Гарнитура: Тип 1 Тип 2 Тип 3 Тип 4 Тип 5 Тип 6 Тип 7 Тип 8
Размер: A A A A A A

Онлайн чтение книги Том 14. М-р Моллой и другие
Глава X

1

Обычно, если человек собирается проехать на поезде тридцать пять миль и вернуться к обеду, друзья и родственники не провожают его на вокзал, приберегая этот трогательный знак заботы для более долгих расставаний. Однако необходимость выйти из дома, имея при себе пресс-папье Красавчика, повергла Уэнделла в такое смятение, что Генри и Келли сочли своим долгом морально его поддержать. Они опасались, что в противном случае он дрогнет и вернется с полдороги.

Его речи на платформе только подтвердили их опасения. Он говорил почти исключительно о вездесущем сыщике, чья черная тень преследовала его повсюду. Как знать, говорил Уэнделл, что сыщик не бродит поблизости? Вдруг некое дьявольское чутье подсказало ему, что он, Уэнделл, вместе с пресс-папье направляется сейчас в Лондон?

Напрасно Келли уверяла, что, будь на платформе сыщик, она бы его увидела. Напрасно Генри говорил, что сыщика не существует в природе. Ничто не могло вернуть Уэнделлу утраченное спокойствие. Только мысль, что сокровище окажется в банке, кое-как поддерживало в нем силы. Больше всего он напоминал нервного лазутчика, которому поручили пронести сверхсекретные документы через расположение вражеских частей.

Это может показаться странным, если вспомнить, как беспечно Уэнделл назвал сыщика «хорьком» и как решительно был настроен вчера в разговоре с Алджи. Однако все объясняется просто. Тогда он был под завязку нагружен домашним пивом из «Жука и Клена», под воздействием которого тишайшие обитатели Эшби Параден, бывало, лезли в драку со всеми подряд. К утру действие возбуждающего напитка выветрилось, и Уэнделл вновь стал робкой ланью, как в свои допивные дни.

По названным причинам разговор не очень клеился. Легко понять облегчение Генри, когда сзади раздался зычный окрик, и, обернувшись, он увидел своего друга Уэйд-Пиготта.

Клод Уэйд-Пиготт из фирмы «Бейтс, Уэйд-Пиготт и Поллард» был дородный, краснолицый мужчина среднего роста, чье неизменное добродушие выливалось главным образом в поток анекдотов. Он всегда напоминал Генри третьеразрядных комиков его театральной поры, которые просили остановить их, если ты уже слышал эту историю, отлично зная, что еще никому на человеческой памяти не удавалось остановить их посреди анекдота.

— В Лондон, Генри? — спросил Клод Уэйд-Пиготт.

— Нет, провожаю своего друга Стикни. Мистер Стикни, мистер Уэйд-Пиготт.

— Очень приятно.

— Миссис Стикни. Мистер Уэйд-Пиготт.

— Очень приятно.

— На службу, Клод?

— Нет, сегодня я лодырничаю. Веду племянников в зоопарк. Встречаемся в «Савое». Вы не в те края, мистер Стикни?

— Я в свой банк в Олдвиче, — сказал мистер Стикни, непроизвольно озираясь — не долетело ли это опасное признание до ушей, приученных различать самый тихий шепот.

— Отлично. Замечательно. Превосходно, — сказал Клод. — Значит, нам по дороге.

Подошел поезд, отзвучали последние прощания, пассажиры заняли свои места. Мистер Стикни судорожно сжимал пакет, его попутчик мысленно репетировал анекдот про епископа и заклинательницу змей.

С того самого обеда, на котором присутствовал Генри, Клод Уэйд-Пиготт искал, кому бы порассказывать анекдоты, и Уэнделл как нельзя лучше подходил под определение идеального слушателя. Что бы вы ни говорили про руководство английских железных дорог, обыкновение делить вагоны на маленькие купе — несомненный подарок для рассказчика. Скрыться от Ниагары анекдотов Уэнделл мог бы, только выскочив в дверь. Он натянуто улыбался всякий раз, как Уэйд-Пиготт, дойдя до финальной фразы, хлопал его по коленке. Поезд не проехал и двенадцати миль, а Уэнделл, как ему казалось, уже услышал все анекдоты мира, за исключением одного — про деверя миссис Аллилуйи Джонсон Эфраима, который рассказывала Келли.

Хотя Клод Уэйд-Пиготт специализировался на рискованных анекдотах, он мог при случае поговорить и о более серьезных материях. Он немало тревожился о финансах своего друга Генри и рад был побеседовать на эту тему с общим знакомым, который и поймет, и посочувствует.

— Вы хорошо знаете Парадена? — спросил он, меняя тему после того, как посвятил Уэнделла в историю про епископа и заклинательницу змей.

Уэнделл, любящий точность, сказал, что он, хоть и не вправе претендовать на близкое знакомство, за время пребывания в Эшби-холле успел проникнуться к хозяину самой искренней приязнью.

— Милейший человек, — сказал он.

— Один из лучших, — подтвердил Клод.

— Он очень нравится моей тетке, — сказал Уэнделл.

— Он чьей угодно тетке понравится, — согласился Клод. Тут из коридора вошел Билл, сел в противоположном углу и снова закурил трубку.

2

Мы сказали «снова», потому что он уже закурил несколькими минутами раньше в другой части поезда, но услышал от человека, похожего на похоронного агента, что это купе для некурящих. Билл поднялся и пошел искать более подходящее купе. В первом же, на которое он наткнулся, сидели Уэнделл и Клод Уэйд-Пиготт.

Усаживаясь, Билл все еще тяжело дышал, потому что проспал и вынужден был бежать до станции. Когда он заскочил в вагон, дверь за Клодом и Уэнделлом уже закрылась.

Клод, как истый британец, неприязненно оглядел непрошеного попутчика, и тут же перестал его замечать. Однако Уэнделл застыл на месте. Он загипнотизированно смотрел на Билла, как кролик — на змею, и отвел взгляд только тогда, когда Уэйд-Пиготт возобновил монолог.

— Таких, как Генри, поискать, — объявил он, и Уэнделл с усилием поддакнул. Мысли его были в смятении, сердце грозило выскочить из груди. Никогда он не был так близок к припадку истерии, которыми, по уверению Келли, страдал. Сквозь мерцающий туман он видел двух Клодов Уэйд-Пиготтов, хотя и одного было более чем достаточно.

— Мне жаль Генри, — сказал Клод.

— Неужели? — сказал Уэнделл.

— Да, Стикни, мне его жаль.

— Неужели?

— Вы, наверное, заметили по состоянию его дома, — продолжал Клод, набирая обороты, — что он крепко сидит на мели. Началось с одного его предка в девятнадцатом веке, который швырялся деньгами, как пьяный матрос — напомните, чтобы я рассказал про жену викария и пьяного матроса, — потом другие пускались в неудачные биржевые спекуляции. Короче, Генри унаследовал только этот кошмарный дом и кучу фамильных ценностей. Я все время говорю: «Да продай ты их».

Уэнделл тяжело сглотнул.

— Я думал, это незаконно.

— Но провернуть можно.

— Однако за это сажают в тюрьму.

— Не сажают, если все правильно обстряпать. Я знаю одного человека, которому это удалось. Само собой, я не буду называть имен, но у этого типа — назовем его Смит — старый дом в Шропшире, который ломится от фамильных ценностей. Историческое место. Люди со всего мира съезжаются на него посмотреть, особенно американцы. Так вот, один американец, миллионер, приехал погостить на выходные, а после его отъезда Смита осенило. Он продал эти ценности за приличную сумму надежному посреднику, который точно не проболтается, а когда попечители обнаружили пропажу, сказал: «Да, я сам заметил, что их нет. Куда же они могли подеваться? Не иначе, как их свистнул тот американский миллионер». Разумеется, он доподлинно знал, что американец уже в Штатах и ему ничего не грозит. Не думаю, что попечители ему поверили, но поделать они ничего не могли. Теперь Смит живет и радуется. Резкую перемену в своих финансах он объяснил тем, что в последнее время несколько раз выигрывал на бегах. Отлично придумано, а?

Уэнделл не отвечал. Он поглядел в противоположный угол и с интересом заметил, что сыщик, вытащив записную книжку, принялся в ней строчить. Писатель остается писателем, даже если жизнь беспросветна. Билл торопился записать на табличках многообещающий сюжет, пока услышанное еще свежо в памяти. Он не сомневался, что из этого можно состряпать книгу, которую Бринсли Меривезер без труда сумеет продать кому-нибудь из своих дружков в американском издательском мире.

— Но я обещал про жену викария и пьяного матроса, — сказал Клод Уэйд-Пиготт, возвращаясь к более важной теме.

3

Пока на линии фронта происходили все эти волнующие события, в тылу царило умиротворение. Генри и Келли, хоть и были без сил после всех попыток унять страхи Уэнделла и вдохнуть в него боевой дух, чувствовали теперь то блаженное облегчение, которое испытывает большое начальство, без накладок спустив на воду линкор. Или, возможно, правильнее сравнить их с родителями, которые, подавив все попытки чада вырваться на волю, благополучно доставили его на эстраду сельского праздника — продекламировать «Сегодня вечернего звона не будет».[119] «Сегодня вечернего звона не будет» — стихотворение американской поэтессы и писательницы Роз ХартвикТорп (1850–1939). На перроне им по временам казалось, что Уэнделл вот-вот на крыльях голубки умчится в «Жука и Клен» за новой порцией подкрепляющего пива. Теперь, думали они, все хорошо. Уэнделл в поезде. Самое трудное — взять первый барьер.

Только Алджи вносил диссонанс в общую радость. Не желая огорчать Келли выпадами в адрес ее родственника по мужу, он излил свои сомнения Генри. Алджи сказал, что совсем недолго знаком с Уэнделлом Стикни, но уже успел составить о нем определенное мнение. Нелепо ждать, что человек в таком состоянии рассудка сумеет довезти до банка французское пресс-папье восемнадцатого века. Генри, который не любил, когда развенчивают его мечты, велел Алджи не болтать чепухи. В ответ Алджи посоветовал ему подождать. Вот подожди, сказал он, и в подтверждение своих слов привел историю про Уэнделла и авторучку. На человека, который не в силах отличить авторучку от сигары, заметил Алджи, нельзя полагаться безоговорочно.

Долго ждать Генри не пришлось. День еще не начал клониться к вечеру, когда к дверям Эшби-холла подъехало такси, и вышел Уэнделл Стикни в более плачевном состоянии, чем несколько часов назад. Глаза у него были стеклянные, дыхание — затрудненное, и выглядел он так, будто его пропустили через какую-то машину. Так, верно, именно пришел гонец,[120] Так, верно, именно пришел гонец… — В. Шекспир. «Король Генри IV», часть вторая, акт 1, сцена 1, пер. Б. Пастернака. сказать Приаму о пожаре Трои, так бледен был, растерян и убит, думал, надо полагать, таксист.

— Алджи, — сказал Генри чуть позже, подходя к гамаку, в котором лежал племянник, и тычком в бок пробуждая его от целебного сна. — Ты был прав.

Алджи сел, протер глаза и собрался слушать.

— Прав, говоришь? В каком смысле прав? Насчет Стикни?

— Да. Он вернулся. Не справился.

Алджи открыл рот, но тут же захлопнул его, не сказав: «Я же говорил». Он видел, что Генри по-настоящему расстроен, и не хотел сыпать соль на свежую рану.

— Провалил операцию?

— Полностью.

— Расскажи мне все своими словами, не пропуская ни одной подробности, даже самой мелкой, — потребовал Алджи.

Генри на мгновение мрачно задумался.

— Ну, ты видел, как мы выходили сегодня утром. Он был в панике.

— Дрожал, как осиновый лист, если я правильно помню.

— На вокзале стало еще хуже. Он все ныл, что сыщик следит за каждым его шагом. Я уж думал, мы не сможем посадить его в поезд. По счастью, подвернулся мой друг, и они поехали вместе. Заметь, Алджи, они сели в купе вдвоем. Больше никого там не было. Мы это видели отчетливо. И все же Стикни торжественно клянется, что почти в самом начале пути поднял глаза и увидел в противоположном углу своего сыщика.

Алджи покусал губы.

— Мне это не нравится.

— Стикни тоже не понравилось.

— Мне кажется, у врачей это как-то зовется. Интересно было бы заглянуть в историю его болезни.

— Маниакальный бред, конечно.

— Без сомнения. Иногда они слышат голоса.

— Когда рядом Уэйд-Пиготт, ничьих голосов не слышно.

— Это друг, о котором ты говорил?

— Да. Любитель анекдотов. Живет по ту сторону долины.

— Он тоже наблюдал фантом?

— Не знаю.

— Вероятно, галлюцинация была незрима для всех, кроме Стикни. И что потом?

— Уэйд-Пиготт начал рассказывать о своем знакомом, который продал фамильные ценности, а попечителям объявил, будто их украл гостивший у него американский миллионер.

— Неудачная тема для. разговора. И как бесплотный дух это воспринял?

— Вот тут-то Стикни едва не отдал концы. Он говорит, что сыщик вынул блокнот и записал весь рассказ, чтобы предъявить потом в качестве улики. Говорит, его прямо-таки сковал мороз.

— Неудивительно, когда у человека совесть горит, как солнечный ожог, и от этого всякие нехорошие раздумья. Что Шекспир сказал про раздумья?[121] Что там Шекспир говорит про раздумья — Алджи пытается вспомнить монолог Гамлета — «так трусами нас делает раздумье» («Гамлет», 3, 1, пер. М.Лозинского). Чего-то они там делают, Шекспир сказал, только у меня сейчас из головы вылетело.

— В конце концов они приехали на вокзал Виктория.

— Фантазм по-прежнему был с ними?

— Так говорит Стикни. Он говорит, что сыщик сидел в купе до самого Лондона, курил трубку и смотрел в окно. На вокзале Виктория их пути вроде бы разошлись. Стикни надо было в Олдвич, где у него банк, Уэйд-Пиготту — в «Савой», и они решили поехать на метро. Стикни говорит, что внимательно приглядывался, но не видел никаких признаков сыщика. В «Савое» они с Уэйд-Пиготтом выпили по рюмке, и Стикни пошел в банк. И вот тут-то, по его словам, вновь появился Призрак.

— В банке?

— В банке. Стикни сказал, что хотел бы поговорить с управляющим, и его попросили подождать. Он сел ждать, и тут из кабинета управляющего вышел Призрак.

— Наверняка просил деньги вперед.

— Это доконало Стикни. Он пулей вылетел за дверь, прихватив с собой пресс-папье, и бежал до самой стоянки такси. Теперь лежит в темной спальне с холодным компрессом на лбу. Что ты об этом думаешь? Должен сказать, что это происходит не в первый раз. Только вчера ночью он клялся и божился, что видел сыщика на лужайке. Келли вышла проверить и, разумеется, никого не обнаружила. Мне кажется, он не в себе.

Алджи кивнул.

— Разумеется, не в себе. Судя по тому, что ты рассказал, он может войти в любую психушку страны, и ему отведут королевскую палату. Что ж, это показывает, как глупо было отступать от первоначального плана, чтобы я отнес пресс-папье на почту. Если ты сумеешь изъять его у Стикни, я прямо сейчас и схожу. Жара изнуряющая, и я надеялся еще подремать, но, когда надо постоять за команду, Алджернон Мартин не считается с собой.

Читать далее

Добавить комментарий

Нецензурные выражения и дубли удаляются автоматически. Избегайте повторов, наш робот обожает их сжирать. правила

Скрыть