споткдуться я богу? Лестница слобаться божет? А если собачка эта явится? Оба-то в Лоддод де едет! А воспаление легких! Ду, что скажешь? Моллой молчал, тяжело вздыхая.

Читать далее

Добавить комментарий

Нецензурные выражения и дубли удаляются автоматически. Избегайте повторов, наш робот обожает их сжирать. правила

Скрыть