Гарнитура: Тип 1 Тип 2 Тип 3 Тип 4 Тип 5 Тип 6 Тип 7 Тип 8
Размер: A A A A A A

Онлайн чтение книги Наши знакомые
10. С Новым счастьем!

— Шли бы вы! — сказала ей дежурная по комбинату, толстенькая Дуся. — Право, ей-богу, шли бы, Новый год на носу.

Но она еще разбиралась с делами, морща переносицу, как Женя, щелкала на счетах. Не сходилась детская питательная мука, эти семнадцать килограммов совсем ее замучили. Звук костяшек напомнил ей почему-то Пал Палыча, и она подумала о том, что он нынче делает, как и где будет встречать Новый год, и на мгновение ей стало жалко его. Тут вдруг отыскались шестнадцать килограммов — накладная приклеилась к другому счету. Не хватало только одного килограмма.

— Антонина Никодимовна! — сказала Дуся. — Ну просто даже удивительно. Двадцать минут двенадцатого.

Не торопясь, Антонина вышла.

Идти было приятно: весь день немножко таяло, а сейчас хватил легкий морозец — низкий снег покрылся настом, и было хорошо проламывать каблуками этот наст, чувствовать холодок забирающегося в туфли снега и слушать нежный, едва уловимый звонкий хруст.

Она медленно поднялась по лестнице, лениво позвонила и, спрятав по своей манере подбородок в воротник накинутого на плечи пальто, стала постукивать подошвами, чтобы согрелись ноги.

Никто не отворял, хотя за дверьми и слышалась возня, приглушенный смех и даже ясно раздался голос Жени: «Это несносно, вы ставите его в глупое положение!»

«Кого это „его“»? — с досадой подумала Антонина и позвонила длинно, сердито еще раз. Опять в передней завозились, и опять никто не открыл. Тогда она постучала кулаками, крикнула: «Слышу, слышу, открывайте, довольно!» Тотчас же к двери кто-то подошел изнутри. Она нетерпеливо дернула ручку, в передней сказали спокойно: «Да, сейчас!» — и дверь отворилась.

В первую секунду она не узнала Альтуса, так он загорел и так парадно выглядел в новой, щегольской гимнастерке, тщательно выбритый, гладко причесанный, но вдруг поняла — Альтус! — и почувствовала, что страшно, катастрофически краснеет, и не оттого, что увидела Альтуса, а оттого, что поняла скрытый смысл всего давешнего шума и смеха в передней.

— Здравствуйте! — сказал Альтус, серьезно и пристально глядя на нее и протягивая ей руку.

— Здравствуйте! — ответила она и почувствовала, какая у него сухая, горячая, крепкая ладонь.

Сбросив пальто и тщетно стараясь побороть внезапно сковавшую ее робость (ей очень хотелось убежать к себе), Антонина вошла в столовую. Знакомый моряк Родион Мефодьевич был тоже здесь, и с ним еще был высокий светловолосый, с яркими искрами в зрачках военный летчик, который назвал себя Устименко и тоже сильно пожал Антонине руку. Тут, в столовой, все было нарядно — и раздвинутый стол, и Женя, и Закс в новом костюме, и даже Сидоров, успевший побриться и, конечно, порезавшийся, с кусочками наклеенной на подбородок бумаги.

— Ох, как шикарно! — сказала Антонина для того, чтобы что-нибудь сказать, и услышала, как за ее спиной в комнату вошел Альтус.

— Он таких вин привез, просто ужас, — сказала Женя запыхавшимся голосом и крикнула: — Сема!

Сема явился в фартуке, взятом у Поли, — он жарил на кухне котлеты. Он кивнул Антонине и, выслушав Женю, опять ушел. Женя уставилась на Антонину.

— Ты что же, матушка, — с ужасом в голосе сказала она, — совсем спятила? Так замарашкой и за стол сядешь? Сейчас же переодеваться! Двадцать минут в твоем распоряжении.

Антонина покорно повернулась и, опустив глаза, чтобы не покраснеть еще раз (Альтус стоял за ее спиною), пошла к себе. В своей комнате она открыла шкаф и стала думать, что бы надеть, но надевать было совсем нечего, ни одного стоящего платья у нее не было. Ей сделалось грустно — переодеться уже хотелось, из столовой слышались веселые, возбужденные голоса, там все были нарядны, даже Сидоров надел воротничок и повязал галстук, а ей оказалось совсем нечего надеть. Тогда она приоткрыла дверь и позвала Женю. Женя застала ее совершенно убитой — она стояла у шкафа в белье, тоненькая, бледная, с блестящими глазами, и молчала.

— Ну, что такое? — спросила Женя и подошла ближе. — Что ты, Тосенька?

— Мне нечего надеть, — сказала Антонина шепотом.

— То есть как «нечего»?

— Ну, по-русски говорю — нечего, — уже зло сказала Антонина.

— Совсем нечего?

— Совсем. Что есть — в стирке, а остальное… — она безнадежно махнула рукой и отвернулась.

— Это просто бог знает что, — сказала Женя и обозлилась. — Твои штучки! — крикнула она. — Твоя распродажа дурацкая.

Антонина молчала.

— Это подло, — сказала Женя плачущим голосом, — это не по-товарищески — не подумать о встрече Нового года.

Антонина все молчала, отвернувшись и царапая ногтем дверцу шкафа.

— Тоська! — сказала Женя. — Нашла!

И умчалась.

Через минуту она прибежала с электрическим утюгом в одной руке и с чем-то белым, огромным — в другой.

— Это мое самое любименькое, летнее, — нежно и торопливо говорила она. — Тоська, ты не думай, оно длинное, и, главное, его выпустить можно, только скорее, скорее, — на ножницы, пори, видишь, тут рюши, воланы, оно чудесное платьице, я тебе сейчас светлые чулки принесу.

Она вновь умчалась и вбежала со словами о том, что осталось только девять минут. Антонина быстро и ловко, закусив нижнюю губу, распарывала подол платья.

— Утюг уже горячий, — тараторила Женя, — давай ногу, я тебе чулок надену. Давай другую ногу. Где у тебя светлые туфли?

— В правом нижнем ящике.

— Ничего тут нет.

— Ну, значит, в левом.

— В левом, в левом, в левом… Господи, где левый и где правый..

— Да ну, вот правый…

— Да, да…

Надев на Антонину туфли, она потащила ее вместе с платьем к столу, и, пока Антонина приметывала подол, Женя уже гладила рукава.

— Ах ты, дуся моя, — говорила она, поправляя на ней рюши и воланы, — если бы ты только знала, как к тебе это идет! И ничего, что летнее, мужики — дураки, они не понимают. Ну-ка, я тебе здесь еще прихвачу, чуть широковато. Волосы пока поправь на левом виске. И брови причеши — они у тебя торчат. Ну как, ловко? — спрашивала она, в последний раз обдергивая платье. — Не тянет нигде? Ну-ка, руку подыми! Если бы мне такие руки, как у тебя! Теперь опусти! Теперь пройдись. Очень хорошо, отлично, просто сказка. Ну, я побежала, а ты сейчас же приходи, моментально. Еще зайди ко мне, надушись, только не «Душистым горошком», а «Совушкой», — нехорошо, если мы обе будем одинаково пахнуть. Утюг выключи, не забудь! — крикнула она уже из передней.

Когда Антонина наконец окончательно оделась и вышла в столовую, было уже без минуты двенадцать и все стояли вокруг стола со стаканами в руках. Она остановилась у двери, не зная, куда сесть, потому что свободный стул был только возле Альтуса, а ей было неловко с Альтусом, но Женя закричала: «Тоська, вот там, рядом с Лешей!» — и она подошла к столу и нерешительно взялась за спинку. Альтус тотчас же к ней повернулся и протянул стакан с темным, маслянистым вином. В эту минуту отчаянно затрещал будильник, и все стали чокаться.

— С Новым годом! — крикнула Женя, — До конца, пейте вино до конца!

Антонина пила и чувствовала, что вино необычайно вкусное, кисловато-терпкое и крепкое.

— До конца, до конца, — сказал рядом Альтус, и она услышала и поняла, что все уже выпили и смотрят на нее.

— Уф, — вздохнула она и стукнула стаканом об стол, — как вкусно.

Она стала есть какую-то закуску, тотчас же отодвинула ее от себя и подвинула другую, но поленилась есть и первый раз взглянула на Альтуса открыто — на его темное лицо и светлые, совсем выгоревшие волосы. Он почувствовал ее взгляд и повернулся к ней, вежливо улыбаясь.

— Вам что-нибудь нужно? — спросил он.

— Нет, — сказала она спокойно, — ничего не нужно.

И деловито съела большую котлету.

— За учителя! — сказала Антонина. — За милого моего учителя.

И, обратившись к военному моряку, объяснила:

— Он мою малограмотность ликвидирует, этот человек. Закс его фамилия.

— А вы и учитесь? — спросил Родион Мефодьевич.

— Обязательно! — хмелея от выпитого вина, ответила Антонина. — Непременно. Иначе меня с работы выгонят, понятно? А человек должен работать…

Родион Мефодьевич почему-то грустно взглянул на Антонину, а его сосед, летчик, произнес с мягким украинским акцентом:

— Вы на кого учиться собираетесь?

— На врача!

— У меня сын тоже на врача собирается! — сказал летчик, и Антонина заметила в голосе его милую нотку гордости. — Хорошее дело докторское, замечательное. Я, случилось, упал, думал — гроб, а доктора ваши починили.

— Какие же мои, — смеясь, сказала Антонина. — Я еще никакой не доктор, я только собираюсь и, наверное, провалюсь.

— Нет, вы доктор! — настойчиво возразил летчик. — Вы именно что доктор. Верно, Родион Мефодьевич?

Ответа Степанова Антонина не расслышала, потому что началось в то время застолье, когда каждый говорит сам по себе и в ответах не очень нуждается. Закс принес из передней гитару и запел:

Когда б имел златые горы

И реки, полные вина…

Но гитару у него отобрали, и Родион Мефодьевич, легко перебирая струны, щурясь на Женю, начал:

Вот мчится тройка почтовая

По Волге-матушке зимой…

— Славно как! — сказала Антонина как бы сама себе, но в то же время и Альтусу. — Удивительно славно!

— Да, люди хорошие, — спокойно ответил он. — Это старые мои дружки — и Устименко, и Степанов…

— Какой-то другой мир…

— Что? — не понял он.

Но тотчас же согласился:

— Да, вы правы, это другой мир.

— Вы о чем? — спросила она.

— А вы?

Он взглянул на нее в упор, таким взглядом, как много лет назад на Гороховой, и ей сделалось как-то особенно весело, словно она съезжала на салазках с горы.

— Вы же знаете, о чем я, — сказала Антонина. — Но того мира больше нет. Есть только этот…

— Если бы! — с грустной усмешкой произнес Альтус. — Каждому, который живет в этом мире, кажется, что того больше нет. А он, к сожалению, есть.

— И вы с ним имеете дело?

— Имею. Черт бы его подрал! — довольно грубо сказал он.

— Знаете что? — предложила Антонина. — Давайте не говорить про грустное, про подлое и вообще про дрянь. Давайте говорить про хорошее.

И засмеялась.

— Что вы?

— Ничего. Вино уж очень пьяное. Так и подкашивает, — старательно выговорила она, — так и кружит голову. Наверное, это вино очень дорогое?

Альтус внимательно смотрел на Антонину, немного исподлобья — вежливо и сочувственно.

— Да, — согласился он, — это чрезвычайно дорогое вино. Мне его подарили.

— То есть, значит, дешевое. Бесплатное!

— Дорогое! — сурово повторил он. — Бесценное. — И сказал через стол: — Родион! Вот Антонина Никодимовна считает, что это вино — дешевое…

Степанов зажал ладонью струны гитары и покачал головой.

— Ничего я не понимаю! — воскликнула Антонина. — Ну ничегошеньки.

А Степанов уже пел:

Ко славе страстию дыша,

В стране суровой и угрюмой,

На диком бреге Иртыша

Сидел Ермак, объятый думой…

— Послушайте, — сказала Антонина, — что вы делаете там в вечных ваших командировках?

— Работаю! — ответил Альтус.

— А какая у вас работа?

— Разная.

— Выпьем за разную работу!

— Выпьем.

— Вот вы пьете и не пьянеете, а я совершенно пьяная.

Она взяла бутылку и налила ему и себе.

Родион Мефодьевич пел сильно и печально:

Тяжелый панцирь — дар царя —

Стал гибели его виною,

И в бурны волны Иртыша

Он погрузил на дно героя…

Сема, Закс, Женя, Сидоров, Устименко подтягивали. Было жаль Ермака, и в то же время Антонина испытывала счастье.

— Буду пить! — упрямо сказала она. — Мне прекрасно. А вам… Вам?

И вновь взялась за бутылку.

— Тоська! — крикнула Женя. — Знай меру!

Но Антонина ничего не слышала, кроме песни:

Вдали чуть слышно гром гремел,

Но Ермака уже не стало…

— И вам тоже приходится бывать в переделках? — спросила она Альтуса и, не дождавшись ответа, воскликнула: — Какие удивительные слова здесь, в песне: «И мы не праздно в мире жили!» Самое главное — жить не праздно, да?

Он молча кивнул.

— Вы не праздно! — сказала она, глядя ему в глаза. — Все, которые здесь, — не праздно! И это самое прекрасное!

Потом она велела ему повести ее — пройтись. Он покорно и вежливо согласился. В передней Альтус разыскал ее пальто и накинул на плечи. Потом надел свою шинель.

— Теперь платок! — Наслаждаясь своей властью над ним, этой кратковременной и чудесной властью, она строго велела: — Ах, да на сундуке вон там, какой вы, право, бестолковый. Неужели не видите?

— Этот?

— Нет, не этот! — крикнула она, хотя платок был именно «этот», а другой был Жени. — Вот, рядом, серый! Вы растяпа! — с наслаждением произнесла она. — И у вас руки как крюки! Просто невыносимо!

И пошла вперед, тяжело дыша. Возле дома он взял ее под руку. Все было чисто и бело кругом — снежный наст, заиндевелые, легкие ветви молодых деревьев, искры на снегу.

— Не надо меня под руку! — сказала она. — Под руку совсем уж ни при чем…

— Но вы поскользнетесь!

— Ах, вот что! — сказала она. — Тут, оказывается, забота о человеке.

— Обязательно! — подтвердил Альтус.

Она остановилась и засмеялась, закинув голову. Он смотрел ей в глаза и улыбался. Какие у него твердые губы, наверное, у этого человека. И рука какая сильная.

— Если бы от меня не пахло вином, — сказала Антонина, — то я показала бы вам наш комбинат. «И мы не праздно в мире жили!» Понимаете?

И опять засмеялась. Он все смотрел на нее непонятным взглядом. Какие-то тени бежали по его смуглым щекам.

— Удивительно хорошо! — сказала она со вздохом.

— Да, хорошо.

— Вы правду говорите?

— А зачем же мне говорить вам неправду?

— Тогда пойдем дальше!

Страшась того, что происходило в ней первый раз в ее жизни, она взяла Альтуса за кончики пальцев и повела за собой — немного сзади.

— Это наш массив, — говорила она, — видите? Вот это столовая. А вон там, далеко, мой комбинат.

Теперь остановился Альтус, но она все тянула его за пальцы и болтала без умолку.

— Не надо, — сказал он, — не говорите столько.

И, взяв ее под руку, медленно пошел назад.

— Да, да, — сказала она, — я знаю, что не надо.

— Вы очень пьяны? — спросил он.

— Нет, — живо и быстро сказала она, — вы же видите, я уже трезвею…

Она улыбнулась ему робко и прямо.

— Что-то происходит, — сказала она, — да?

— Вероятно, — серьезно сказал он.

И вдруг, легко и спокойно наклонившись, дотронулся щекою до ее волос на виске.

— Заиндевели, — сказал он, — совсем белые.

— Правда? — спросила она, точно речь шла о другом.

— Разумеется.

Они долго ходили по аллейкам молодого парка. Потом сидели на скамеечке и опять ходили, изредка переговариваясь, больше молча. Альтус все на нее поглядывал.

— Что вы смотрите? — спросила она.

— Я?

— Вы! А кто же еще другой?

— Вы же сами давеча сказали, будто что-то происходит, — неуверенно произнес он. — Или уже все миновало?

— Нет! — тревожно и беспокойно сказала она. — Нет. Но только пойдемте, знаете, пожалуйста, теперь пойдемте…

— Разумеется, — поспешно и виновато согласился Альтус. — Вы, наверное, застыли на морозе…

Молча они прошли несколько шагов, потом он остановился, чтобы закурить. Его шинель была расстегнута, искры летели на сукно гимнастерки.

— Осторожнее, — посоветовала Антонина. — Потушите, прогорит…

Они дошли до парадной и поднялись на две ступеньки.

— Ну вот, — сказал Альтус, — я пойду.

— Уже?

— Да, пора.

— Но ваши товарищи еще сидят у Сидоровых.

— Ничего, они большие мальчики, доберутся сами.

Она молчала. Он сделался опять холодновато-вежливым, только в глазах его появилось что-то растерянное.

— Ну, до свиданья! — сказала Антонина. — А то, может быть, зайдете, выпьете еще чаю…

— Нет, пора, рано вставать завтра.

— И мне.

— А вам-то зачем?

— Наш комбинат работает без выходных.

— Вот видите, — думая о чем-то своем, сказал он. — Следовательно, и вам пора спать.

— Да, — сказала она. — И мне.

Он пожал ее руку, застегнул шинель на крючки, коротко вздохнул и ушел. А она вовсе не ложилась спать в эту ночь. Вернувшись домой, долго и азартно играла в дурака с Родионом Мефодьевичем, Щупаком, Заксом, пила чай, особенно как-то смеялась, а потом ушла к себе и до восьми часов проходила по комнате, кутаясь в платок и старательно собираясь с мыслями. Потом надела старенькое платье и пошла на комбинат.

Было еще совсем темно и очень неуютно: крупными хлопьями косо летел снег, белые деревья нахохлились, менялся ветер, делалось сыро и мозгло. Почти у самого комбината она увидела высокую фигуру, запорошенную снегом. Человек вышел из-за угла и направился ей навстречу — нетвердо, точно бы приседая. В это время рядом — на мыловаренном — низко и глухо, словно предупреждая об опасности, завыл гудок. Антонине стало страшно, она узнала человека, это был Пал Палыч — пьяный, с тростью. Он протянул ей руку, но она своей не дала.

— Что вы? — дрогнувшим голосом спросила она.

— С Новым годом, Тонечка, — сказал он ровно и сдержанно, — с новым счастьем. Помните, как мы с вами встречали Новый год?

— Не помню, — ответила она, — пустите меня, мне идти нужно.

Вновь завыл гудок, но теперь на другом заводе. По тротуарам массива быстро шли люди, порою хлопали парадные. Гудок все выл — тревожно, как казалось ей.

— Пустите, — повторила она, — мне вас страшно.

Он смотрел на нее, склонив голову набок. Даже за обшлагами его пальто был снег.

— Вы меня тогда пожалели, — сказал он, — помните, когда я напился? Я в жалость не верю, она мне смешна, никто меня в жизни не жалел. Но теперь пожалейте вы еще раз…

— Это противно, — сказала она, — зачем вы тут ходите?

Гудок все выл.

— Не можете пожалеть? — спросил он.

— Я себя жалею, — сказала она, — неужели вы не понимаете? — В ее голосе послышались слезы. — Оставьте меня в покое, я вас прошу. Оставьте! — воскликнула она. — Мне не нужно вас помнить, я не люблю вас. Зачем вы тут? Мне страшно, что вы тут. Не смейте сюда приходить, — внезапно успокоившись, почти грозно сказала она, — я запрещаю вам. Ходит тут, бродит с палкой! «Пожалеть»! Чтобы вы опять избили меня? Нет, хватит…

— Я вас этой ночью встретил, — сказал он. — С военным. Подыскали себе подходящего?

— Ну и подыскала! — с бешенством произнесла Антонина. — Да, подыскала! А вам какое дело?

И, обойдя Пал Палыча, как будто он был вещью, побежала к комбинату. Она чувствовала, что он смотрит ей вслед, и словно бы мороз струился по ее спине.

— С новым счастьем! — хрипло крикнул он ей вслед. — Слышишь, Тоська?

— Слышу! — резко обернувшись, ответила она. — Слышу! Да, я счастлива! А вы уходите отсюда, нечего вам тут быть, не боюсь я вас и никогда больше не испугаюсь!

Когда она вошла в очаг, передняя уже полна была матерей и ребятишек. Няни, еще сонные, раздевали сонных еще, розовых от снега и сна детей, хорошо и свежо пахло — снежком, ранним утром. Она вошла, сделала несколько шагов по передней. Все с ней здоровались — и матери, и няни, и отцы. Сердце у нее замерло, потом забилось. Никогда она не думала, что у нее столько знакомых. Она отвечала сейчас каждой, а с ней здоровались еще и еще, доброжелательно и приветливо ей улыбались, называли ее Антониной Никодимовной, что-то ей говорили; одна какая-то женщина с челкой, в мужском, видимо, тулупчике, подняла на руки девочку и сказала хорошим говорком:

— Вот она, меньшая-то моя, Антонина Никодимовна…

Сердце у нее билось так, что ей пришлось прижать к груди руку, она ответила женщине невпопад и почти убежала к себе в кабинетик, заперлась на задвижку и села, не в силах идти дальше, у самой двери на венский стул.

«Что ж это такое? — думала она одной и той же фразой. — Что ж это такое, что ж это такое? Почему, почему, почему?»

Да, она бывала у них у многих дома и толковала подолгу со многими из них, а у этой, с челочкой — ее зовут Лизаветой Ивановной, вспомнила она, — даже пила чай. И теперь…

Тут же ей представился Пал Палыч — весь в снегу, и ее охватила упрямая, решительная злоба. Она встала и начала ходить по кабинетику, прижимая к груди руки по старой своей манере.

— Вот вы чего желаете, — шептала она, — так нет же, нет! Не вы мне это дали, не вы и отнимете. И палку вашу я сломаю, и вас самих. Да, да, — шептала она, будто Пал Палыч стоял здесь же, — да, да. До чего вы меня довели? А теперь с палкой ходите? Теперь, когда со мной так все… когда все со мной здороваются, когда оказалось, что я могу, могу… я могу, — повторила она громко, — и не вы, не вы мне помешаете теперь. Никто мне не помешает, да, да, — опять шептала она, — а вас я трижды всех уничтожу, пока вы подымете свою палку. Поняли? — спросила она, как Сидоров. — Понятно вам это, товарищ?

Потом она побежала в ясли к Иерихонову, и тоже с ней там здоровались, как и в очаге, она уже была в белом халате и в косыночке, и ей говорили:

— Здравствуйте, товарищ заведующая.

«Да, я заведующая, — думала она гордо и весело, — это все я сама сделала, каждый камешек здесь я знаю, трогала его своими руками, каждую копейку выторговывала, каждая пеленка добыта мною».

И все ей казались милыми — и матери, и няни, и ясельная сестра-хозяйка, и волосатый, громкоголосый Иерихонов, стоящий у весов и диктующий сестре какие-то свои научные слова.

Но кончилось это тем, что Иерихонов дал ей добрую порцию брому с валерьяной и велел как следует успокоиться.

— Вас точно черти одолели, — говорил он, ласково глядя на нее, — это совсем не нужно…

Весь день она пробыла на ногах. К полудню у нее уже готов был список тех детей, которые были зачислены, но почему-то не пришли сегодня, и она в халате, накинув только пальто, пошла со списком по квартирам, из корпуса в корпус, из этажа на этаж. Она была возбуждена, весела и удивительно проста в обращении, она все улыбалась, и лукавые огоньки были в ее глазах. Она очень много знала всякого в жизни, умела не осуждать и не презирать, умела помочь, обсудить и выяснить. Везде садилась и толковала подолгу, не торопясь, не кончая разговора поспешными выводами, не говоря казенных слов.

И на всем, на каждой семье она чему-нибудь да училась сама. Потом вечером она открывала дневник и кропотливо записывала все интересное, что было за день, а интересного всегда бывало так много, что теперь у нее завелось даже обыкновение ежедневно, когда кончалась всякая работа, заходить к Сидорову и рассказывать ему то, что, по ее мнению, было интересно и ему. И чем дальше, тем длиннее становились эти разговоры, и больше Сидоров расспрашивал, а иногда сам забегал к ней на комбинат, облачался в короткий халатик и ходил по комнатам, опасливо глядя под ноги, как бы на кого-нибудь не наступить.

Как-то в середине января Женя ей сказала, что Альтус звонил по телефону, — сегодня он уезжает опять, и неплохо бы проводить.

— Да? — сказала Антонина. — Ну что же!

Но ей сделалось жарко, и она поскорее ушла на комбинат, чтобы не попадаться Жене на глаза. Через час ей Женя позвонила.

— Так ты поедешь?

— А это обязательно? — спросила Антонина как можно более равнодушным голосом.

— Конечно, не обязательно.

— Мне бы хотелось сегодня вечером поработать с Иерихоновым, — сказала Антонина, — у нас кое-какие дела накопились.

— Ну, как знаешь, — сказала Женя, — мне, в конце концов, все равно.

Антонина молчала.

— Ты слушаешь? — спросила Женя.

— Да.

— Не глупи, Тоська, поедем, проводим. Воздухом подышишь.

— Ах, ну ладно, — сказала Антонина, — ведь ты непременно должна на своем поставить.

— Должна, — засмеялась Женя.

— Тогда зайдите за мной, я буду у себя.

— Уж зайдем.

Вечером в окно ее кабинетика кто-то постучал прутом. Она оделась и вышла. На крыльце стояли Закс и Сема. Сидоров сидел боком на седле мотоцикла. Женя бросалась снежками. В Антонину тоже попал снежок, и холодное насыпалось ей за воротник. Она спрыгнула с крыльца, схватила в руки снегу и сунула Жене за воротник.

— Ну, девочки, хватит! — крикнул Сидоров. — Давайте тянуть жребий.

Это было такое правило — тянуть жребий на право езды в коляске мотоцикла. Тянули особо Женя и Антонина — на коляску, и особо Закс и Сема — кому ехать на багажнике.

— Я вообще от багажника отказываюсь, — сказал Сема, — меня тошнит, когда я на багажнике еду. И Закса тошнит, только он скрывает. Мы все едем на трамвае.

Отошел и продекламировал:

Я люблю вас, моя сероглазочка,

Золотая ошибка моя,

Вы вечерняя жуткая сказочка,

Вы цветок из картины Гойя.

Обломанную спичку вытянула Антонина.

— А вы на трамвайчике, — сказала она, садясь, — на трамвайчике, как зайчики. Да?

Альтуса еще не было, когда они приехали на вокзал. Было условлено встретиться у книжного киоска.

— Ваня, откуда у тебя мотоциклет? — спросила Антонина.

Он искоса на нее взглянул.

— Какие-то слухи ходят, — сказала Антонина, — это правда или нет?

— Что «правда»?

— Да все.

— Все вранье, — сказал он. — Брешут почем зря.

— А что тогда правда?

— Привязалась. Пойдем, я тебе конфетку куплю, хочешь?

— Хочу. Какую?

— Соевую. Новое изобретение. Почти совсем, совершенно вроде шоколад. И недорого, нам по средствам. Можешь угощаться.

Они сели в буфете. Сидоров снял с головы шлем, волосы у него торчали смешными хохолками…

— Оказывается, некто Щупак тоже не без вас на массиве очутился, — сказала Антонина и хихикнула, вспомнив историю со стаканом воды и с любовью без черемухи.

— Чего ты? — спросил Сидоров.

Он всегда завидовал, когда смеялись без него.

— А все-таки откуда этот мотоциклет?

— Подарили! — ответил Сидоров. — Премировали. Вот поработайте с наше, тогда и вам вдруг подарят.

И он сделал вид, что подкрутил усы.

Альтус уже ждал их у киоска. Он был, как тогда, в шинели и в фуражке, а вместо вещей у него был мешок, какой носят альпинисты.

— Опять едете? — сказала Антонина, чтобы только не молчать.

— Так точно.

Сидоров с ним заговорил. Она купила газету, надо было чем-нибудь заняться. Порою она поглядывала на Альтуса. Он был гладко выбрит, загар немного сошел с его лица. Он курил трубку и посмеивался, слушая Сидорова. Потом обернулся к ней, а Сидоров ушел посмотреть мотоцикл.

— Вас можно звать Туся, — сказал он серьезно и неожиданно, — вероятно, когда вы были маленькой, вас так называли?

— Нет, — сказала она, растерявшись и не понимая, серьезно он или нет, — меня никогда так не звали.

— Да?

— Да.

Он смотрел на нее внимательно, не отрываясь.

— Ну, как вам живется? — спросил он. — Что у вас нового?

— Да так, ничего… Вот комбинат наш…

— Я слышал.

— От кого?

— От вас самих. Вы мне даже хотели его показать.

— Я была, кажется, пьяна…

— И от Родиона Мефодьевича. От Жени тоже.

Опять пришлось замолчать. Сидорова все не было. Антонина посмотрела вдоль перрона — нет, не видно.

— Они сейчас все приедут, — сказала Антонина, как бы извиняясь, — мы ведь ехали на мотоцикле, а они трамваем. Трамвай, наверное, плетется.

— Да, бывает, что и плетется, — согласился Альтус.

— Вы теперь не скоро приедете?

— Не скоро.

Он улыбнулся своими твердыми губами.

— Почему вы улыбаетесь?

— Что-то происходит! — сказал он. — Вам не кажется? Я почувствовал, что мне теперь не безразлично, когда я приеду опять сюда.

Антонина едва заметно порозовела. Он смотрел на нее не отрываясь, глаза у него были серьезные, тревожные.

— Помните, как вы хотели мне комбинат ваш показать, или не помните? — спросил он.

Она кивнула. Ей было страшно того неведомого, что происходило с ней, было страшно унизиться, наболтать лишнего, оказаться смешной и жалкой. Губы ее дрогнули, она с силой стиснула руки в карманах и с трудом произнесла:

— Я помню. Я, правда, все помню. И… что у меня заиндевели волосы — тоже помню…

Альтус внезапно и густо покраснел, словно мальчишка. Густой румянец залил его загорелое лицо.

«Господи, он же мальчик! Взрослый мальчик!» — подумала Антонина.

— Вот и наши! — задохнувшись, сказала она. Выражение досады промелькнуло в ее глазах.

Чуть позже приехал Степанов, потом все пошли на перрон и, как водится, долго и бессмысленно стояли у вагона. За две-три минуты примчался длинноногий летчик Устименко, и все они вместе отобрали Альтуса у Антонины. Но он все время поглядывал на нее и, когда пришло время прощаться, протиснулся именно к ней и сказал негромко, ей одной:

— До свидания, Туся. Я постараюсь поскорее приехать. В конце концов можно себе такое позволить.

Его лицо с мальчишески растерянным и недоумевающим взглядом было так близко, что она ощущала его дыхание. Но тотчас же поезд тронулся, и Альтус на ходу вскочил в вагон. Она не смотрела, отвернулась, слышала только все ускоряющийся стук колес и настойчиво-веселое вокзальное оживление.

— Ну, Тоська, — сказала Женя, — что ты? Муху проглотила?

Они вышли из вокзала все вместе.

Садясь в мотоцикл, Антонина сказала:

— Ваня, а вдруг бы ты меня, например, немножко покатал?

— А бензин чей? — спросил он.

— Твой.

— Так. И катать тебя надо быстро?

— Быстро, — ответила она, — очень быстро.

Глаза ее блестели.

— Хорошо, Ваня?

— Хорошо, Туся.

Он сел в седло и поставил ноги на педали.

— Я психолог, — сказал он, — не правда ли, Туся?

— Да, психолог.

— Но мне всегда были противны женщины, не умеющие скрывать свои чувства…

Он нажал стартер, дал газ и подергал опережение. «Харлей» обогнул площадь и понесся по Лиговке. Антонина закутала колени и подтянула к себе козырек, чтобы не так стегал ветер. Сидоров сидел на седле спокойно, прямо, широко раскинув руки на руле. Лицо его в очках-консервах и в шлеме было непохожим, незнакомым. Минут через десять они миновали «Путиловец» и вылетели в темную, глухую ночь. Все было смутно кругом, ветрено, снежно.

— Ну, берегись, Туся! — крикнул Сидоров, повернувшись к ней, и сразу переменил позу, — почти лег на руль. «Харлей» круто взвыл, ветер ударил с такой силой, что у Антонины перехватило дыхание, шоссе точно взвилось. В Урицке, в Володарской, Стрельне клаксон хрипел непрерывно. Она закрыла, глаза, зажала лицо ладонями.

— Сто! — крикнул Сидоров, дальше она не расслышала.

— Десять! — крикнул он опять.

Мотоцикл все время кренило, он шел ровно, порою что-то пело в нем…

Они вернулись домой в час ночи.

— Это обошлось мне в энное количество литров бензина, — сказал Сидоров, — эти капризы, ужасающие притом, нашей Т у с и.

— Ты знаешь, Тося, — вдруг вспомнила Женя, — по-моему, я тогда не поздравила тебя с Новым годом. Вы убежали гулять, и я не поспела. С Новым годом, Антонина Никодимовна, с новым счастьем!

— А что? Неплохо выразилась старуха. Примите и от меня, дорогая Туся!

Теперь Сидоров называл ее только Тусей, и Антонина не сердилась. У него выходило смешно, но чем-то похоже на Альтуса.

Читать далее

Добавить комментарий

Нецензурные выражения и дубли удаляются автоматически. Избегайте повторов, наш робот обожает их сжирать. правила

Скрыть